Читать книгу "Танцы Атиктеи"

В суете дней мы часто забываем о самом важном

В суете дней мы часто забываем о самом важном – о том, что мир обладает всеобъемлющей цельностью. Это совсем не значит, что все предрешено, это значит лишь то, что все взаимосвязано. Все жизни – людей, животных и даже вещей – реки, образующие кровеносную систему единой плоти пространства и времени (тела и духа). И поэтому безмятежный полет белокрылой бабочки имеет не меньшее значение, чем разлившийся нежностью закат солнца. И поэтому этот безмятежный полет белокрылой бабочки и этот разлившийся нежностью закат солнца связаны нитями света, которые нельзя увидеть, но которые можно почувствовать – по-платоновски вспомнить.

В суете дней мы часто забываем о самом главном, но вспомнить об этом, почувствовать это позволяет танец. Идеальной метафорой цельности мира является танго – безмолвный танец двоих, в котором двое – он и она – пребывают одновременно в единении и в разлуке. Все в них взаимосвязано. Едва зарождающиеся ощущения, еще не осознанные разумом, сразу находят выражение в их телах. Нет ничего незначительного в этом танце, все в нем обретает форму – все их чувства, печали, радости, воспоминания, надежды, мечты, сомнения… и радость откровения – возможность поделиться своей тайной, ничего не говоря…

В суете дней мы часто забываем о самом важном и не замечаем главного. Еще вчера я никак не мог понять, какие невидимые нити связывают безмятежный полет белокрылой бабочки и разлившийся нежностью закат солнца – а сегодня я понял это, увидев белизну твоего платья, объявшую трепетный солнечный свет твоего тела.

В суете дней, в бесчисленных разговорах, мы часто забываем сказать о самом главном, о том, о чем, мы думаем, когда остаемся одни, о чем всегда говорит поэзия.

И вот я говорю о тебе.

«Тихо тает ласковая ночь…»

 
Тихо тает ласковая ночь
в небе безмятежностью созвездий,
по земле благой разлившись вестью
и прогнав виденья злые прочь —
шепотом мерцающим листвы
предрассветной лунной колыбельной,
белизной сверкнувшей беспредельной,
всполохами хрупкой синевы.
 
 
Ночь, чарующая черным светом
воздуха, обретшего телесность
и развеявшего неизвестность
счастья, ставшего заветом,
 
 
не томи предчувствием, надежде
разреши дышать легко, как прежде.
 

Subito pianissimo

 
Внезапная тишина
(я все твоей поступи вверил)
и вечное откровение —
то, куда ты еще не ступала.
И в тишине – озарение:
я знаю, что есть иное,
но я не хочу иного
и я не ищу иного.
 
 
И в тишине – я не помню иного.
И в тишине – только чувство:
безмолвие слов.
 
 
Не оттого,
что ими не выразить невыразимое
(в начале – ты помнишь ведь? – было слово)
 
 
Но оттого,
что тело твое – свет
не мыслимый, но ощущаемый только
(то самое первое слово),
но оттого,
что мне слышен
взволнованный твой покой, —
оттого – ослепленные,
замирают мои слова,
становясь тишиной.
 

Элегии

I

 
Можно всю жизнь искать
совершенный цветок орхидеи,
чтобы однажды понять,
что каждый цветок совершенен.
 
 
(В сиянии осени лунном
в саду расцвела орхидея)
 
 
Можно всю жизнь искать,
совершенную музыку счастья,
чтобы однажды понять,
что счастье всегда беспричинно.
 
 
(В сиянии осени лунном
я увидел твою улыбку).
 

II

 
Ни прошлого, ни грядущего больше не было —
только телесное пламя твое.
И в пламени этом алом
горела и не сгорала
моя жизнь – и мое забытье.
 
 
Ни прошлого, ни грядущего больше не было —
только хрупкое, как луна,
простое и зримое, как дыхание,
касаться друг друга желание,
и невидимая тишина.
 
 
Ни прошлого, ни грядущего больше не было —
только незыблемый зыбился свет:
это море бескрайнее пело,
это алого твоего тела
осязаемый был ответ.
 

III

 
Неуловимая, необъяснимая, нежная музыка,
неба бессмертного и благодатной земли вдохновенная дочь.
Небо ночное – могучее темное море:
землю оно обнимает и волнами тает,
каждый взволнованный вздох осыпая жемчужною россыпью звезд.
И чем безмолвнее ночь, тем сильнее сияют огни
звездные: жизнью их полнится воздух.
Таинства вечного зрители, мы наблюдаем
невыразимое в слове,
ставшее прикосновеньем,
преображающее беззаветным звучаньем
то, что казалось дыханьем,
то, что и было дыханьем
тел, растворившихся в счастье живом.
 

IV

Así que pasen cinco años…

Federico Garcia Lorca

 
Этой любви не давали имя.
 
 
Но неназванной быть – разве значит не быть?
Нет!
И, как и любой любви,
пусть и под тяжкою ношей безмолвья,
ей хочется жить и цвести.
Пусть и под тяжкою ношей безмолвья,
что согласилась она нести.
 
 
Этой любви не давали имя.
 
 
Путник она, затерявшийся,
идущий во тьму пустыни,
что отвергает оазисов тихий приют:
видит их ясно —
и мимо проходит.
Путник она, идущий во тьму пустыни,
в одинокую, желтую тьму песка.
Гибнут белые звезды:
их вечная жизнь коротка.
 
 
Этой любви не давали имя.
 
 
Эта любовь долго терпит,
как и любая любовь,
и не мыслит зла,
но – завидует,
и бесчинствует,
и страдает,
но ни на что не надеется,
ни во что не верит
и отказывается
сама от себя.
 
 
Этой любви не давали имя.
 
 
Но растет она сквозь песок,
сквозь песок прорастает безмолвья,
орошая его своей кровью
и пуская по сердцу ток
ненароком – пронзительным ветром.
 
 
Этой любви не давали имя.
 
 
Но неназванной быть – разве значит не быть?
Нет! – потому беззаветно
хоть не скáзанной нежностью – и оттого несказáнной —
опадает закатами в лунную ночь,
в черную лунную ночь.
 

V

 
Я слышу тишину твоих улыбок,
какой бы ветер не томил меня.
А ты луною дышишь в свете дня
и каждый миг с тобою, лунной, зыбок.
 
 
Я слышу ночь, и ночи голос гибок,
и, гибелью какой бы не маня,
как пламя обнаженного огня,
она сияет воскресеньем скрипок
 
 
далеких звезд, поющих милосердье,
и белизной во мраке светит воздух
(в безмолвье черном – света средоточье).
 
 
Где сердце, где предсердье, где бессмертье,
где ты, где я, где жизнь моя, где звезды,
не разглядеть уже ни днем, ни ночью.
 

VI

 
Я иду и вдыхаю осенний пронзительный воздух,
в жилах моих давно вместо крови – вино.
Ветер мысли мои, как листья, срывает и кружит:
за какою идти – не пойму никогда.
 
 
Золотые, багряные, черные листья —
или лазурные, белые, медные мысли? —
в саду опадают моем:
воспоминаньем рассветным далекого детства,
страстной мечтой поцелуев, которых не будет,
словом найденным, но неизреченным,
нежным таинством тишины.
 
 
Водоворотом разлуки навек оглушенный,
я – Паоло, отпустивший Франческу
в рай (ибо женщина любящая безгрешна).