Читать книгу "Танцы Атиктеи"

«Рукою ты грезы рассыпала…»

 
Рукою ты грезы рассыпала,
как листья, стряхнув их запястьем
в объятья мои неусыпные,
счастливые этим причастьем.
 
 
Шаги всегда неумолимые,
и прикосновения тела,
разлуки
предчувствием скорым томимые,
и близость лица, и дыханье
ты мне отдала на поруки.
 
 
Пусть сном моим было твое волшебство,
но воспоминаньем оно не застыло
и в жилах трепещущих плещется кровью.
 
 
Твой танец безбрежный – твое естество,
и все в тебе (снилось мне) нежностью было…
и все в тебе (снилось мне) было любовью.
 

«Руку…»

 
Руку…
не отпускай мою руку:
в ней сейчас вся моя нежность —
слышишь ли, сколько ее?
И эту тяжесть, что неосязаема,
нежности тяжесть,
нежная, сможешь ли ты удержать?
 
 
Руку…
только бы руку твою ощущать!..
Руку, подобную эху,
руку, что мягче луны дуновения ночью,
руку, что тоньше мелодии, тихо звучащей,
руку, что дышит закатною страстью земли,
руку, в которой незримо волнуется счастье…
 

«Бессмертный вечер – отсвет безвозвратный…»

 
Бессмертный вечер – отсвет безвозвратный,
в котором день и ночь – неразделимы,
не так ли танец твой неповторимый —
союз души и тела необъятный?
 
 
Как вечер тайну, тающую вечно
(растаяв наяву, она струится
воспоминанием, желая снова сбыться),
естественно, легко, простосердечно,
 
 
бесстрашная, ты чувства обнажаешь,
и каждым ты мгновением богата,
и с поступью твое дыханье слитно,
 
 
и счастьем все вокруг ты озаряешь,
как солнце землю россыпью заката,
безмолвно, беззаветно, беззащитно.
 

Романс о луне и ветре

 
Луна обернула ночью
бронзу живую тела.
Звезд ожерелье сбросив,
на землю она слетела.
Бронзу живую скрыла
ночь темно-синей тканью,
но и за темной тканью
живое не скрыть сиянье.
Окружена цветами,
гуляет луна, танцуя.
И ветер ее увидел,
увидел ее, живую.
И с нею он стал кружиться,
цветов лепестками скрытый,
и бронзой живою тела
он грезил ее сокрытой.
Но падает ткань ночная,
и больше луну не держит.
взлетела луна, а ветер
лишь ткань оброненную держит.
И больше не знает покоя,
и, ткань обернув вокруг сердца,
он бронзы живого тела
хоть эхом хочет согреться.
А в небе луна, сияя,
в одном лишь своем ожерелье,
гадает, чьих взоров эхо
на бронзовом чувствует теле.
 

Сонеты об Атиктее

Сколь прекрасна она! Принявшая облик мысли, ощущаемой, когда она ощущает, что мысль эта – о ней…

О. Элитис

 
Когда она, божественная во плоти, танцует,
очей ночные небеса прикрыв,
она вся – страсть, и нежность, и порыв,
и больше ничего не существует.
 
 
Не только музыку она танцует – также ей слышна
и тишина, которою таинственно полна
душа ее, разлившаяся в теле.
 
 
И ощущений тонких, на пределе
возможной тонкости, течет свободная волна…
Нет, не танцует музыку – свободно в ней живет она.
 
 
Когда она, душа божественная, не танцует,
очей ночные небеса открыв,
она вся – страсть, и нежность, и порыв,
и больше ничего не существует.
 

«Уже не ночь, но все же…»

 
Уже не ночь, но все же
и утро не вошло в свои права.
Еще горит одна звезда ночная,
роняя в нежном танце, как слова,
свой свет на ложе
 
 
земли, в тумане спящей.
и сладок сон ее, пока заря
не разожжёт, день новый возвещая,
огонь у солнечного алтаря
рукой своей горящей.
 
 
Но я не жду зарю – звезды сиянье
далекое мне ближе.
О, сердце, сохрани же
об образе ее воспоминанье!
 

«Когда она, с безбрежною чуткостью…»

 
Когда она, с безбрежною чуткостью,
несмотря на звучащую вокруг музыку,
или, может быть, благодаря ей,
прислушивается к самой себе,
 
 
к тишине внутри,
полноту которой она так жаждет сохранить
и выразить каждым вздохом
и каждым наклоном головы,
 
 
тогда сердце томится красотою,
мучается, счастливое в своем сладком страдании,
не в силах отвернуть свой взор
 
 
от ее вдохновенного лика,
от темной ночи ее очей, объявшей
своей бездонностью и покоем глядящее сердце.
 

«О, сколько бы она не танцевала…»

 
О, сколько бы она не танцевала,
танцует каждый раз она впервые:
ведь каждый танец – здесь, сейчас – неповторим.
Ни прошлого, ни будущего нет в нем, потому
впервые – каждое движенье
(о, неизбежность волн морских!),
впервые – ощущенья тела
(о, радостное удивленье детства!),
впервые – обнаженность плеч
(о, чудо совершенной формы!),
впервые – взгляд, случайно оброненный
(о, яркая звезда, упавшая в ночи!),
впервые – вздох, разлившийся в улыбке
(о, тайна полумесяца весны!)
 

Сонет об улыбке Атиктеи

 
Тот самый ласковый лунный свет,
льющийся аккордами золотистого вина,
который однажды в саду подслушал Дебюсси, —
теплота ренуаровского колорита,
который – осязаемое взглядом счастье, —
и побольше цветущей летней белизны:
жасмина, олеандров, орхидей и лилий, —
О, сколько всего нужно собрать своими руками,
чтобы рассказать о ее улыбке!
…И вновь она танцует.
И улыбнулась вдруг – нечаянно дарованная радость.
И всего собранного оказалось мало, и все рассыпалось зыбко.
Я любовался и думал:
«Нет, невозможно… ни одним сонетом ее не поймать!»
 

Сонет о нежности Атиктеи

 
Беспричинная… и ни конца, ни начала:
стихия, не замутненная разумом суть
твоего естества, в густоте своей ночи подобная
(ощущения-звезды как легко рассыпаешь ты гроздьями
– тонкой рукой!).
 
 
Несказанная… но и нескáзанной (нет!) она не останется:
чуткое эхо, всем телом она отвечает
самому хрупкому, самому тихому (значит: любому!)
еще не осознанному порыву
(не только слова говорят).
 
 
И бесстрашная…
(морю ли надо бояться?
оно и смиренное – властно)
…нежность твоя, Атиктея.
 

Сонет, в котором музыка вопрошает поэта об Атиктее

 
«Что ты видишь?»
 
 
«Нежность. Она одета
в ночь, как в платье, сшитое небесами.
Взор ее же – ровное словно пламя
лунного света».
 
 
«Что ты слышишь?»
 
 
«Нежность, ее дыханье —
чувства все, что мыслями не желают
стать, ведь в теле явственно так сияет
их колыханье».
 
 
«Что в руках ты держишь?»
 
 
«Ее лишь, Нежность.
ночь лишь держат руки мои живую,
не отпуская.
Забывая разумом неизбежность
расставанья, танцем одним живу я, —
все забывая».
 

Сонет об объятии Атиктеи

 
Тишина добровольная моря ночного,
в полноте своей нежности к лунному свету,
и желанный покой задремавшего неба,
синевою своею объявшего солнце,
 
 
неизменная радость земли пробужденной,
и ее беспричинная, вечная юность,
ощущений мгновенных, нескáзанных мудрость,
оросившая ливнями почву безмолвья.
 
 
Когда все твое тело становится сердцем,
только сердцем одним, обнаженным бесстрашно
и горящим на кончике каждого пальца,
 
 
словно воздух, вдыхаю твои я ладони.
Не лишай же дыхания – прикосновений,
проникающих в жилы чарующих вздохов!
 

Сонет о взгляде Атиктеи

 
Я видел ночь, чьи темные покровы,
расшитые серебряным сияньем,
окутывают все стремленья дня
и вечера предчувствия, которым,
казалось бы, исхода не найти.
Но нежное дарует ночь забвенье
и прошлому, волнующему сердце,
и будущему, чей невидим лик:
своею заполняет глубиною
мгновенья настоящего она.
Порою прикоснуться к ней возможно,
она сама, дарующая, – дар:
я видел ночь и таинство ее —
я видел твой, звездой сверкнувший, взгляд.
 

Сонет о воспоминании

 
Луне подобна память. Как живая,
она то возрастает, неба непреклонней,
себе не зная ни конца ни края,
то убывает, умещаясь на ладони,
 
 
однако никогда совсем не исчезая —
к ней вечность милосердней, благосклонней,
чем к грезам и надеждам: снова возрастая,
она не знает времени погони.
 
 
Пусть за окном порой метелит вьюга,
пусть оттого луны не видно в небе роста,
но сердце с ней в ладу стучит упруго —
 
 
вот так среди воспоминаний луга
одно всегда цветет, невидимо и просто, —
дыханьем как касались мы друг друга.
 

Эпилог

 
Свет летнего солнца,
беззаветный и страстный:
пламя, обнимающее, но не сжигающее,
и не отпускающее,
даже когда оно скрылось в ночи
(ночное солнце!) —
 
 
Свет осеннего солнца,
умиротворяющий и сладостный
в своем вечернем прикосновении:
медь, ставшая медом
на обнаженных плечах, —
 
 
Свет зимнего солнца,
яркий в синеве безоглядной неба,
в танцующей белизне полуденной метели:
неуловимые блики в руках
(снежинки света!) —
 
 
Свет весеннего солнца,
мягкий и нежный
распускающихся утром цветов
и полета первой проснувшейся бабочки:
растворенное в воздухе тонкое золото,
проникающее через легкие прямо в кровь
вдыхающего, —
 
 
все это – свет твой телесный
(сердца твоего!)
 

Ноктюрны

Посвящение

Поэзия – возможная невозможность, сбывшаяся несбыточность. Хрупкостью эти ноктюрны превосходят аромат орхидеи, хотя нежностью им не сравниться – как бы они не пытались – с твоим объятьем. Но прислушайся к ним: они счастливы – они счастливы быть его эхом.

 
Я увидел в твоих глазах
предчувствие снежное звезд,
которым волнуется вечером небо
в миг наступления ночи.
 
 
И черные волны твоих волос,
воздушные и свободные,
водою ночного моря
омыли, безбрежные, берег
лица моего,
 
 
и в сердце проникли,
чтоб вырос живой в нем цветок.
 
 
И время когда настанет —
через двенадцать, наверно, вздохов,
через двенадцать, наверно, лун —
расцветет и осыплется нежностью этот цветок.
 

Фантазия

Поэзия – это танец языка и воображения, тела и духа, но родник ее – истина: мгновенные ощущения, превратившиеся в сады воспоминаний и грез, в которых необъяснимо сплелись прошлое, настоящее и будущее. И поэтому она – живая, необъятная и неповторимая, как природа.

Один из прекраснейших ее садов случайно разбила Шехерезада, когда тысячу и одну ночь танцевала своим мягким голосом волшебство сказок, дарующих жизнь. И расцвел этот сад тысячами ее пламенеющих вздохов и тысячами взоров ее черных, как ночь, очей.

Скольким уставшим путникам подарил он желанный и нежданный отдых! Но никто из них так и не догадался, что сам этот сад мечтает лишь о том, чтобы вновь зазвучать голосом той, что его сотворила.

Танец

 
…И только двое их. И на двоих – весь мир
вот этой музыки,
не в первый раз звучащей, не в последний,
но вдруг соединившей их – ее, его – в разлуке
забвением вдвоем…
И оттого неповторимой музыки
(как в поступи не упустить
и тишину ее?
не упустить: расслышать и
друг другу рассказать
безмолвием прикосновений)
Так льется лунным светом ночь.
И каждый луч, и каждый вздох,
и каждое биенье сердца,
не успевающее в мысль преобразиться
и остающееся ощущеньем тела,
томит своею безвозвратностью, в которой,
как в темноте ночной, разлито сладостно забвенье,
но сколько счастья подлинного в ней!
Ведь только двое их…
 

Ожидание

Тысячи мыслей и еще больше слов кружились метелью в моей голове, даже во сне, и исчезали, не произнесенные – можно ли сосчитать бесконечность снежинок?

И так – каждую ночь до этой вот самой ночи: а была их тысяча и еще одна.

Сколькими сказками – светлыми, страшными, счастливыми и несчастливыми – душа моя разлеталась, роняя жемчужины чувств в бурное море памяти!

Но белым всегда полумесяцем улыбалось мне небо – улыбкой твоей путеводной.

Тысячи даров и еще больше грез собирал я пути, даже во сне, и они исчезали, не преподнесённые – можно ли только руками срывать, как цветы, в небе звезды?

И так – каждую ночь до этой вот самой ночи: а была их тысяча и еще одна.

Сколько созвездий – горячих, холодных, сверкающих и затухающих – держал я в руках, а сияние их, как песок, ускользало сквозь мои пальцы!

Но белым всегда полумесяцем улыбалось мне небо – улыбкой твоей путеводной.

Но разве все это имеет значение сейчас, когда ты рядом и так близко, что дыханье твое цветет на моей щеке?

Несказанность

 
– Ты слышишь, близится рассвет?
– Далек рассвет, пока окутан
твой стан, как солнце, морем ночи.
 
 
– Ты видишь, близится рассвет?
– Далек рассвет, пока наполнен
твой взгляд, как солнце, жаром ночи.
 
 
– Ты помнишь, что ты мне сказал?
– Я помню то, что не сказал.
– Ты скажешь? – Да. – Уже светает…
 
 
– Далек рассвет, пока глаза,
пока глаза твои закрыты.
Ты мне ответишь? – Да… светает!
 
 
…И все не сказанное ими,
и все не сказанное ими
навеки стало несказанным.
 

2 вариации

 
Он не мог уснуть.
Он боялся, что, уснув, он забудет ее образ.
Ее образ —
такой далекий:
сиянье самой далекой звезды сейчас казалось ему ближе;
и такой близкий:
его руки еще горели страстным закатным теплом ее рук.
 
 
А за окном веял ветер,
белый от снега,
видимым шепотом юной луны,
склонившейся низко,
словно желавшей
щекою коснуться земли,
чтобы серебряным прикосновением – одним только прикосновением —
поведать свою сокровенную тайну.
 
 
И вдруг на мгновенье ему показалось,
что этой луною,
этой спокойной луною,
трепещущей жарче заката,
была та, чей ускользающий образ
он так боялся забыть.
 

Человек мучился бессонницей. Это мог быть кто угодно. Его мысли летели так же быстро, как облака под бездонной пустыней неба, так же беспричинно, как снежные вихри над бескрайней пустыней поля.

В какое-то мгновение облака расступились и открыли небо, и луна улыбкой, теплой, как аромат жасмина, коснулась лица человека, страдавшего от бессонницы. И он улыбнулся в ответ, потому что почувствовал ее тепло, настоящее, хотя и такое далекое.

Может быть, этим человеком был Ли Бо.

Орхидея

 
Я бродил по саду воспоминаний.
Луна рассыпала звездами свое серебро,
и ветер не смел
дуновеньем нарушить царивший покой.
Он скрывался в листве,
но его выдавало
дыханье мое.
 
 
Я думал о тебе и увидел
цветущую орхидею…
И ветер укрылся в ее лепестках —
порывы застывшие ветра!
Ее аромат —
и нежный, и страстный,
как дыханье твое.
И цветы ее – неповторимы,
как неповторимы
взгляды твои.
И ее белизна —
белизна крыльев бабочки —
как улыбка твоя…
И ее беззащитность —
тихая беззащитность —
как обнаженность твоих
пламенеющих плеч…
 
 
А ветер укрылся в ее лепестках —
порывы застывшие ветра!
 

Отрывок затерявшегося письма

…Если прислушаться ночью к звездам, можно услышать трепещущий живым серебром голос Шехерезады, снова и снова сплетающей драгоценную вязь своих сказок. Разве то, что они выдуманы, делает их менее реальными? Разве не обрели они в слове свою плоть, а во взволнованном дыхании Шехерезады свою вечную жизнь, эхо которой разливается каждую ночь в небесах, опадая на землю лунным светом?..

…Когда-нибудь, когда меня уже не будет, мы приснимся друг другу (какая желанная встреча!). Разве тот я, что предстанет в твоем сне, не сможет увидеть тебя в своем?

И в этих снах мы коснемся друг друга душами, потому что сны – это руки сердца, протянутые в вечность навстречу нежности…

Невозможность

 
Ты о моем не знаешь счастье вечном:
в агатах черных глаз твоих теряться,
рубинов алых губ твоих касаться,
о скоротечном думать, как о вечном.
Ты о моем не знаешь счастье вечном.
 
 
Ты о моей не знаешь муке вечной:
не видеть черных глаз твоих агаты
и алых губ твоих не знать закаты,
томиться каждой ночью бесконечной.
Ты о моей не знаешь муке вечной.
 
 
Ах, если бы глазам твоим открылась жизнь моя!
Ах, если б с губ твоих слетела смерть моя!
 

Счастье

 
Блаженны те, у кого есть великий дар – вручать себя другому.
Те, кто радуются стихам, как снегу или цветам.
Те, чья улыбка способна спасти кого-то от отчаянья.
Те, кто, не задумываясь, щедро расточают дары своего сердца.
Те, кто даже в разлуке смотрят на одну и ту же звезду.
 
 
Так в одну из ночей закончила свой рассказ Шехерезада. А перед самым рассветом она хотела сказать: «Счастливы те, кто слышат не слова, но дыханье друг друга»… И промолчала, потому что еще не настало время говорить о счастье.
 

Нежность

 
Ночь обнажает страхи и надежды.
Мои, неисполнимые, – в тебе.
Ночь обнажает тихим сном виденья.
Мои же, невозможные, – в тебе.
Ночь обнажает истину живую.
Моя же, сокровенная, – в тебе.
Я бережно храню свое богатство —
всю нежность несказанную к тебе,
моя не обретенная утрата,
все мысли, устремленные к тебе.
Когда-нибудь, когда в словах растаю,
их ветер принесет как дар тебе.
 

Нечаянность света

Посвящение

Я настолько же богат, насколько и беден. У меня есть три необъятных, бесценных сокровища. Два из них навеки – мои: то, чего не было, и то, что не сбудется. Мне принадлежит все и мне не принадлежит ничего. Грезы, которым не суждено сбыться. И даже если одна или две из них, все же, обретут плоть, то лишь затем, чтобы обрушиться, как небо в грозу, пониманием несбыточности остальных.

Но еще у меня есть твой свет. Конечно, я не могу сказать, что он – мой: разве можно сказать, что сияние солнца принадлежит кому-то? Нет. Но солнце светит всем, и потому нельзя ли считать, что, каким-то образом, хоть и малой частью, оно принадлежит каждому, кому оно светит?

У меня есть твой свет. Я собираю его по крупицам: каждую увиденную улыбку, каждый услышанный вздох, каждый пойманный взор, каждое случайное (или нет?) прикосновение.

Сокрушительное, необъятное, бесценное сокровище.

«Близость, предчувствующая неминуемую разлуку…»

 
Близость, предчувствующая неминуемую разлуку,
и вопреки, или, скорее, благодаря этому —
счастье, ниспровергающее то, что будет,
безоглядностью настоящего
и знанием того, что не сбудется.
Мгновения, что бросают вызов вечности,
безнадежно веря в свое бессмертие.
Разговор без единого слова, во время которого
мир сужается до объятья
двух ослепленных друг другом дыханий
в предрешенном сиянии музыки…
но хотя в ней сочтены и последние секунды,
можно ли предугадать ее цветенье,
благоухающее прикосновеньями?
 

«Она глаза закрыла…»

 
Она глаза закрыла
и зренье обратила в верный слух,
в телесный, чуткий слух
всему внимающего сердца.
 
 
(И в невидимом мире темном
все стало сердцем ее огромным)
 
 
Она глаза закрыла
и слух свой обратила в осязанье,
в живое осязанье
все ощущающего сердца.
 
 
(И в невидимом мире сонном
все стало сердцем ее бездонным)
 
 
Она глаза закрыла
и обратила осязанье в нежность,
в единственную нежность
все обнимающего сердца.
 
 
(И в невидимом мире нежном
все стало сердцем ее безбрежным)
 
 
Ах, если бы она знала,
что сердце ее – свет!
 

«Память моя расцвела белизной орхидей…»

 
Память моя расцвела белизной орхидей.
Воспоминания —
всполохи, отблески, взмахи и всплески
в такт закруживших меня лепестков:
страстными, белыми,
солнечно-белыми
(сердцебиенье их – солнечный свет),
хрупкими, белыми,
солнечно-белыми
(вздохи их – солнечный свет),
жаркими, белыми,
солнечно-белыми,
я ослеплен.
Но и в безбрежности ночи —
в таинственной нежности ночи —
слышу я белый их свет.
 
 
И слышу всегда – как впервые.
 

«Я знаю: ты – живое пламя лета…»

 
Я знаю: ты – живое пламя лета.
Неслышимый твой голос осязаем.
И истинно лишь то, что ощущаем.
Да, тело – плоть, но плоть – цветенье света.
 
 
Таинственно мы связаны. Снаружи —
лишь ветер музыки неумолимый,
а мы – свободны, но неразделимы:
границы тела с каждым шагом – уже.
 
 
О, если это – только сновиденье,
что с дуновеньем ветра явью стало,
как вновь уснуть, забыть о возвращенье?
 
 
Нет, то не сон: то было пробужденье,
что тишиной движений отпылало.
И даже тени их сильней забвенья.
 

Воздух наполнен ароматом света

Воздух наполнен ароматом света. Всепроникающим благословением. Все озаряющей улыбкой бытия, завороженного настоящим. (Я узнал в ней твою улыбку). И прошлое с его веселыми и грустными тенями рассеивается в сиянии предчувствий будущего и надежд. Надежд возможных и несбыточных. И те, несбыточные, может быть, прекрасней.

Под обнажающем взглядом солнца, заставляющем забыться в его живом пламени (я узнал в нем твой взгляд), все сокровенные тайны, что проговариваются вздохами, начинают распускаться цветами, и, значит, остаются тайнами.

 
«Не пламя, но тело, подобное пламени, —
я слушаю тело твое.
Я вслушиваюсь в него и слышу
улыбку твою —
нечаянность света,
дыханье твое —
томленье заката,
и пальцы твои —
приливы их и отливы.
Я слушаю тело твое».
 
 
«Ветер, я чувствую ветер,
летний, дурманящий зной,
как заводь – его дуновенья.
Я чувствую тело твое».
 

«Ты окунаешься в объятье, словно в море…»

 
Ты окунаешься в объятье, словно в море,
и руки-волны льются нежностью упругой,
тягучей нежностью, как плоть земли, весомой,
и в ней так явственна невысказанность счастья.
 
 
Ты – ночь, нет в мире ничего тебя реальней
и ничего загадочней, когда, танцуя,
ты щедро расточаешь теплоту живую
цветущей неразгаданностью звездопада…
 
 
Сияет ночь пьянящим черным винным светом,
разлитым в воздухе, его вдыхая,
я – то ли спящий, то ли бодрствующий – думать
могу лишь об одном – о том, как ночь нежна.
 

«Я хочу рассказать тебе музыку…»

 
«Я хочу рассказать тебе музыку…»
 
 
И слова зазвучали руками,
и объятия трепетный ветер,
паруса двух сердец наполнив,
в танце тел корабли закружил.
В неизвестность совместное плаванье,
в неизвестность мелодии, ставшей
беспричинной морской волною
(ощущений внезапный порыв!)
 
 
«Я хочу рассказать тебе музыку…»
 
 
И в руках зазвучали ответы.
Беззаветный поток осязанья —
как сиянье светила-тела
(о, как щедро живое тепло!)
Это свет сокрушительный – нежности:
покоряющая беззащитность.
Это свет, это свет – и счастье
единенья безмолвного слов.
 
 
«Я хотел рассказать тебе музыку —
и в дыханье твоем затерялcя…»
 

«Солнце, о, плоть сокровенная света…»

 
Солнце, о, плоть сокровенная света,
голоса я твоего
слышу живое молчанье.
Утром он трепетом бронзовым ранит,
днем золотым одаряет покоем,
вечером медною страстью томит.
Но и в ночи его слышу:
слышу сквозь сон – сквозь закрытые веки —
слышу своими руками
сердце твое.
 
 
Солнце – и пламя, и эхо! —
В свете телесным твоем
все озаряется до ослепленья:
отзвуки воспоминаний
заводи прошлых видений,
проблески будущих грез.
В свете телесном твоем
лишь настоящее важно:
твой сокрушительный свет.
И ничего,
и ничего, кроме света.