Текст книги "Возвращение странницы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vozvraschenie-strannicy-122949.jpg)
Автор книги: Патриция Вентворт
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Глава 4
Когда на следующий день Филипп вернулся домой, время приближалось уже к четырем. В холле его перехватила Милли Армитедж.
– Филипп… поди сюда… мне нужно с тобой поговорить.
– В чем дело?
Она держала его под руку, увлекая через холл к кабинету, расположенному симметрично, напротив Салона, по счастью, на довольно большом расстоянии. Как и большинство комнат под названием «кабинет», он редко посвящался ученым занятиям, но стены его были уставлены книгами и там царил приятный жилой дух, чему способствовали ржаво-красные шторы и глубокие кожаные кресла.
Когда дверь была закрыта, Филипп с любопытством посмотрел на свою тетю Милли. Он очень ее любил, но лучше бы она поскорее приступала к делу. Что-то определенно произошло, но вместо того чтобы приступить прямо к делу и выложить суть, она ходила вокруг да около.
– Мы пытались связаться с тобой, но нам сказали, что ты уже ушел из клуба.
– Да, Блэккетт попросил меня зайти к нему домой. В чем дело? Где Лин? Это ведь не имеет отношения к Лин?
– Нет.
Мысленно Милли Армитедж смятенно сказала сама себе: «Видишь, он сразу же подумал о ней. Он ее любит – он влюбляется с каждым днем сильнее. Какой теперь толк? Я злая женщина… О боже, что за неразбериха». Дрожащей рукой она потерла подбородок.
– Тетя Милли, что случилось? Кто-то умер?
Миссис Армитедж еле удержалась от того, чтобы сказать: «Хуже». С громадным усилием ей удалось только отчаянно покачать головой.
– Тогда что? – уже с некоторым нетерпением спросил он.
– Анна вернулась, – рубанула сплеча Милли Армитедж.
Они стояли возле письменного стола, близко друг к другу. У Филиппа через руку было перекинуто пальто, в руке – шляпа. Белокурый и высокий, как все Джослины, он отличался от типажа разве что более резкими чертами более вытянутого лица. Такие же темно-серые, как у Анны, глаза с четко очерченными, как и у нее, бровями – хотя там, где ее выгибались дугой, его были искривлены. Волосы же выжжены тунисским солнцем до льняного цвета. Через секунду он повернулся, бросил шляпу в кресло, перекинул пальто через спинку и мягко произнес:
– Ты не против повторить еще раз?
Милли Армитедж почувствовала, что вот-вот взорвется. Она повторила, разделяя слова, словно втолковывая ребенку:
– Анна – вернулась.
– Именно это я и услышал в первый раз, просто хотел удостовериться. Не откажешь ли в любезности сказать мне, что это значит?
– Филипп… перестань! Я не могу тебе рассказывать, когда ты так себя ведешь.
Его искривленные брови поползли вверх.
– Как?
– Бесчувственно. Она жива – она вернулась – она здесь.
Его голос впервые заскрежетал:
– Ты что, сошла с ума?
– Еще нет, но, наверное, скоро сойду.
– Анна мертва, – мягко произнес он. – Что заставляет тебя думать иначе?
– Анна! Она заявилась вчера вечером. Она здесь – она в салоне, с Линделл.
– Бред!
– Филипп, если ты будешь продолжать так разговаривать, я завизжу! Говорю тебе: она жива; говорю тебе: она в салоне, с Линделл.
– А я говорю тебе, что видел, как она умерла, и видел, как ее похоронили.
Милли Армитедж сдержала непроизвольную дрожь и сердито бросила:
– Что толку это говорить?
– Хочешь сказать, что я лгу?
– Она в салоне, с Линделл.
Филипп прошел к двери.
– Тогда, может, пойдем к ним?
– Подожди! Нет смысла так это воспринимать. Это произошло. Лучше дай мне сказать. Кто-то позвонил утром… вчера утром. Лин сказала тебе по телефону.
– И что?
– Это была Анна. Она тогда только что высадилась с рыболовецкого судна. Она не назвалась – только спросила, дома ли ты. Вчера вечером, примерно в половине девятого, она явилась. Это был страшный шок. Не удивляюсь, что ты отказываешься верить. Лин как раз перед этим смотрела на ее портрет кисти Эмори, и когда дверь открылась и она предстала перед нами, словно сошла с полотна – голубое платье, жемчуг, шуба, – это был страшнейший шок.
Он отвернулся от нее и открыл дверь.
– Анна мертва, тетя Милли. Пожалуй, мне бы хотелось взглянуть, кто там в салоне, с Лин.
Пересекая холл, оба молчали. Филипп открыл дверь и вошел в комнату. Сначала он увидел Лин, сидевшую на подлокотнике одного из больших кресел по левую сторону от камина. Она вскочила, и позади нее в кресле оказались голубое платье с портрета Эмори – платье с медового месяца Анны Джослин, а также украшающие это платье жемчуга Анны Джослин, кудрявые золотые локоны Анны Джослин, ее овальное лицо, темно-серые глаза, выгнутые дугой брови. Он стоял, глядя на все это бесконечно долго: никто из присутствующих не знал, сколько прошло времени, – затем приблизился, тихо и неторопливо.
– Прекрасная постановка, – произнес он. – Разрешите поздравить вас с вашим гримом и с вашим самообладанием, мисс Джойс.
Глава 5
Она поднялась со своего кресла и стояла, открыто глядя ему прямо в глаза.
– Филипп!
Он коротко кивнул.
– Филипп. Но вы не Анна – или, по крайней мере, не Анна Джослин. Я полагаю, Энни Джойс была тоже крещена как Анна.
– Филипп!
– Это нас ни к чему не приведет, не так ли? Могу я спросить, как вы надеялись, что вам сойдет с рук такое мошенничество? Очень изобретательно с вашей стороны, но, возможно, вы думали, что я буду находиться за границей или, еще лучше, все еще в госпитале, и тогда, полагаю, вы могли бы успешно осуществить ваш план. Похоже, он удался с Лин и тетей Милли, но со мной не пройдет, и я скажу почему. Когда Анна была ранена, я подхватил ее и перенес в лодку. Там она и умерла. Ее тело я привез домой.
Она неотрывно смотрела на него.
– Ты привез домой Энни Джойс и похоронил Энни Джойс.
– Зачем же, скажите на милость, я это сделал?
Она ответила:
– Думаю, ты ошибся. Это Энни была ранена, а я закричала. Она держалась за мою руку. Ты ушел вперед, к лодке. Энни отпустила мою руку и упала. Я вскрикнула. Тогда ты вернулся и подхватил ее. Возможно, ты думал, что это я. Возможно, в темноте ты ошибся – я не знаю, не хочу утверждать. Было темно, и нас обстреливали – ты мог ошибиться. Я думала, что ты вернешься за мной, но ты не вернулся.
– Значит, – мягко произнес Филипп, – такова ваша версия: я оставил вас на берегу?
– Я думаю – нет, я уверена, – ты просто подумал, что оставляешь Энни Джойс.
– То, что вы говорите, отвратительно… – Он осадил себя. – Вот как было дело. Я отнес Анну на судно. Там еще были другие люди, Реддинги. – Он посмотрел на Линделл. Продолжая свой рассказ, он обращался к ней: – Мы с Мердоком отправились к побережью Бретани на его моторном катере. Когда мы туда добрались, Тереза Джослин была мертва и похоронена, в деревне стояли немцы. Я пошел в замок, а Мердок оставался при лодке. Я дал Анне и мисс Джойс полчаса на сборы, и Анна сказала, что на ферме прячутся еще какие-то англичане, не мог бы я забрать их тоже? Она сказала, что Пьер пойдет и скажет им. Я спросил, сколько их, и она точно не могла сказать – полагала, что там было двое детей. Она послала за Пьером – это был дворецкий и доверенное лицо Терезы, – и он сказал, что там есть месье и мадам и их несовершеннолетние сын и дочь. Ферма принадлежала его кузену, и он, похоже, все о них знал. Я сказал, хорошо, они могут прийти, но на берегу должны быть в течение часа. Что ж, они опоздали, поскольку были из тех, кто всюду опаздывает. Мы ждали, и к тому времени как они показались, боши нас засекли. Я был чуть впереди, когда Анна вскрикнула. Я вернулся и сумел перенести ее на борт. Было темно, хоть глаз выколи, и кругом стреляли. Я позвал Энни Джойс, но не получил ответа. Мы с Мердоком пошли ее искать. К тому времени Реддинги уже вовсю нам кричали. Мердок прошел мимо меня, неся кого-то в руках, – я решил, что это мисс Джойс. Когда мы все собрались, то сосчитали присутствующих. Там были Мердок, я, мужчина, мальчик и четыре женщины. И это соответствовало числу людей. Мы оттолкнулись от берега. Анна так и не пришла в сознание. Пуля попала ей в голову. Мы прошли уже половину пути, когда я обнаружил, что мисс Джойс отсутствует. В лодке было, как и положено, шесть пассажиров, но дело в том, что Реддингсы взяли с собой свою французскую гувернантку. Она была ранена пулей в грудь и находилась в тяжелом состоянии. Все, кто остался на берегу, должны были уже давно быть захвачены бошами – те действуют обстоятельно. Ну вот, теперь ты все знаешь. – Он опять повернулся к Анне. – Вот как было дело, мисс Джойс.
Она стояла, прислонясь к каминной полке, небрежно положив на нее левую руку и свесив кисть. На ее безымянном пальце виднелось платиновое обручальное кольцо и перекрывающий его большой сапфир в обрамлении бриллиантов – кольцо невесты, подаренное ей при помолвке. Она искренне произнесла:
– Я очень рада, что это узнала. Все это время было мучительно сознавать, что ты меня оставил. Я не понимала, как это могло произойти. Потому что там осталась не Энни Джойс – это была я. Можешь себе представить, что я почувствовала, когда ты за мной не вернулся. Но теперь я вижу, что это могло быть так, как ты рассказываешь, – ты мог в темноте по ошибке принять Энни за меня. Я верю, когда ты говоришь, что подумал, будто перенес в лодку меня. Не знаю, сколько времени ты продолжал это думать. Наверное, в темноте ты мог так думать довольно долго. Очевидно… – Она осеклась и, понизив голос, с болью произнесла: – Она… была сильно обезображена?
– Нет.
– И утром ты все равно ее не узнал? Я полагаю… что ж, полагаю, такое возможно. Между нами было сильное сходство. Вероятно, такое было возможно, ведь именно это и случилось. Я не стану думать и не позволю никому думать о какой-то другой возможности.
– А знаете, вы очень меня заинтересовали, – проговорил Филипп. – Не могли бы вы высказаться чуть более определенно? Мне, право же, очень хотелось бы узнать об этой другой возможности.
– Я бы предпочла не говорить об этом.
– Боюсь, вам придется.
Все это время Милли Армитедж стояла в дверях. Сейчас она прошла вперед и села на подлокотник своего излюбленного кресла, чувствуя, что ноги у нее по-настоящему подкашиваются. В голове гудело, и мебель начала плыть перед глазами. Линделл приросла к месту, крепко сцепив руки. В лице ее не было ни кровинки, в глазах застыло выражение ужаса.
– Очень хорошо, – сказала Анна. – Я не хотела этого говорить – я не хочу даже об этом думать, Филипп, – но другая возможность состоит в том, что ты похоронил Энни Джойс как Анну Джослин, потому что был совершенно уверен, что я, убитая, лежу на берегу. Если бы тебе пришлось признаться, что ты оставил меня там, это выглядело бы не слишком красиво, да и смерть было бы нелегко доказать. Могли пройти годы, прежде чем уладился бы правовой вопрос. У тебя могло возникнуть весьма сильное искушение пойти кратчайшим путем – не так ли?
Лицо Филиппа, несмотря на загар, стало пепельным. Его черты заострилось, в глазах стояло холодное бешенство. Милли Армитедж почувствовала, что хочет, чтобы он выругался или закричал. Ее отец и муж всегда гремели, когда гневались. В этом было что-то домашнее. Ей бы хотелось, чтобы Филипп закричал.
Вместо этого он очень спокойно произнес:
– Значит, вот какую линию вы избрали. В темноте я принял Энни Джойс за Анну, а когда увидел, что натворил, то стал держаться своей ошибки, чтобы иметь возможность наложить лапы на деньги Анны. Так?
Она отвернулась. Его ледяной взгляд было трудно выдержать.
– Филипп… перестань! Я не хотела этого говорить – ты знаешь, что не хотела, – ты меня вынудил. Но именно это скажут люди, если ты будешь настаивать на столь невообразимой истории. О, разве ты не видишь, что я стараюсь тебе помочь? Разве ты не видишь, что ради нас обоих мы должны придать этой истории какой-то приемлемый вид? Она должна выглядеть как доподлинная ошибка. Ты думаешь, я хочу верить, что это было не так? Очевидно, это так и было, и именно в это должны поверить люди. Ты тогда не видел меня три месяца, от всех треволнений я похудела – сходство с Энни сбивало с толку, а мертвый человек… – Она непроизвольно содрогнулась. – …мертвый человек выглядит не так, как живой. Филипп, прошу тебя, не воспринимай все в штыки! Мы говорим друг другу то, чего говорить не следует. Я говорю это… просто потому, что все это очень важно… просто потому, что хочу сказать важные вещи. Филипп!
Он отступил на шаг.
– Вы не моя жена.
Милли Армитедж не могла больше молчать. Было удивительно, что она вообще так долго сдерживалась. Не сводя глаз с сапфирового кольца, она сказала:
– У Анны на обручальном кольце была внутри надпись, не так ли? Я помню, ты мне говорил.
– «А. Дж.» и дата, – кивнул Филипп.
Анна сняла кольцо с сапфиром, сняла скрытое под ним платиновое кольцо, подошла к Милли Армитедж, протянула ей кольцо на ладони и сказала:
– «А. Дж.» и дата.
Воцарилось молчание. Никто даже не шевельнулся. Линделл почувствовала, что ее сердце вот-вот разорвется. Трое людей, которых она любила больше всех на свете, стояли здесь, скованные этим молчанием. Это было не просто молчание. В нем были холод, подозрение и недоверие. Ей хотелось убежать и спрятаться. Но невозможно спрятаться от того, что находится в твоем собственном мозгу. Оно будет оставаться с тобой. Лин, продолжая стоять, услышала, как Филипп сказал:
– Анна сняла свое обручальное кольцо, отправляясь во Францию. Мы поссорились по поводу ее отъезда, и она его сняла.
Анна шагнула назад.
– Позже я его надела.
– Не сомневаюсь – когда задумали это перевоплощение. Теперь, вероятно, вы изложите нам свою историю. Полагаю, она у вас наготове. Думаю, нам лучше ее выслушать.
– Филипп… – Ее голос чуть надломился. Она надела кольцо обратно на палец и выпрямилась. – Я с радостью расскажу тебе мою историю. Тетя Милли и Лин ее уже слышали. Пьер помог мне выбраться с пляжа. Там была пещера, в которой мы прятались, пока стрельба не стихла. Я очень сильно подвернула лодыжку. Пришли немцы и обыскали берег, но нас не нашли. Когда они ушли, мы вернулись в шато. Я была вся мокрая и замерзшая, и у меня начинался жар. К тому времени как явились немцы, у меня уже была сильная лихорадка. Пьер сказал им, что я Энни Джойс, что я живу здесь десять лет со своей престарелой кузиной, которая только что умерла. Он сказал, что тут была и другая англичанка, но что та бежала, когда услышала о приближении солдат. Они прислали врача осмотреть меня, и он сказал, что у меня двусторонняя пневмония и меня нельзя перемещать. Долгое время я болела. Они оставили меня в покое. Когда я поправилась, они отправили меня в концентрационный лагерь, но там я опять заболела, и мне позволили вернуться назад. Вот и все. Я просто жила там с Пьером и его женой. К счастью, кузина Тереза всегда держала в доме большую сумму денег. Мы постоянно находили их в разных местах – в мешочках с лавандой, подушечках для булавок, между страницами книг, свернутыми трубочкой и засунутыми в ее шлепанцы. Когда они стали подходить к концу, я почувствовала отчаяние.
– Почему вы ни разу не написали?
– Я боялась. Они оставили меня в покое, и я не хотела делать ничего, что могло бы их насторожить. Но я все-таки написала – дважды, – когда Пьер сказал, что есть шанс переправить письмо контрабандой.
– Вас очень удивляет, что эти… письма не дошли?
– О нет… я знала, что это был только шанс. Затем, неделю назад, мне предложили возможность переправиться самой. Мне пришлось отдать все оставшиеся деньги кузины Терезы, но я решила, что дело того стоит. Я высадилась в Англии с пустым кошельком, если не считать пятифунтовой банкноты, которую взяла с собой. Сейчас от нее осталось лишь небольшое количество мелочи, так что если ты хочешь меня выдворить, боюсь, тебе придется снабдить меня средствами, пока мистер Кодрингтон не вручит мне мои собственные деньги.
Филипп обдумывал это с холодной яростью. Он не мог выгнать ее без гроша, и она это знала. Но каждый час, что она проведет под его крышей, будет укреплять ее притязания. Если же он сам съедет… Будь он проклят, если покинет Джослин-Холт ради Энни Джойс.
– Деньги Анны, – поспешно сказал он.
И немедленно прозвучал ее ответ:
– Мои деньги, Филипп.
Глава 6
– Весьма необычная ситуация, – сказал мистер Кодрингтон. – Щекотливая… очень щекотливая. Знаете, было бы лучше, если бы вы покинули дом.
Филипп Джослин улыбнулся.
– Оставить его во владении Энни Джойс? Боюсь, это невозможно.
Мистер Кодрингтон нахмурился. Они с отцом знали четыре поколения Джослинов. Это была трудная, несговорчивая семья. Сам он присутствовал при крещении Филиппа и знал его с тех самых пор. Он неплохо к нему относился, но порой подозревал, что он самый несговорчивый из всех. Юристам хорошо знакома человеческая натура.
– Судебные дела по установлению личности всегда деликатны и привлекают нежелательно большой интерес, – сказал адвокат.
– Пожалуй, это еще мягко сказано.
У мистера Кодрингтона был серьезный вид.
– Если она предъявит судебный иск… – сказал он и тут же осекся. – Знаете, я не смог бы сам занять свидетельское место и поклясться, что она не Анна Джослин.
– Не смогли бы?
– Нет.
– Вы считаете, что она выиграет дело?
– Я этого не говорю. Возможно, она сломается при перекрестном допросе. Если не… – Он пожал плечами. – Знаете, Филипп, сходство поразительное, и беда в том, что мы не можем выйти на людей, которые знают Энни Джойс, а к тому времени как мы сумеем на них выйти – если кто-то остался в живых, – воспоминание будет стерто. С пятнадцати лет она находилась во Франции, при мисс Джослин, а значит, срок приближается уже к одиннадцати годам. Я видел ее как раз перед отъездом – мисс Джослин приводила ее ко мне в контору. Она была на год или на два старше Анны и худее лицом, но имелось изрядное сходство – у вас у всех одинаковые глаза и цвет лица. Но на этом сходство кончается. Ее волосы были темнее и совершенно прямые – не волнистые, как у Анны.
– Волосы можно подкрасить и завить.
– Это, я думаю, легко поддается проверке.
Филипп покачал головой.
– Тетя Милли уже затронула этот вопрос вчера вечером. У мисс Джойс был наготове ответ. Три года лишений обезобразили ее волосы. Как только она высадилась в Англии, ей пришлось сделать перманентную завивку. Говорит, что нашла очень хорошего парикмахера в Уэст-Хейвене – потратила на прическу последние деньги. А что касается цвета, вы же знаете, все эти белокурые девушки пользуются осветляющим ополаскивателем. Анна сама им пользовалась, так что отсюда мы ничего не извлечем.
Мистер Кодрингтон повернулся в кресле и сказал:
– Филипп, не могли бы вы объяснить мне свою уверенность в том, что она не Анна? Когда я вошел в комнату и увидел ее стоящей под тем портретом… понимаете…
Филипп Джослин рассмеялся.
– Она очень любит стоять под портретом Анны. Какая жалость, что не может постоянно находиться в шубе. Она весьма эффектно в ней появилась, как я понимаю, но не может продолжать разгуливать в ней по дому. Все остальное: волосы, платье, жемчуг – весьма тщательно передает сходство с Анной во времена написания этого портрета. Но разве вы не видите, как это ее выдает? Зачем Анне подделываться под свой портрет четырехлетней давности? По-вашему, правдоподобно, чтобы она убирала волосы, точь-в-точь как четыре года назад? По-моему, нет, – усмехнулся он. – Зачем ей воспроизводить портрет кисти Эмори или останавливаться в Уэст-Хейвене и проделывать манипуляции со своими волосами? Будь она Анной, ей бы не пришлось об этом беспокоиться. Она могла бы прийти домой в любой старой тряпке, замотав голову шарфом, как делает половина девушек, и ей бы даже в голову не пришло, что ее могут принять за кого-то другого. Это женщина, которая ломает комедию, должна наряжаться для своей роли и тщательно наносить грим. С чего бы Анна решила, что ее личность может быть подвергнута сомнению? Сама такая возможность попросту никогда не пришла бы ей в голову.
Мистер Кодрингтон медленно кивнул.
– Это еще вопрос. Но я не знаю, что решит жюри присяжных. Присяжные любят факты. Боюсь, их не занимает психология.
– Что ж, это одна из причин, почему я уверен, что она не Анна. Вот вам и другая… но, боюсь, вы и ее назовете психологией. Она поразительно похожа на Анну – какой Анна могла бы быть четыре года спустя, – поразительно похожа внешне. Но она не Анна, потому что Анна вспылила бы в тот же миг, как я устроил ей взбучку. Я не деликатничал, знаете ли, а она подставила другую щеку. Не вижу Анну в этой роли.
– Три с половиной года в немецкой оккупации могли научить ее самообладанию.
Филипп нетерпеливо встал с кресла.
– Не Анну – и не в общении со мной. – Он принялся шагать по комнате взад и вперед. – Вы должны принять во внимание то, как эти две девушки воспитывались. Анна была очаровательным, избалованным единственным ребенком наследницы. В восемнадцать лет она стала наследницей сама. В ней было столько очарования, что вы бы не догадались, что она избалована, пока не начали бы ей перечить. Я узнал об этом, когда запретил ей принимать завещательный дар Терезы Джослин. У нас произошла очень крупная ссора по этому поводу, и она уехала во Францию. Будь эта женщина Анной, она попросту бы вскипела, когда я сказал, что она Энни Джойс. А эта особа старше, упорнее, осторожнее.
– Почти четыре года под немцами, Филипп.
– Потребовалось бы намного больше четырех лет, чтобы создать эту женщину, которая притворяется Анной. Только взгляните на то, что ее создало. Ее отцом был незаконный сын старого Амброза, едва не ставший законным. Если бы бабка Анны умерла на месяц раньше, нет сомнения, что дядя Амброз женился бы на своей миссис Джойс и молодой Роджер был бы сэром Роджером. Как бы то ни было, старик даже не озаботился подписать свое завещание, и Энни не унаследовала ничего, кроме повода для недовольства. Когда ей исполнилось шестнадцать, Тереза попыталась навязать ее семье. Полагаю, весьма естественная реакция членов семьи не способствовала ослаблению этого недовольства. Следующие семь лет она состояла на побегушках у Терезы. Очень переменчивая особа моя кузина Тереза – несчастная девчонка никогда толком не знала своих перспектив. Сегодня с ней тетешкаются, а назавтра – третируют; ей всегда приходилось действовать осмотрительно, всегда приходилось следить за тем, что она говорит, – она просто не могла позволить себе утратить самообладание. Она семь лет прослужила ради денег Терезы, а Тереза оставила ее с носом. Разве вам не кажется, что первоначальное недовольство несколько возросло к тому времени? Разве вам не кажется, что такая женщина как раз могла бы измыслить некий план возвращения себе того, чего ее лишили?
– Весьма убедительно. Но выдавать себя за другого человека – нелегкое дело. Конечно, такое проделывалось и будет проделываться впредь, но имеется множество подводных камней. В данном случае Энни Джойс, конечно же, хорошо знакома со всей историей семьи и со всеми семейными фотографиями. Мисс Джослин была неутомимой сплетницей. Она, вероятно, знала все семейные сплетни, а то, что знала она, неизбежно должна была знать и Энни. Они ведь и в этом доме гостили, не так ли?
– Да, неделю. Тереза настояла на том, чтобы привезти ее с собой. Я отбывал свой последний семестр в школе, так что не был свидетелем скандала, но насколько я знаю, Тереза превзошла самое себя. Мой отец был в ярости, а моя мачеха только тем и занималась, что ходила и подбирала обломки. В сущности, это было приятное время для всех.
– Именно так – что довольно тяжело для ребенка.
Филипп не слишком любезно улыбнулся.
– В том-то и дело. У нее была неделя, чтобы все запомнить, – это был первый большой дом, который она посетила, первый раз, когда была за городом. Помню, как мачеха рассказывала мне об этом. Что ж, вы думаете, девчонке это не запомнилось? Такого рода впечатления сильны, и они длятся долго. Мисс Джойс с превосходной легкостью ориентируется в доме и в саду.
– О, в самом деле?
– Вас это впечатляет? Меня – нет. В пятнадцать лет я гостил у Макларенов в охотничьем домике в Шотландских горах – мне было ровно столько же лет, сколько и Энни Джойс, когда она приезжала сюда. Я бы сейчас нашел там все с завязанными глазами, а у меня, в отличие от Энни Джойс, не было преимущества повторения изученного. Ведь Анна провела в замке три месяца. Я не говорю, что все это замышлялось еще тогда, но если вы помните Терезу, то можете представить, как она выпытывает у Анны все подробности.
Мистер Кодрингтон кивнул.
– Я согласен, что Энни Джойс имела преимущество перед большинством классических самозванцев. Мы видим, что она завладела меховым пальто и выходным платьем Анны, жемчугом, обручальным кольцом и кольцом невесты, а также паспортом и удостоверением личности. Как вы это объясняете?
Филипп продолжал мерить шагами комнату.
– Я велел им собрать все ценности. Анна приехала во Францию с дамской сумкой, которая сейчас у этой женщины, – это был один из свадебных подарков. Документы и украшения, очевидно, были в ней. Одна из девушек несла меховое пальто – мне следовало бы помнить, которая именно, но я не помню.
– К несчастью, – сухо заметил мистер Кодрингтон.
Филипп резко повернулся к нему.
– Послушайте, если бы я лгал, то сказал бы, что оно было у Анны, не так ли? Я просто не могу припомнить. Когда я переносил Анну в лодку, пальто у нее не было. Если оно осталось у Пьера или у Энни, они могли отнести его обратно в шато. Если Энни так замерзла, как она говорит, вероятно, оно было на ней. У Пьера была пара чемоданов. Их судьба мне неизвестна. Стояла непроглядная тьма, и боши в нас стреляли. Анну сразу же сразила пуля. Энни могла подхватить ее сумку или же она могла быть у нее все время – я не могу сказать.
– Понимаю. И впрямь нет никаких доказательств. Это палка о двух концах. Что с почерком?
– У нее было три с половиной года, чтобы напрактиковаться в подражании почерку Анны, – угрюмо сказал Филипп. – По мне, почерк выглядит вполне похожим. Не знаю, что скажет эксперт.
– Присяжные не любят экспертов.
Филипп кивнул.
– Я и сам всегда думал, что они изрядно лжесвидетельствуют.
– Присяжные не доверяют техническим деталям.
Филипп подошел к письменному столу и присел на его угол.
– Бога ради, перестаньте говорить о присяжных! Эта женщина не Анна, и мы должны заставить ее это признать. Она Энни Джойс, и я хочу, чтобы вы сказали ей следующее: как Энни Джойс, ей, по моему мнению, причитается тридцать тысяч Терезы Джослин. Я заявил Анне, что не позволю ей взять эти деньги, и я говорил вам после смерти Анны, что сам тоже не намерен их у себя держать, разве что у меня появится уверенность, что Энни Джойс мертва. Ну так она не мертва – она в салоне, вместе с Линделл. Они, вероятно, осматривают коллекцию любительских фотоснимков тети Милли. Да, они приступили к ней вчера вечером. Это было сделано весьма тактично. «Дорогая тетя Милли, ты по-прежнему продолжаешь заниматься фотографией? О, позволь мне взглянуть! Ты не представляешь, как я изголодалась по знакомым лицам!» И если они не были знакомы ей прежде, можете держать пари, что теперь она запомнит их наизусть.
– Почему вы это позволили? – живо спросил мистер Кодрингтон. – Этого нельзя было допускать.
Филипп пожал плечами.
– Это началось задолго до моего прихода. Лин ходит за ней по пятам как собачонка. Думает, что я… – Голос его изменился, понизился почти до невнятности: – Не знаю, что она думает.
Мистер Кодрингтон барабанил пальцами по колену.
– Миссис Армитедж должна была проявить больше здравого смысла.
Филипп встал и отошел прочь.
– О, не стоит винить тетю Милли. У них с Лин не возникло и тени сомнения – пока я не пришел. Тетя Милли сейчас потрясена – по крайней мере, я надеюсь, что это так. Но Лин… – Он развернулся и вновь подошел к столу. – Мы отклонились от темы. Я хочу, чтобы вы прошли в салон и сказали Энни, что она может немедленно забрать Терезины тридцать тысяч в обмен на юридически заверенную расписку за подписью Энни Джойс.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?