Текст книги "Хроника Убийцы Короля. День первый. Имя ветра"
![](/books_files/covers/thumbs_240/hronika-ubiycy-korolya-den-pervyy-imya-vetra-208612.jpg)
Автор книги: Патрик Ротфусс
Жанр: Героическая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 11 (всего у книги 53 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]
Глава 20
Окровавленные руки – в саднящие кулаки
Было близко к полудню, когда телега свернула на новую дорогу, шире реки, вымощенную булыжниками. Поначалу на дороге была небольшая горстка путников да пара телег, но мне, после того как я столько времени провел в одиночестве, это казалось огромной толпой.
Мы въезжали все дальше в город, и приземистые домики уступили место более высоким лавкам и трактирам. Деревья и сады сменились переулками и лоточниками. Широкая река улицы оказалась запружена сотней повозок и пешеходов, десятками телег и фургонов. Временами попадались и всадники.
Слышался цокот копыт и крики людей, пахло пивом, потом, отбросами и смолой. Интересно знать, что это за город и бывал ли я тут прежде? Прежде чем…
Я скрипнул зубами и заставил себя думать о другом.
– Почти приехали! – крикнул Сет, перекрывая гам. В конце концов улица вывела нас на рыночную площадь. Фургоны рокотали по мостовой отдаленными раскатами грома. Где-то в отдалении пронзительно плакал младенец. Некоторое время мы ехали куда глаза глядят, пока Сет не нашел свободный закоулок напротив книжной лавки.
Сет остановил телегу, и я спрыгнул на мостовую, пока они разминали затекшие руки и ноги. Потом, как бы по молчаливому уговору, я принялся помогать им разгружать бугристые мешки и оттаскивать их в сторону.
Полчаса спустя мы отдыхали среди груды мешков. Сет посмотрел на меня, прикрыв глаза ладонью:
– А тебе зачем в город-то надо было, а, малый?
– Мне нужны струны для лютни, – ответил я. И только тут сообразил, что не знаю, где отцовская лютня! Я принялся лихорадочно озираться. Ее не было ни в телеге, где я ее оставил, ни у стены, ни на грудах тыкв… Сердце у меня упало, но тут, наконец, я заметил ее под мешковиной. Я подошел и стиснул ее дрожащими руками.
Старик улыбнулся мне и протянул пару шишковатых тыкв, из тех, что мы разгружали:
– Разве твоя мать не будет рада, если ты принесешь ей пару лучших оранжевых масляных тыкв по эту сторону от Эльда?
– Н-нет, я не… – выдавил я, отмахиваясь от воспоминания о сбитых пальцах, роющих землю, и вони паленого волоса. – Я… ну, то есть вы и так уже…
Я осекся, крепче прижал к себе лютню и отступил на пару шагов.
Старик пристально посмотрел на меня, словно впервые меня увидел. Я внезапно представил, как я должен выглядеть: оборванный, истощенный… Я обнял лютню и попятился еще дальше. Крестьянин уронил руки и перестал улыбаться.
– Эх, парень-парень! – тихо сказал он.
Старик положил тыкву на место, обернулся ко мне и заговорил мягко и серьезно.
– Мы тут с Джейком торговать будем до заката примерно. Если к тому времени найдешь, что искал, так милости просим к нам на хутор. Нам с хозяйкой лишние руки временами ой как нужны! Так что ты нам пригодишься. Скажи, Джейк?
Джейк тоже смотрел на меня, и на его честной физиономии отражалась жалость.
– А то как же, пап! Она так и говорила, когда мы уезжали.
Старый крестьянин по-прежнему смотрел на меня серьезно и пристально.
– Это вот Приморская площадь, – сказал он, ткнув пальцем себе под ноги. – Мы тут пробудем до темноты, может, и подольше задержимся. Так что приходи, коли тебя подвезти надо. – Взгляд у него сделался озабоченным. – Эй, слышь? Ты можешь поехать с нами!
Я отступал все дальше и дальше, шаг за шагом, сам не зная, почему я так делаю. Я только знал, что, если поехать с ними, придется объяснять, придется вспоминать. Все что угодно – только не отворять ту дверь…
– Н-нет, – выдавил я. – Нет, спасибо. Вы мне очень помогли. Все будет в порядке…
Меня пихнул в спину человек в кожаном переднике. Я вздрогнул, повернулся и бросился бежать.
Я слышал, как кто-то из них окликнул меня, но голос потерялся в толпе. Я убегал все дальше, и на сердце у меня было тяжко.
Тарбеан настолько велик, что его из конца в конец за день не пройдешь. Даже если сумеешь не заблудиться в запутанной сети извилистых улочек и тупиков.
На самом деле, город был чересчур велик. Громаден, бесконечен. Моря народу, леса домов, и улицы, широкие, как реки. Там пахло мочой, потом, угольным дымом и смолой. Будь я в своем уме, я бы туда нипочем не сунулся.
Долго ли, коротко ли, но я заблудился. Свернул не туда, попытался вернуться обратно, срезав путь проулком, похожим на узкую пропасть меж двух высоких зданий. Проулок вился, точно овраг, прорезанный потоком, который нашел себе новое, более чистое русло. Мусор взбирался на стены и заполнял щели меж зданиями и ниши дверных проемов. Миновав несколько поворотов, я почувствовал тошнотворный запах какой-то дохлятины.
Я свернул за угол – и врезался в стену. Из глаз у меня посыпались искры, я временно ослеп. Я почувствовал, как меня грубо ухватили за руки.
Открыв глаза, я увидел мальчишку постарше. Он был вдвое крупнее меня, черноволосый, со свирепым взглядом. Лицо у него было перемазано грязью, от этого казалось, будто у него растет борода, и его мальчишеское лицо выглядело неожиданно жестоким.
Еще двое мальчишек рывком оттащили меня от стены. Один из них выкрутил мне руку, я вскрикнул. Старший мальчишка ухмыльнулся, услышав мой крик, и провел рукой по своим волосам.
– Ты чего тут делаешь, Нальт? Заблудился, что ли?
Он ухмылялся все шире.
Я попытался вырваться, но один из мальчишек вывернул мне запястье, и я выдохнул:
– Нет!
– По-моему, он заблудился, Пайк, – сказал мальчишка справа от меня. Тот, что слева, с размаху ударил меня локтем по голове, и переулок накренился у меня перед глазами.
Пайк расхохотался.
– Я столяра ищу, – пробормотал я, слегка оглушенный.
Лицо у Пайка скривилось в свирепой гримасе. Он схватил меня за плечи.
– А тебя кто-то спрашивал?! – заорал он. – Тебе говорили, что ты можешь что-то вякать, а?
Он с размаху ударил меня лбом в лицо, я услышал хруст и почувствовал резкую боль.
– Слышь, Пайк! – голос доносился откуда-то, откуда доноситься никак не мог. Чья-то нога потыкала мой футляр с лютней, опрокинула его набок. – Слышь, Пайк, глянь-ка!
Услышав гулкий звук, с которым футляр упал на землю, Пайк посмотрел под ноги:
– Эй, Нальт, что это ты спер, а?
– Она не ворованная!
Один из мальчишек, державших меня за руки, расхохотался:
– Ну да, конечно, тебе ее дядюшка дал, чтобы ты ее продал и купил лекарство для больной бабули!
Он снова заржал. Я отчаянно моргал, пытаясь избавиться от слез, которые текли из глаз.
Послышалось три щелчка – кто-то расстегнул застежки. И отчетливый аккорд – лютню достали из футляра.
– Ой, Нальт, твоя бабуля так расстроится, что ты это потерял! – тихо произнес Пайк.
– Раздави нас Тейлу! – выпалил мальчишка справа от меня. – Пайк, да ты знаешь, сколько она стоит? За такое золотом платят!
– Не поминай имени Тейлу всуе, – сказал мальчишка слева от меня.
– Чего?
– «Не поминай имени Тейлу иначе, как в час великой нужды, ибо Тейлу судит всякую мысль и всякое деяние», – процитировал тот.
– Так вот, пусть Тейлу меня обоссыт своим обгорелым членом, если эта штуковина не стоит двадцати талантов! А это значит, что хоть шесть-то мы с Дикена слупим. Вы представляете, сколько всего можно сделать на такие деньжищи, а?
– Ничего ты на них не сделаешь, если не прекратишь говорить такие вещи. Тейлу бдит над нами, однако месть его страшна! – Голос второго мальчишки звучал благоговейно и испуганно.
– Чего, опять в церкви заночевал, да? К тебе вся эта религия липнет, все равно как ко мне блохи!
– Я те щас руки узлом завяжу!
– Твоя мамка дает за пенни!
– Маму мою не трожь, Лин!
– За железный пенни!
К этому времени я успел проморгаться и теперь видел, что Пайк присел на корточки посреди переулка. Он завороженно глазел на лютню. Мою прекрасную лютню! Он крутил ее своими немытыми лапами, и вид у него был мечтательный. Сквозь пелену страха и боли меня мало-помалу начал пробирать ужас.
Голоса у меня за спиной становились все громче и громче, а внутри меня разгорался жаркий гнев. Я напрягся. Драться с ними я не мог, но знал, что, если схватить лютню и добежать до толпы, я, возможно, смогу от них отделаться и снова оказаться в безопасности.
– …А она все равно трахалась! Только теперь ей платили всего по полпенни за раз. То-то у тебя и головка такая слабая. Хорошо еще, что вмятины не осталось! Не расстраивайся – потому-то ты у нас теперь такой религиозный! – торжествующе закончил первый мальчишка.
Я чувствовал, как напрягся противник справа. Я тоже напрягся, готовясь к рывку.
– Но спасибо за предупреждение! Я слышал, Тейлу любит прятаться за всякими навозными кучами и…
И внезапно обе мои руки оказались свободны: один мальчишка впечатал другого в стену. Я пробежал три шага до Пайка, схватил лютню за гриф и рванул было прочь.
Но Пайк оказался то ли проворней, чем я рассчитывал, то ли сильнее. Он не выпустил лютню из рук. Я вынужден был остановиться, а Пайк – подняться на ноги.
Мои разочарование и гнев хлынули через край. Я выпустил лютню и кинулся на Пайка. Я, как бешеный, вцепился ногтями ему в лицо и в шею, однако он был ветераном слишком многих уличных драк и не дал мне дотянуться ни до чего жизненно важного. Мой ноготь оставил у него кровавую царапину от уха до подбородка. А потом Пайк налетел на меня и принялся теснить, пока я не налетел на стену.
Голова у меня ударилась о кирпичи, и я бы упал, если бы Пайк не втискивал меня в ветхую, крошащуюся стенку. Я набрал воздуха в грудь – и только тут осознал, что все это время вопил.
От Пайка воняло застарелым потом и прогорклым маслом. Его руки прижимали мои руки к бокам, он все сильней вдавливал меня в стенку. Я смутно осознал, что лютню мою он, похоже, бросил.
Я снова набрал воздуха – и бешено забился, снова ударившись головой о стену. Я обнаружил, что мое лицо вдавилось в его плечо, и укусил что было мочи. Я почувствовал, как лопнула под зубами кожа, и ощутил вкус крови.
Пайк заорал и отшатнулся. Я перевел дух и поморщился от рвущей боли в груди.
Не успел я шевельнуться или подумать о чем-то, как Пайк сгреб меня снова. Он шваркнул меня об стену – раз, другой. Моя голова болталась взад-вперед, отлетая от стены. Потом он ухватил меня за горло, развернул и швырнул об земь.
Тут я услышал треск, и все вокруг как будто остановилось.
С тех пор как погибла моя труппа, мне временами снились родители. Они были живы и пели песни. Во сне смерть их была ошибкой, недоразумением, новой пьесой, которую они репетировали. И на несколько секунд я освобождался от огромного горя, что непрерывно давило на меня тяжелым одеялом. Я обнимал их, мы вместе смеялись над моими дурацкими тревогами. Я пел вместе с ними, и на миг все становилось чудесно. Просто чудесно.
Но я всегда просыпался один в темноте у лесного озера. Что я тут делаю? Где папа и мама?
И тут я все вспоминал – будто рана открывалась заново. Они мертвы, а я – один, в жутком одиночестве. И тяжкий груз, приподнявшийся всего на мгновение, обрушивался на меня вновь, тяжелей прежнего, потому что я был к этому не готов. И я лежал на спине, глядя во тьму, и в груди у меня ныло, и дышать было тяжко, и в глубине души я понимал, что теперь уже никогда ничего не будет в порядке, никогда и ничего.
Когда Пайк швырнул меня на землю, тело мое почти утратило чувствительность, и я даже не заметил, как ломается подо мной отцовская лютня. Но звук, который я услышал, был как умирающий сон, и от него у меня в груди снова заныло и сделалось тяжко дышать.
Я огляделся и увидел, что Пайк тяжело дышит и держится за плечо. Один из мальчишек стоял, упираясь коленкой в грудь другого. Они уже не дрались – оба ошеломленно смотрели в мою сторону.
Я тупо уставился на свои руки, окровавленные в тех местах, где щепки поранили кожу.
– Этот пащенок меня укусил! – тихо сказал Пайк, как будто поверить не мог в то, что случилось.
– Слазь с меня! – сказал мальчишка, который лежал на спине.
– Говорил же я тебе, нельзя говорить таких вещей! Видишь, что вышло?
Рожа Пайка исказилась и побагровела.
– Укуси-ил! – взревел он, и со всей дури пнул меня в голову.
Я попытался увернуться, не повредив при этом лютню еще сильнее. Его пинок пришелся мне в почки, и я снова распростерся на обломках, расплющив их больше прежнего.
– Видал, что бывает, когда насмехаешься над именем Тейлу?
– Да заткнись ты со своим Тейлу! Слезь с меня и забери эту штуку. Может, Дикен за нее все равно хоть что-нибудь даст.
– Погляди, что ты наделал!!! – орал на меня Пайк. Пинок угодил мне в ребра и развернул меня набок. В глазах начало темнеть. Я был почти рад этому, это меня отвлекало. Но глубинная боль никуда не делась, никуда не ушла. Я стиснул окровавленные руки в саднящие кулаки.
– Вот эти шишечки вроде целы. А они серебряные такие, зуб даю, они тоже денег стоят!
Пайк снова занес ногу. Я попытался было вскинуть руки, чтобы защититься, но руки только бессильно дернулись, и Пайк пнул меня в живот.
– Хватай вон ту штуковину…
– Пайк! Па-айк!
Пайк еще раз пнул меня в живот, и меня слабо стошнило на камни мостовой.
– Эй, а ну, стоять! Городская стража! – заорал новый голос. На мгновение воцарилась тишина, потом – шарканье и топот убегающих ног. Секунду спустя мимо протопали тяжелые сапоги и тоже исчезли в отдалении.
Помню, как болело в груди. А потом я потерял сознание.
Из тьмы меня вытряхнул кто-то, кто выворачивал мои карманы. Я попытался было открыть глаза, но безуспешно.
Я услышал голос, бормочущий себе под нос:
– Как, и это все, что я получу за то, что спас тебе жизнь? Медяк и пара шимов? Выпивка на один вечер? Вот бестолковый ублюдок!
Он гулко закашлялся, меня обдало перегаром.
– И верещал еще! Кабы ты не верещал, как девка, я бы и не стал так торопиться!
Я попытался было что-то сказать, но у меня вырвался лишь стон.
– Ну, хоть живой, и на том спасибо.
Я услыхал кряхтение – человек встал, тяжелый топот его башмаков удалился прочь, и настала тишина.
Через некоторое время я обнаружил, что могу открыть глаза. Перед глазами все плыло, и нос, казалось, раздуло больше головы. Я аккуратно его ощупал. Сломан. Вспомнив уроки Бена, я ухватился за нос с двух сторон обеими руками и резким рывком вправил его на место. Стиснул зубы, сдерживая болезненный вскрик, и глаза наполнились слезами.
Я проморгался и с облегчением обнаружил, что улица уже не выглядит такой размытой, как только что. Содержимое моего мешка валялось на земле возле меня: полмотка бечевки, тупой ножичек, «Риторика и логика» и остатки той краюхи, которой накормил меня крестьянин. Как давно это было!
Крестьянин… Я подумал о Сете и Джейке. Теплый хлеб с маслом. Песни на телеге. Они предлагали убежище, новый дом…
Внезапное воспоминание вызвало приступ тошнотворной паники. Я огляделся по сторонам. От резкого движения заболела голова. Я принялся рыться руками в отбросах, и нащупал ужасно знакомые щепки. Я немо уставился на них, а мир вокруг тем временем незаметно начал темнеть. Я бросил взгляд на узкую полоску неба над головой и увидел, что оно лиловеет. Смеркалось.
Сколько же уже времени? Я поспешно собрал свои пожитки, обойдясь с книгой Бена бережней, чем со всем остальным, и захромал туда, где, как я надеялся, находилась Приморская площадь.
К тому времени как я отыскал площадь, на небе угасали последние отсветы заката. Несколько телег лениво расползались посреди немногих припозднившихся покупателей. Я, хромая, метался из угла в угол площади, точно безумный, разыскивая старого крестьянина, который меня подвез. Разыскивая те уродливые, шишковатые тыквы.
Задыхаясь и спотыкаясь, я наконец нашел книжную лавку, напротив которой остановился Сет. Сета и его телеги нигде не было. Я рухнул на пустое место, где раньше стояла телега, и враз ощутил боль всех травм, на которые до сих пор заставлял себя не обращать внимания.
Я ощупал их одну за другой. Несколько ребер очень болело, но я не мог определить, сломаны они или хрящ порван. Если резко повернуть голову, накатывало головокружение и тошнота – вероятно, сотрясение мозга. Нос у меня был сломан, а ушибов и ссадин было просто не сосчитать. И еще я был голоден.
Последнее было единственной проблемой, с которой я мог что-то сделать. Я достал то, что оставалось от сегодняшнего хлеба, и съел его. Хлеба было мало, но все-таки лучше, чем ничего. Я напился из конской колоды. Мне достаточно сильно хотелось пить, чтобы не обращать внимания на то, что вода солоноватая и несвежая.
Я подумал было уйти из города, но в моем нынешнем состоянии мне потребовалось бы несколько часов ходьбы. К тому же за пределами города меня не ждало ничего, кроме многих миль крестьянских пашен. Ни деревьев, за которыми можно спрятаться от ветра. Ни хвороста, чтобы развести костер. Ни кроликов, на которых можно ставить силки. Ни кореньев, которые можно нарыть. Ни папоротника для постели…
Я был так голоден, что желудок стянуло тугим узлом. Тут, по крайней мере, откуда-то пахло жареной курицей. Я пошел бы на запах, но голова слишком сильно кружилась, а ребра болели. Может, завтра кто-нибудь даст мне что-нибудь поесть… А сейчас я слишком устал. И хотел только одного – спать.
Мостовая уже успела остыть после дневного солнца, поднимался ветер. Я перебрался на порог книжной лавки, чтобы укрыться от ветра. Я почти уже уснул, когда хозяин лавки отворил дверь и пнул меня, велев убираться, а то он стражу кликнет. Я поспешно захромал прочь.
Потом я отыскал в переулке несколько пустых ящиков. Я свернулся за ними, избитый и усталый. Зажмурил глаза, стараясь не вспоминать, каково это – выспаться в тепле, рядом с людьми, которые тебя любят.
То была первая ночь из почти трех лет, которые я провел в Тарбеане.
Глава 21
Подвал, хлеб и ведро
Время было послеобеденное. Точнее, оно было бы послеобеденным, если бы мне было чем обедать. Я клянчил милостыню на Купеческом кругу. Пока что день принес мне два пинка (один от стражника, один от наемника), три тычка (два от погонщиков, один от матроса), одно новое ругательство, описывающее анатомически маловероятную ситуацию (тоже от матроса), и брызги слюны от довольно неприятного старикашки неопределенных занятий.
И один железный шим. Это я приписывал скорее законам вероятности, чем людской доброте. Даже слепая свинья нет-нет, а желудь отыщет.
Я провел в Тарбеане почти месяц и накануне впервые попробовал воровать. Начало было не слишком многообещающее. Я сунул руку в карман мяснику и попался. Это стоило мне такой затрещины, что сегодня у меня кружилась голова всякий раз, как я пытался резко встать или начать двигаться. Первая проба сил в воровстве меня не особо воодушевила, и я решил, что сегодня буду просить милостыню. Милостыню подавали в целом как обычно.
Живот сводило от голода, а если купить черствого хлеба на один шим, это все равно особо не поможет. Я уже подумывал перейти на другую улицу, когда увидел, как какой-то мальчишка подбежал к нищему младше меня на другой стороне улицы. Они о чем-то взбудораженно потолковали и побежали прочь.
Разумеется, я последовал за ними, влекомый бледной тенью своего былого жгучего любопытства. Кроме того, то, что заставило их посреди дня сорваться с насиженного места на углу оживленной улицы, наверняка заслуживало внимания. Может, тейлинцы опять хлеб раздают. Может, лоток с фруктами опрокинулся. А может, стража кого-нибудь вешает… В общем, потратить на это полчаса было не жалко.
Я следовал за мальчишками по извилистым улочкам и наконец увидел, как они свернули за угол и сбежали по лестнице в подвал сгоревшего дома. Я остановился. Слабая искорка любопытства затухла под давлением благоразумия.
Вскоре они появились снова. У обоих в руках было по ломтю черного хлеба. Я смотрел, как они прошли мимо, хохоча и толкаясь. Младший, лет шести, не больше, увидел, что я смотрю, и махнул рукой.
– Там еще осталось! – крикнул он с набитым ртом. – Но ты лучше поторопись!
Благоразумие мое тут же развернулось обратной стороной, и я осторожно спустился вниз. Внизу лестницы было несколько гнилых досок – все, что осталось от выбитой двери. Внутри я увидел короткий коридорчик, ведущий в тускло освещенную комнату. Девочка с колючим взглядом протиснулась мимо меня, не поднимая глаз. У нее в руках тоже был кусок хлеба.
Я переступил через обломки двери и очутился в холодной, сырой темноте. Сделав десяток шагов, я услышал глухой стон и застыл на месте. Стон был почти звериный, но слух подсказал мне, что он исходит из человеческих уст.
Не знаю, чего я ждал, – во всяком случае совсем не того, что нашел. В двух старых лампах горела ворвань[2]2
Китовый жир, используемый в основном для освещения.
[Закрыть], отбрасывая тусклые тени на черные каменные стены. В комнате стояло шесть топчанов, все были заняты. Двое ребятишек, почти младенцы, делили между собой одеяло, расстеленное на каменном полу, и еще один свернулся на груде тряпья. В темном углу сидел мальчишка моих лет, привалившись головой к стене.
Один из мальчишек слегка пошевелился на топчане, словно ворочался во сне. Однако в движении этом было что-то странное. Напряжение какое-то. Я пригляделся – и понял, в чем дело. Он был привязан к топчану. Все шестеро были привязаны.
Он натянул веревки и снова издал тот звук, что я слышал из коридора. Теперь он был отчетливей: низкий, стенающий вой.
– А-а-а-а-а-аба-а-а-а-а!
В первый момент я только и мог, что вспомнить сразу все истории, какие я когда-либо слышал о герцоге Гибейском. О том, как он и его люди двадцать лет похищали и мучили людей, пока церковь не вмешалась и не положила этому конец.
– Что такое, что такое! – отозвался голос из другой комнаты. Интонация была странная – как будто это был не вопрос.
Мальчишка на топчане задергался в веревках.
– А-а-а-а-а-бе-е-е-е-е!
В дверях появился человек, отряхивающий руки о подол своей потрепанной рясы.
– Что такое, что такое! – повторил он все тем же странным, невопросительным тоном. Голос у него был старческий, усталый по краям, но в центре его было терпение.
Терпение тяжкого валуна, или кошки, которая возится с котятами. Совсем не такой голос, какой ожидаешь услышать от герцога Гибейского.
– Что такое, что такое! Тише, Тани, тише. Я не ушел, я в соседней комнате. Вот, видишь, я вернулся.
Его ноги шлепали по голому каменному полу. Человек был бос. Я ощутил, как напряжение мало-помалу покидает меня. Что бы тут ни происходило, вряд ли это было что-то столь мрачное, как я воображал.
Увидев приближающегося человека, мальчик перестал рваться.
– И-и-и-а-а-а! – сказал он и снова натянул веревки.
– Что такое? – на этот раз то был вопрос.
– И-и-и-а-а-а!
– А?
Старик оглянулся и только тут увидел меня.
– А! Привет.
Он снова перевел взгляд на мальчишку на кровати:
– Какой ты у нас сегодня умница! Тани меня позвал сказать, что у нас гости!
Лицо Тани расплылось в жуткой усмешке, и он издал резкий, хриплый выдох. Как ни мучительно это звучало, было очевидно, что Тани смеется.
Босой человек обернулся, посмотрел на меня и сказал:
– Я тебя не узнаю. Ты тут бывал раньше?
Я покачал головой.
– Ну, у меня хлебушек есть, ему всего два дня. Натаскай воды, и можешь взять, сколько съешь. – Он посмотрел на меня: – Тебя это устраивает?
Я кивнул. Единственной мебелью в комнате, если не считать топчанов, были стул, стол и открытая бочка, стоящая у одной из дверей. На столе были стопкой сложены четыре больших круглых каравая.
Он тоже кивнул и осторожно направился к стулу. Шел он неуклюже, как будто ему больно было ступать.
Добравшись до стула и сев на него, он указал на бочку у двери:
– Вон там, за дверью, насос и ведро. Ты не торопись, гоняться тут не за кем.
Говоря, он рассеянно закинул ногу на ногу и принялся растирать босую ступню.
«Проблемы с кровообращением, – подумала давно заброшенная часть меня. – Повышенный риск инфекций и серьезный дискомфорт. Ноги надо класть на возвышение, массировать и протирать теплым настоем ивовой коры, камфары и маранты».
– И ведро слишком полное не набирай! А то еще надорвешься или разольешь. Тут и без того сыро.
Он поставил ногу на пол и наклонился, чтобы взять на руки одного из малышей, который беспокойно завозился на одеяле.
Наполняя бочку, я поглядывал на этого человека. Волосы у него были седые, но, несмотря на это и на то, как он медленно, осторожно двигался, не так уж он был и стар. Лет сорока, а то и моложе. Он носил длинную рясу, такую штопаную и латаную, что я никак не мог угадать ни какого цвета она была изначально, ни какую форму имела. Но, хотя он выглядел таким же оборванным, как и я, он был куда чище. Это не значит, что он был чистым, – всего лишь чище меня. Это было нетрудно.
Звали его Трапис. Залатанная ряса была его единственной одеждой. Почти все время своей жизни он проводил в этом сыром подвале, ухаживая за безнадежными, до которых больше никому дела не было. Большинство из них были мальчики. Некоторых, например, Тани, приходилось привязывать, чтобы они не поранились или не упали с кровати. Других, таких, как Джаспин, который два года назад тронулся умом на почве воспаления, приходилось привязывать, чтобы они не покалечили других.
Параличные, увечные, расслабленные, мучимые судорогами – Трапис ходил за всеми с одинаковым бесконечным терпением. Я ни разу не слышал, чтобы он на что-то жаловался, даже на свои босые ноги, которые всегда были опухшие и наверняка причиняли ему постоянную боль.
Он помогал нам, детям, чем мог – подкармливал, когда было чем. Чтобы отработать эту скромную еду, мы носили ему воду, мыли полы, бегали с поручениями, качали малышей, чтобы те не плакали. Мы делали все, о чем он просил, и даже когда еды не было, мы работали за глоток воды, за усталую улыбку, за то, что на свете есть кто-то, кто видит в нас людей, а не оборванных зверенышей.
Временами казалось, будто Трапис в одиночку пытается спасти всех отпетых в нашем уголке Тарбеана. За это мы и любили его, молчаливо и яростно, как любят только животные. Если бы хоть кто-то поднял на Траписа руку, сотня мальчишек с воплями разорвала бы обидчика в клочья прямо посреди улицы.
В первые несколько месяцев я довольно часто оставался у него в подвале, потом, со временем, все реже и реже. Трапис и Тани были приятной компанией. Ни тот, ни другой не нуждались в длинных разговорах, и меня это вполне устраивало. Однако другие уличные мальчишки меня несказанно нервировали, и потому я бывал там нечасто – только когда отчаянно нуждался в помощи или когда мне было чем поделиться.
Несмотря на то что я редко там бывал, мне все же приятно было знать, что в городе есть хоть одно место, где меня не станут пинать, шугать или плевать в меня. Когда я в одиночестве прятался на крышах, хорошо было знать, что на свете есть Трапис и его подвал. Это было почти как дом, куда можно вернуться. Почти как дом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?