Текст книги "Иосиф"
![](/books_files/covers/thumbs_240/iosif-134836.jpg)
Автор книги: Павел Богучаров
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
П. Богучаров
Иосиф
Иосиф
…в слуховое окно выставилось свиное рыло и хрюкнуло так, что у него мороз подрал по коже.
Рассказ этот, ещё «перестроечный», давно просился наружу, и время его, кажется, приспело. В юбилейные торжества Михаила Сергеевича Горбачева история, когда-то рассказанная моим отцом и которая имеет отношение к планетарному юбиляру, ну… просто требует выплеска!
Но сначала о моем отце.
Родился он в Хоперском округе Всевеликой области Войска Донского в 1908 году 22 сентября – на Иосифа Волоцкого. И нарекли его Иосифом. Нас – трех сынов и дочь отца нашего Иосифа – имя его в разных ситуациях не раз выводило на определённые пути-дорожки. Иосифович! – это же звучит! Но об этих путях-дорожках другие истории. Сначала – о самом Иосифе.
Место географическое, где прошло детство отца, – нынешняя Волгоградская область – граница с Воронежской областью и Ростовской – с Вешками. Хутор Водины. Его уже нынче нет. На месте прадедовского подворья – заброшенное уже и забытое кладбище. По рассказам отца и тетки нашей Серафимы, прапрадед Осип переехал на Водины из станицы Тишанской.
Жил отец в семье своего деда – Богучарова Ивана Осиповича. Подворье было большое и огороженное частоколом. Отец говорил, что жили, как в крепости!
Лет в десять или одиннадцать – он сам об это не мог точно сказать – его… подстрелили. Какой-то лихой человек прострелил мальчишке коленную чашечку. Попал прямо в средину. Пуля прошла навылет. И навсегда остался отец хромым. Но всю жизнь он скрывал настоящую причину своего увечья. И если мать обучала нас школьным наукам, то отец – житейским ремеслам и самой жизни.
Однажды, это ещё в школьные годы было, колол я дрова в своем дворе. Вечерело. В хате уже горел свет. Отец – за своим сапожным верстаком, который выходил к окошку, а окошко – во двор, – нет-нет да и наблюдал за мной, улыбался. Я наколол большую кучу, лихо вонзил топор в плаху и пошел в хату. Шел по-взрослому размахивал натруженными руками, думал, отец сейчас похвалит. Скажет: «Хорошую ты нынче кучечку дровец набухал!»
Только я через порог:
– Убери топор в катух! – приказал он.
Я редко видел отца таким строгим! Топор убрал, но губы надул – не понял, за что он так на меня… Уже за ужином отец подмигнул и сказал:
– А кучечку дровец хорошую ты нынче набухал. Но вот я тебе расскажу! И ты на всю жизнь запомни! Ты знаешь, у нас на Водиных история какая вышла? В революцию. Власти тогда уже никакой не было или она уже пришла, новая? Ну, так вот! Недалеко от нас Харламовы жили. Оставили вот так топор в дровосеке, а этим же топором их всех и порубили. Зашли во двор эти, в кожаных тужурках с бантами красными, взяли хозяйский топор – он тут же им на глаза попался! Взяли, и всех – и старого, и малого… А семья, знаешь, какая большая была – человек двадцать! Снох, детей – всех! Так что, нарубил – и убери топор подальше от греха.
– А они чего, белые были? – спросил я.
– Кто?! – не понял отец.
– Ну, Харламовы?.. Белогвардейцы?
– Какие белогвардейцы?! Они родственники наши были! Грудные дети остались! Бабки! Я же тебе говорю – снохи. Аким там ещё был, ровесник мой, и мы с ним ещё дружили. И его – всех! Подчистую! А взрослые – воевали…
– В тужурках, между прочим, и с бантами красными ходили, чекисты, па! – заносчиво проинформировал я отца и огородил чекистов от несправедливых нападок. – И зачем им топор, они с маузерами ходили! Может, бандиты какие-нибудь переодетые зашли?
Отец долго и в упор «понимал» меня, и свирепо выдавил:
– Ты, «маузер», слухай отца своего и не болтай, что не надо! Они у меня – вот! В глазах стоят! «Переодетые»! На всю жизнь остались! Они, эти переодетые, знаешь, сколько в тот раз в нашем хуторе почикали, «чикисты»?! Не болтай лишнего нигде и никогда!
– А зачем же они их тогда? – не унимался я.
– Табе, комсомольцу, пока это не понять! – взорвался отец. – Чикист ещё мне тут!
Не помню, чем закончился тот диалог наш с отцом. Наверное, я ещё больше стал дерзить, заступаться за «чикистов». В то время я действительно в комсомол вступил. И больше всего любил историю. А отец, вообще-то, очень редко затрагивал политику и всего того, что было с ним. Я же, отличник по истории, с тайным и грустным неудовольствием считал тогда, что ничегошеньки он, отец мой безграмотный, и не знает! Ни про благородных чекистов, ни про настоящих красноармейцев…
Прошло не одно десятилетие. Имею свой дом, баню с дровами. Живу на выглядке, где с одной стороны путь-дорожка пролегает, по которой ходит и шастает всякий люд. И в последнее неспокойное время стал чаще вспоминать эту историю, рассказанную отцом. Вспоминать и за топором присматривать.
Но, про коленную чашечку.
До восьмидесяти лет нам, детям своим, рассказывал про какую-то горочку:
– Да вот, катались мы с горочки на коньках. А у меня такие хорошенькие были коньки – СНЕГУРКИ! Завернутые такие… носики, – при этом отец умилялся, говоря про носики. – А внизу канавка была. И как я её и не заметил… и кэ-эк!.. Об канавку. И вот вышло как…
– А горочка большая была? – спрашивали мы.
– О-о, крута-ая! – важно тянул отец.
Я представлял горку, но почему-то свою, канавку, на которой я как-то запнулся и больно стукнулся. Но горка моя была так себе, не такая уж крутая. Но было больно. А отцовская?! Ведь он так стукнулся, что нога не стала гнуться!.. Выходила ужасная картина!
Года за два до своей смерти он рассказал про настоящую «горку».
– Какие там коньки! Я даже не понял, с какой стороны стрельнули – спереди или сзади! Коленку обожгло и всё. А на горочке мы стояли Это точно! С братом Тишкой. Петро ещё малой был, а Иван – грудной. Спереди – лесок, а сзади – яр…
Примерно в то же время, когда его подстрелили, умерла его мать Варвара Григорьевна. А был это 1919 год. В семье осталось пятеро детей. Ещё сестра у отца была, тетка наша – Серафима Павловна. Отец – Иосиф, был старшим. Дед наш – Павел Иванович, как вспоминал отец, в это время рядился во все одежды! Был и белым, и в бандах ходил, а потом стал красным и раскулачил своего отца – Ивана Осиповича. Он раскатал дом, в котором сам когда-то жил, и вывез его в станицу Шумилинскую. Отец рассказывал, что из этого материала выстроили школу в Шумилинской…Вскоре умер Иван Осипович, а дед Павел Иванович потом переехал в соседний хутор Кривой. Кстати, хутор Кривой упоминается у М.А. Шолохова. Здесь была расстреляна «банда» Фомина. Сейчас в Кривовском тоже никто не живет. Ни одного человечка, а вот крест там недавно поставили – «банде» Фомина.
Вышло так, что в 1919-1920-е годы до отцовской простреленной коленки никому не было дела. И отдали Иосифа в селение Солонка хохлам, как не годного к строю казака, на обучение сапожному делу. Весь социализм отец видел и испытал от начала его и до конца. А начало построения социализма для Иосифа было довольно оригинальным.
– Я не могу точно вспомнить, – рассказывал отец, – в каком году это было. Но было это до женитьбы. А женили меня на Нюрушке в восемнадцать. Я не умел ни читать, ни писать, но руками и головой много чего делал и соображал. В то время отец наш, Павло, перевез семью в Кривой. Потом уж этот хутор стал называться Кривовский. Так вот, приехали к нам в Кривовский два чекиста с винтовками. Отца почему-то не было. Приехали! Заходят в хату. Ага:
– Богучаров Иосиф?
– Богучаров Иосиф…
– Бери все свои отмычки и собирайся с нами!
– Какие отмычки?!
– Какими сейфы открывают!
– Нет у меня никаких отмычек.
– Но-но! Нет у него отмычек! А замки чем вскрываешь? Подлец такой! Собирайся! Советская власть ему доверяет, а он ещё кобенится! Живо!
Откуда они узнали, что я замок открывал?! Сложный, правда. Отец меня возил в Нехаево, и я одной бабке сундук открывал. Она была богатая и жила одна – вдова. Я таких сундуков сроду не видел! Замудреный! И со сложным механизмом-замком. Долго я с ним возился, открыл всё же. Во-от. Взяли эти чекисты меня и повезли, не знаю куда. Я ничего не понимаю и дрожу, как заяц! С винтовками шутки не шутят! Какой сейф? Привозят в Нехаевский сбербанк. А хозяин сбербанка уехал или сбежал, не знаю! И, понятное дело, ключи с собой взял. Подводят к сейфу! Но это сейф не тот, какой в уголочке стоит в нашей конторе, в клубе. Этот – здоровенный! Со сложным механизмом! Спрашивают:
– Жить хочешь?
– Хочу! – говорю, а чего тут скажешь?
– Открывай! – приказывают. – Не откроешь, расстреляем! – говорят, как в шутку, а там что у них на уме?! Тогда человеческая жизнь ничего не стоила.
Ну, я немного успокоился, понял хоть, за что расстреливать будут! Ха-ха…
Говорю:
– Мне нужна тугая проволока, стальная!
Достали, встали сзади с винтовками, смотрят, что я делаю. Не сразу я сообразил, что тут в чём. Не спеша работаю. А они, как эти – сзади толкутся!
Я:
– Не дышите мне в спину и отойдите подальше, – говорю. – Я так не могу работать!
– Но ты, работник, сейчас ты додышисси у нас! Мы тебя хлопнем, с проволокой стальной, и всё тут табе! Отдышисси! – лаются, а отходят дальше.
– Открыл?
– Открыл! Но они все пальцы мои потом перемазали – отпечатки брали! А потом заставили расписаться. А я говорю:
– Так я же писать не могу!
– Ставь крестик!
– Какой крестик?! – я и вправду не знал, что нужно гдето расписываться! И как расписываться! А они подумали, что я дурака валяю!
В общем, чуть не расстреляли! Ха-ха! Нужен был ещё! Оставили! Потом эти же чекисты опять к нам приехали:
– Богучаров Иосиф?
Я говорю:
– Сами видите, Богучаров Иосиф я! Вы же один раз брали меня!
Один другому говорит:
– Гляди, какой разговорчивый?
Другой:
– Собирайся и поехали!
– Куды?
– На кудыкину гору! Собирайся! Подлец такой! Спра-ашивает он ещё!
А это был 1924 год. Это я запомнил. Мы ещё относились к станице Тишанской! Голод начинался и полная разруха стояла. Все моторы, дизеля, вся техника была собрана со всех хуторов на Бык-гору. Они там стояли и мокли под дождями. Зачем это сделали? Технику всю угробить? А дальше что? И людей?! И вот на горе этой комсомолки собрались, а дождик лупить – страсть! А там же ни одного кустика нет, где спрятаться. И стоять эти комсомолки, мокрые, как курицы, и щщастливые!
– А зачем они на гору залезли?
– А почем я знаю? Комсомольцы! Везде голод, холод, а они гогочут! Зубы скалят! Весело им, понимаешь?! Социализьму они строють! Я вот обратил внимание – каждое время выбирает своих чудаков. Тогда были комсомольцы. Смешные – до упаду! Они ведь никто ничего делать не мог! Только – языком!
– Они были местные?
– Были и местные, и всякие! Их поначалу было мало, но были. – Отец вздохнул. – Там же среди них и Пашаня была, жана моя вторая, с какой я до тюрьмы да и после 12 лет прожил. Уж как она на собрания любила ходить! Медом не корми!.. Да. Комсомольцы и комсомолки! Горлопаны – до упаду! Один гармонист у них был – Иван Пунцов. Да лучше бы он эту гармошку в руки не брал, не мучил её. Рвет меха, тянет изо всех сил, а музыки никакой путевой нету.
– Пап! – решил я пошутить. – Признайся, может ты сам комсомолец был? Тайный?
– Кто?! – отец не понял моего «тонкого» юмора и продолжил дальше. – Мне приказывают выбрать из всех двигателей наилучший и запустить его. Опробовать, а там – будем строить мельницу! Привезли-то меня в одной холщевой рубахе. Надеть нечего было и холод был, и я уже промок, но я был, Паша, без портков!
– Без штанов!?
– Да нет, на мне, стыдно признаться, но на мне ничего нижнего не было! Я нагнуться не мог! Там же сзади стояли веселые и зубастые! Комсомолки эти – Пашани! И Ваня с гармошкой! А я решил свой двигатель отыскать, я его хорошо знал. Ну и – свой он! Понимаешь? Свой, родной! Его Иван Осьпович выбирал, привозил! Я иду, а комсомольцы за мной, и Ваня Пунцов наяривает! Пашаня потом рассказала, что они мне так силы придавали! Им приказали – петь и плясать вовсю! Искал, искал я движок свой и нашел. И деда вспомнил, и баз наш, полный живности, и мать-покойницу вспомнил! Слезы как полились!.. Хорошо, дождик шел. Комсомольцы эти…
Эту историю отец вспоминал не раз, и каждый раз горько плакал… Таким жалким и страдающим я его не видел…
– Мельницу запустил?
– Запустил, Паша, запустил, – вздыхал отец.
Вышло так, что на нем социализм в лице Михаила Сергеевича и закончился. До самой смерти отец лудил, паял худые, «латанные-перелатанные» предперестроечные совхозные радиаторы тракторов.
Если бы не коленка простреленная, куда бы повернул его Всевышний?..
Отец был сапожником, мельником, портным, столяром. На похоронах отца, а умер он 5 августа, до смерти неделю лил ужасный дождь. А как умер – дождь прекратился. Выглянуло солнце. За три дня до похорон подсохло. И уже к вечеру на поминках за столами, накрытыми во дворе, было 100 человек. Ровно сто! Старики, старухи, кто любил и уважал Иосифа Павловича (в страшный голод 1947 года, когда отец работал в Нижней Речке на мельнице, он спас не одну семью), собрались со всех близлежащих забытых, разрушенных хуторов. И кто-то заметил:
– А глядите! Мы ведь все пришли в чириках, какие пошил нам Иосиф Палыч!
И все 100 человек поглядели вниз под столы на свою обувку. И все закивали, согласились, а мама громко заплакала…
Когда заканчивались летнее-осенние сезонные работы, заготовленное сено стояло в стогу, корова и овцы с козами определены были в свои катухи, а огород был уже вспахан под зиму, отец садился за сапожный верстак и шил на заказ тапочки-чирики всех размеров. К следующему лету. Каких только колодок у него не было – от ноги на годовалых ребятишек и до сорок шестого размера! Заказывали семьями. Подошва тапочек была ременная, а верх – суконный. И сносу им не было – по росе, по стерне, по грязи!..
В родительском пятистенке – и в хате, и в горнице – висели старинные часы. Например, фирмы «МОЗЕР и К». Отцу привозили хлам, а он восстанавливал его. И такая была причуда, что часы звенели у отца по порядку: сначала мягко шипя начинали отзванивать старинные, резные, подточенные древесными жучками, темно-вишневые часы, потом те самые – «МОЗЕР и К», секунды через три-четыре начинали бить следующие – восьмигранные, тоже старинные. Они звенели громче. В конце всего этого перезвона вдруг выскакивала нахальная кукушка из часов, что висели у печки, – часы мамы нашей. Кукушка по-хозяйски отсчитывала, сколько положено ей было, без всяких там шипений (она была уже советской), и прекращала весь перезвон. Обычно отец проверял часы в 12 дня. До того сидел в своем маленьком кабинете, заваленном колодками, тапочками, выкройками, и уж машинально посматривал на свои ручные часы, ждал боя…
В двенадцать, как известно, передавали новости по телевизору, и я, беззаботный отпускник, если и не сидел где-нибудь с удочкой на пруду или на речке, и если не косили мы сено с отцом, и если не гребли, не сушили, не копнили, то, бывало, смотрел-слушал новости. А это было – начало правления генсека Горбачева, – беспечное время! Люди и не предполагали, ЧТО на них надвигается!
Вспоминается смешная и грустная история. В то время я заочно учился во ВГИКЕ на сценарном факультете и работал в котельной в деревне Брёхово. Да, есть такая в Одинцовском районе. Котельная была маленькой, находилась на территории сельскохозяйственного участка, значит и отапливала его. А ещё мы отапливали молочно-товарную ферму. Мы, кочегары, работали по системе «Сутки-трое». Сутки работаешь, трое отдыхаешь. Всё наше хозяйство относилось к знаменитой Петелинской Птицефабрике, на которой в то время я уже отработал четыре года. В культуре. Народу в сельскохозяйственном участке было… человек около пятидесяти. Чудилы и балагуры – трактористы, слесари, сварщики. Они были такие наивные и по-детски доверчивые! Удивительно! Как и вся птицефабрика, это был приезжий со всех уголков Советского Союза сельский люд – «хрущевские ошмётки!», как мрачно обозначил себя и свое окружение один из работников птицефабрики.
И вот однажды утром я уже отстоял 24 часа, умылся, переоделся и ждал смену. И пришла она – ввалилась целая толпа с бригадиром Семёном. Шустрый, худой и жилистый рыжий Семен – явленный харизматик! – с порога поставил мне вопрос перпендикуляром:
– А ответь ты нам, студент! Ты у нас во втором институте учишься! А имею ли я право стать депутатом Верховного Совета СССР?!
– Ммг!.. – поскольку я не спал уже больше суток, то, вероятнее всего, был слегка приторможен и не исключаю того, что имел глуповатый вид.
Весёлая глумливая компания за спиной Семёна делала всяческие знаки: «Дай добро! Дай!»
А лет ему тогда было около сорока, и имел он, бригадир Сеня, высшее техническое образование и талант к технике имел, а характер – неизлечимый, не со всеми уживчивый. Хвастал, что дед его был революционером, из еврейско-польских «ошметков», носил маузер и в своё время стрелял крепко. А внук революционера был ужасный спорщик и любил, чтобы всё было по его разумению. Такое положение, мягко говоря, не всех в сельхозучастке устраивало. …
– Фактически – каждый гражданин имеет право быть избранным, – ответил я ему как-то так.
– Фактически! – Семён торжественно пожал мне руку и стремительно двинулся на территорию участка.
С этого же дня он развил бурную деятельность по сбору подписей в «первичной» организации!.. Каждому трактористу, в случае, если его выберут депутатом в Верховный Совет, он обещал новый трактор. Кузнецу Лёне – новую кувалду, наковальню и горно с новыми мехами. Даже доверчивому простаку Алексею, дворнику по участку, пообещал привезти с юга густые, крепкие сибирьковые веники! Не то чтобы продвинуть по службе, а веники!.. Где тут правда, а где выдумка, я не мог разобрать. И допускаю, что выдумка тут была! Днем в котельной проходило много народу. Со всеми я был хорошо знаком, все знали, где я учусь, и каждому хотелось рассказать что-нибудь невероятное и смешное. Тема выборов в тот момент оказалась самой востребованной! Забегали при случае, рассказывали про веники, трактора и прочее. Все приняли участие в этой комедии, и все ждали конца её. Настал день, когда в ленинской комнате агроном собрал своих работников для решения Сениного вопроса. Удивительно, но, почти все поставили свои подписи в поддержку своего бригадира. Одни придерживались такой линии:
– Да на кой он нам нужен?! Забодал всех!
– Без него спокойнее будет! Пусть, куда хочет, идет!
– Хоть в РОНО, хоть в ООН!
Было и другое течение, но близкое к этому! Не знаю кто, но вспомнили известный старый анекдот про генерала, к которому пришел его денщик и говорит: «Товарищ генерал, табе пакет!» – «Не табе, а Вам!» – поправляет генерал. – «Да на кой он мне нужон? – противится денщик. – Табе пакет!» – «И прислали же ко мне такого гольного дурака!» – бурчит генерал и принимает пакет. – «Так, товарищ генерал, умных – к умным, а дураков – к дуракам!», – весело ответствует денщик.
При этом трактористы себя за дураков уж не считали… В выступлениях же многих депутатов по телевизору – ума не наблюдали. Поэтому и предлагали «послать» своего бригадира ТУДА – к депутатам.
А Лешка Солдатов, грустный романтик и тракторист, тот придерживался иной линии.
– Всю жизнь мечтал увидеть знакомого человека в большой власти! – в мечтаниях беззлобный Лешка тянул слова. – Представляя-а-аете? Выбирают нашего Сеню депута-атом, и дают ему какую-нибудь должности-и-ишку! М-м-м, – умилялся Лешка. – И посадят его рядом с Горбачё-о-о-м! А мы смотрим все по телевизору и диву даёмся: «Так это же наш Се-еня! Из наших рядов!.. И рядом с Горбачё-о-м!».
Но линия Лешки, как я догадываюсь, выходила из вещего сна слесаря участка дяди Сани Золотанина. О-о-о, дядя Саня!.. Царство им всем Небесное! Почти все участники тех событий уже померли. Но все они были такие разные, такие жизнелюбивые и, в общем-то, беззлобные люди. Но, о дяде Сане. Это… сначала дядя Саня был фронтовиком. И имел награды боевые. Прошел всю Великую Отечественную разведчиком. Помимо всех достоинств, дядя Саня был великий фантазер! В отличие от других, с ним мы не были знакомы. И он «поймал» меня в первый день моей работы в сельхозучастке. В столовой за обедом мы встретились с ним глазами – сидели за разными столами. Он смотрел на меня как-то пронзительно, даже строго, а потом подсел с вопросом:
– У тебя старший брат есть? – дядя Саня имел благородный вид. Длинноволосый блондин, да ещё и с сединой, высокий, подтянутый. Слегка удлиненное лицо с тонким хищным носом, с пронзительными серыми глазами придавало значение. О, дядька особый!
– Есть! Два брата!
– Старший?
– И старший есть! Он сорок седьмого года! Музыкант он.
– А-а, нет, – дядя Саня собрался уходить, но добавил, указывая на меня: – В войну такое лицо помню – копия! – встал уже и спиной ко мне повернулся.
– Но у меня дядька родной был! Петр, – остановил я его. – И он погиб.
Дядя Саня резко повернулся, подсел вновь. – А где он воевал?
– На финской! Там и погиб!
– На финской и я воевал! Но, ладно, я к тебе вечером зайду. Ты сегодня на сутки заступаешь?
– Заступаю!
Я не успел опомниться, как дядя Саня вышел из столовой. Помню, сердце у меня в тот раз забилось, заколотилось – ужас! О родном дядьке, который погиб на финской войне, отец наш, да и мы все родные, ничего почти не знали. И тут вдруг! Вечером дядя Саня не зашел, и утром его не было. И трое суток до своей смены я мучился неизвестностью. И опять мы встретились в столовой. Тут я уже сам к нему подсел решительно:
– Дядя Саня, расскажи про дядьку! Вы знакомы с ним были?
– Нет, – вяло ответил тот. – Просто я помню, мы шли в штыковую, и помню, рядом со мной упал вот такой боец, как ты. Один в один! Я к нему: «Браток!». А он уже всё! Грудь вся в крови уже была! Я его вот так взял на руки, голову держал его… А там надо же было идти в бой! Дальше! Оставил его и пошел… Но лицо – твоё…
Я почему-то поверил тогда дяде Сане, и сейчас верю, что именно так оно и было. Отцу рассказывал эту историю. И, помню, после того мы долго и молча сидели с ним. Отец, видать, сам представил ту картину, картину смерти своего родного брата. Потом он просил передать привет дяде Сане. Я передал, и мы с дядей Саней стали дружить. Он мог принести мне яблок. Целое ведро один раз принес! А однажды зашел и молча подал мне конфетку – карамельку. Одну. Улыбнулся и молча ушел.
И всё же! Дядя Саня был великий фантазер! Да, там, в нашем сельхозучастке, была могучая «кучка» фантазёров! Когда же начинал говорить дядя Саня, все замирали и ждали грани, которая плавно, а то и сразу скачком, переходила в ту самую потрясающую выдумку, какую, можно сказать, и не выдумаешь! Но зачем она ему нужна была?! Ну, например, дядя Саня был охотником, поэтому у него была масса историй про охоту. И вот одна из них, свидетелем которой я был.
Летом наша котельная не топилась, стояла на ремонте, так что все кочегары ходили каждый день на работу. И как-то раз после обеда мы – кочегары и слесари – человек пять-шесть, по пути в котельную забрели в аккумуляторную. Дядя Саня находился там, а «погонялы» – бригадира Семёна рядом не было, так что мы затормозили на какое-то время у аккумуляторщика Леонида. Не помню, как разговор вышел на тему охоты, но слово взял дядя Саня Золотанин.
– Когда я жил в Тульской области, был у меня кобель Трезор! Таких кобелей уже нету! О-о, не-а! Умный, гад! Только не говорил!
– А какой же породы был твой Трезор? – вкрадчиво спросил аккумуляторщик Леонид.
– Породы?! – дядя Саня задумался на одну секунду. – Да обыкновенный кобель и обыкновенной породы! И не гончая, и не борзая! Я же в собаках разбираюсь! А Трезор был обыкновенный. Правда, такой костистый! – дядя Саня показал, каких размеров был Трезор.
– Да это прям телёнок, – ехидно засомневался аккумуляторщик.
– Теленок! – воскликнул дядя Саня! – Вот я тебе и хочу рассказать, как с ним мы на кабанов ходили!.. Мы! – Рассказчик таинственно усмехнулся, неспешно достал сигареты, неспешно прикурил. И все курящие вокруг дяди Сани тоже задымили. – Выходили мы с ним рано утром, – дядя Саня посмотрел на часы, – в три сорок пять! Но вот так мы с ним выходили – ровно в три сорок пять! Так заведено у нас с ним было!
– С Трезором?
– С Трезором!
– А он, чего же, в хате с тобой жил? – опять тот же вкрадчиво-ехидный голос.
– В чулане! – резал дядя Саня. – В чулане он жил и на волчьей шкуре спал!
Так вот! Я открывал ворота нараспашку, – рассказчик посмотрел всем в глаза, а дольше всех – аккумуляторщику, наверное, чтобы тот не лез с глупыми вопросами. А смотрел дядя Саня так, будто хотел сказать: «Вы, даже, не представляете, как это открыть дверь нараспашку!» – Открывал я ворота нараспашку и говорил: «Трезор! Фас!» – и Трезор мой тут же уходил в лес, а я… – Дядя Саня выдержал мучительную паузу. – Правильно ты думаешь! – Рассказчик ткнул пальцем в аккумуляторщика, – в чулан. В чулан! Повторяю! Садился на эту самую волчью шкуру и закуривал. А ружьё-то – вот оно, рядом! Курки взведенные! Жакан! Всё! Как положено!.. Курил я тогда… самосад. Сам его выращивал, намешивал туда дойничку – изумительный был душистый самосад!
– О! Я тоже отцу так делал! – обрадовался я.
Дядя Саня поднял в мою сторону руку, мол, тебе слова не давали.
– Я искуривал пару, ну, от силы… – рассказчик опять посмотрел на часы: – …три цигарки! И тут, брат, не шути! Дикий кабан – зверь страшный! Веперь! Я брал ружьё и тихо-тихо спускался с крыльца. – Дядя Саня тихо-тихо показал, как он спускался с крыльца и замер. И мы все замерли и перестали дышать. Кто-то даже поперхнулся дымом.
– Ха! – неожиданно громко выдохнул дядя Саня так, что все вздрогнули, кроме аккумуляторщика. Оказывается, аккумуляторщик Лёня уже слышал эту историю про Трезора…
– Ха! – выпалил дядя Саня. – Мой Трезор не любил задерживаться, он приходил как по часам! С левой стороны шел вепрь, а с правой – мой Трезор! В зубах Трезор держал клык этого самого дикого веперя и вел его за клык! И где он находил таких здоровых кабанов?! Я теряюсь в догадках! Шли бок в бок! Ха! А хвостиком его Трезор ещё и подгонял!.. И прямо в ворота и ко мне во двор!.. Мы встречались с ним глазами – вот так! – дядя Саня стремительно рисовал прямые линии. – Глаз в глаз! Я давал головой ему знак, мол, сигай, Трезор! И Трезор мой сигал в сторону метра на два… и становился, как вкопанный… Мол, Саня, я свое дело сделал, теперь ты лупи!..
Боюсь, моя мысль свернула куда-то в сторону. Буду краток. Итак, накануне голосования дяде Сане приснился сон: столы, столы, а за ними сидят два человека – генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев и наш бригадир Семен. Дядя Саня решил, что это вещий сон, что Сеню нашего надо срочно выбирать в депутаты и что Сеня может стать у Горбачева секретарём. Не генеральным, а просто секретарём. Снился ли сон на самом деле дяде Сане, никому, сами понимаете, неизвестно. Тогда же кто-то заметил, что столы снятся к покойникам, и как бы наш Семён, но ещё хуже – сам генеральный, а ещё страшнее – оба, в один день, как бы ни того… ага… «лапки не отбросили».
В общем, выражаясь словесным багажом Михаила Сергеевича, – «плюрализма» в нашем сельхозучастке пёрла, как опара из квашни!..
Один из немногих, тоже тракторист, – Михаил Иваныч Камешков, противостоял ТАКОМУ легкомысленному действию своих сотоварищей:
– Да что же вы делаете, ребята?! Вы кого хотите во власть подсунуть? – Михаил Иванович был передовиком, а ещё и коммунистом. И для него высшее начальство в лице Горбачева было недосягаемым.
Но помню, как он страшно возмущался по другому поводу. После популярной в то время передачи «Взгляд», где режиссёр Марк Захаров публично сжег свой партийный билет, Михаил Иваныч пришел в котельную крайне возбужденный и стал мне выговаривать, будто ближайшему родственнику этого самого Захарова:
– Ты же ведь тоже, Паша, ТАМ, в культуре! Да как он мог?! Как он мог, подлец такой, жечь перед всем миром партийный билет?! Где совесть у таких людей!? Ты мне ответь! Где? Они же и страну так продадут! А?!
– Михаил Иваныч, а я чего? Я беспартийный и Захаров мне, слава Богу, и не сват, и не брат, – оправдывался я.
– Знаю, что не брат! Ему партия доверила, допустила его до этой работы! А кто бы он без неё был?! Партия ему имя дала! Он же – предатель! А?! …
Не буду пересказывать всех деталей и тонкостей, но выборная кампания для Семена закончилась неудачно. Дальше сельхозучастка она так и не двинулась. Хотя хуже какого-нибудь выбранного в то время депутата, типа Николая Ильича Травкина, наш Семён не выглядел бы. Говорун он был хороший! И с Горбачевым бы сошлись! Но мысль другая. Тогда меня поразила легкость, с какой наши трактористы выбирали своего бригадира в Верховный Совет. А резюме местным выборам подвел кузнец и сварщик Лёня (Леонидов у нас почему-то было много)… Как-то вечером, уже после рабочего дня, и уже по осени, зашел он в котельную, грузный такой, колченогий – Лёня хромал, присел на тахту мою, пару раз вздохнул громко и сощурился в хитрой улыбке:
– Пишешь? Про чё?
Я не успел ему ответить, а Леня продолжил:
– А ты слыхал, чего тут наш Сеня отчубучил? Слыхал?.. Вот чуда-ак! Я ведь тоже на гармошке играю, Паша. Ты слыхал, как я играю? Не слыхал?! Как же ты в культуре и не слыхал, как я играю?!
– Да нет, не слыхал…
– Да и не надо слухать. Хе-хе… Я, Паша, играю, но не на каждой свадьбе отважусь сыграть. Я же знаю, КАК играю! А он – рядом с Горбачем! О-о! Вот бывают гольные чудаки!.. Про чё пишешь-то?
Да, с приходом Миши Меченого в огромной нашей «необъятной» стране подул ветерок… С ядовитым запашком, как потом оказалось. Все начали просыпаться. В телевизоре появились молодые шустрые ребята. На радио образовались новые программы с гогочущими, как лошади, ведущими женского пола. В общем-то, в спокойной, установленной временем и определёнными порядками жизни, вдруг выскочили, как из известных табакерок, нахальные, юркие личики. Они – совсем малое количество их – быстро определили дальнейшее русло лениво текущей огромной реки, и с нарастающим грохотом пустили её по своим порогам… Старухи зашептали, что вот он и конец всему скоро! Михаил Меченый пришел, значит скоро – труба. Давно, мол, всё это было известно…
Отец, в очках, с клейстером в стакане или с выкройкой тапочка, приходил к 12-ти, слушал часы. А потом снимал очки, становился в дверном проёме в горницу, где стоял телевизор, как бы мимолётно, не присаживаясь и с повышенным интересом, как чудо негаданное, рассматривал Горбачёва в телевизоре. Который, каждый день всё более вдохновляясь, начинал говорить о перестройке, гласности… И как только картинка менялась, появлялись иные лица, отец терял всякий интерес к другому происходящему на экране, и уходил к себе. И вот однажды отец воскликнул:
– Может, это его сын?!
– Чей сын? – не понял я. – Это наш генсек!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?