Текст книги "Иосиф"
![](/books_files/covers/thumbs_240/iosif-134836.jpg)
Автор книги: Павел Богучаров
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Поддон разбил!
– На машине?
– На машине.
– Да как жа ты?!
– Я, Палыч, без спросу машину взял, за дровами поехал и на камень напоролси! Поддон пополам раскололси. Если к утру завтра не заварим, сам знаешь, там чикаться не станут!
– Ну, Коля, – говорю, – зараза ты! Нашел время поддоны бить! Я жа страсть голодный! – И смех, и грех выходит: я вилку ко рту поднять не могу, а моя весёлая комсомолка, не так ли салу лупить, аж скулы постанывають!
– Я тебя и накормлю, и напою – спасай, Палыч!
– Но поддон жа – чугунный?
– Чугунный.
– А как я яво буду варить? Чем? У нас сварки такой нету!
– Не знаю. Тюрьма мне светить!
Скольки я мужских слез в то время видал! Ну, баба в слезах – дело привычное. Её не поймешь, где она и вправду кричить, а где притворяется, а вот мужик… В те времена не было половинок – или туда, или сюда! А третьего не было и не могло быть!
– Что, плакал дядя Коля?
– Подвывал! Он смотрел на меня так, что у меня вилка в сковородке так и осталась. Надо было чего-то делать. Тронулись мы в ЭМТЭЕС. Собрались ребята, Колькины помощники. Я говорю: «Сложите обе половинки поддона и в горно их». Сложили. – «Засыпьте горно доверху углём». Делают! Главное же, и не знаешь, чем яво варить, поддон? Чем ты его возьмешь, какой сваркой – чугун?! «А теперь, – говорю, – возьмите пустую бочку из-под керосина – да, любую пустую бочку, – и нарежьте из неё полоски. Сантиметра два, три шириной». Всё сделали! Нарезали целую горку этих полосок, протравили их. Клейстер развели – целое ведро. Ребята пока полоски нарезают, протравляют и клейстером их мажут прям до толстого слоя, я горно развожу. Накалил эти половинки докрасна и полоски с клейстером стал в разлом поддона класть. Положу и сваркой прихвачу, положу и сваркой прихвачу. Неспеша.
– А почему клейстером, пап?
– А как жа, Паша? Как бы я чугун железом соединил? Без клейстера полоски эти горели бы всё. Как бы я их прихватывал? Клейстер, он сдерживал сам момент прихватки! Ты понимаешь? Он гореть железу не давал! В общем, я не считал, сколько этих полосок у меня на эту прихватку пошло. Чую – хватить! А потом всё это оставили остывать. Рано утром поддон из горна – и под днище машины. Затянул Николай болты, и вперёд! Сколько лет он с этим поддоном ещё ездил?! – О-о! Как мать ваша говорит, «голь на выдумку хитра!» Расскажи кому-нибудь, скажет – да это просто! А попробуй сам – да как-то боязно. А я не боялси! В жизнь много чего приходилось делать на свой страх и риск, Бог помогал! Всё сбывалось! Из каких только положений не выходили! Николай после того не знал, как отблагодарить меня! А до этого мы с ним и не знались. Во, как бываить!
– Но он тебя потом хоть накормил? – пытаю я отца.
– О-о! И напоил, как обещал!
– Пап, ты про тюрьму начал, – просит сестра. – Расскажи.
– Про тюрьму? – отец коротко вздохнул. – В тюрьме я жил, дети мои, как у Христа за пазухой! Правда, правда, но насмотрелся всякого! И вот я вам про молитву говорил. Когда меня повезли, а сидел я под Камышином, в Дворянском селе, я всю дороженьку клал крест внутрях, как мама учила. Учился класть и читал про себя «Отче наш» и «Господи помилуй!» Всю дорогу! А ехали мы долго: и на лошадях, и на машине, и поездом. В Петров Вал меня привезли рано утром, если не ночью. И мы кого-то ещё ждали, с кем меня должны были доставить в Дворянское. А от Дворянского, как я понял, в это же утро угоняли этап. С этим этапом мне надлежало отправиться в Сибирь. В общем, надо было успеть. Не знаю, кого ждали и не дождались. Энкэвэдэшники переругались меж собой. И в конце концов меня посадили в повозку одного, и мы тронулись. Ехали скоро. От Петрова Вала до Дворянского километров пятнадцать-двадцать. Это – через Камышин. А если ехать прямо, через яры – яров там много, – то десять-двенадцать. Я так понял, что двинулись мы прямо. И вот, верите или нет? Как это понять? Ехали мы недолго, осталось ехать ещё с полчаса. Не больше. Это я потом, через несколько месяцев просчитал. Помню, лесок был, яр переехали, а лошади, что звери! Вороные и резвые. Кучер и говорить:
– А мы не так едем.
– Как не так?! – энкэведешник восстаёт. – Я его запомнил: такой маленький! Коротышка! Руки короткие, ноги короткие, сам мордастый, а бабьим голосом говорил! – Прямо яжжай! Баран!
– Не туды мы едем! – опять противится кучер.
– Да ты, баран! Знаешь ли ты? Туды, не туды! – орет энкэведешник. У него, что не слово – «баран» было. Знаешь, скольки я этой дорогой кулачья в Дворянское завёз?! Яжжяй, баран, и не разговаривай!
И тут какой-то старичок навстречу попадается. Седенький, худенький, с палочкой и с узелочком. Энкэведешник и орет ему:
– Ей, дед! В Дворянское мы правильно едем?
Лошади сами, как по команде, встали.
– Да нет, добрые люди. Надобно ехать вон туда, по-над яром. Эта дорожка вас и доведёт до Дворянского. – И указывает на малозаметную дорогу. И старичок этот посмотрел на меня и улыбнулся одними глазами. Эх! Как мне стало тада легко! Не знаю, почему! До этого ехал – ну всё, сам не свой! А в Валу ещё и Сибирь пообещали! А на мне одежда – легонькая. В голове было – чего только и не было! В тюрьму всё ж везли, а не к бабке Дуньке на блины! Я этого старичка часто потом вспоминал! И откуда он взялся?! Энкэведешник как-то голову опустил, а кучер повернул, куда старичок указал. Едем, едем, едем и едем, конца пути не видать. И полчаса, и час. Энкэведешник опять стал ругаться. Мол, и дед, какой встретился нам, баран и контра, и кучер баран, дорогу не знает, и я враг народа и баран. И меня бы надо тут, как барана, в яру прикончить и коней не мучить. Уже и солнца вышла. Я уже и сам понял, что я баран и контра. Из-за меня заблудились. А там, ребята, там блудить негде было! Я потом часто соображал, ну как мы могли, как говорят, в трех соснах заблудиться?! А мы и заблудились! Я энти места потом проежжял! Как?! И вот, когда мы выехали на главную дорогу, нам навстречу вышел этап. Ох, ребяточки вы мои! Такого я в своей жизни больше не видал, –отец мотнул головой и сбросил слезы.
Одна упала на руку сестры – я это заметил. И видел, как Таня вздрогнула и прикрыла отцовскую слезу другой рукой. Отец был страшно для нас непривычный: беспомощный и жалкий. Мы с Таней переглянулись и потупились, а отец развернулся к окну.
– Я сначала не понял, я думал, что коров гонят. Когда стада большая, пастухи кричат, гул стоит, шум. А тут, вон они, какие коровы. Да-а, и пастухи тут были, и телята. Конвоиры тут больше и орали:
– Подтянись!
– С дороги не сходи!..
– Колонна ползла снизу. Дворянское внизу находится, а тракт на Сызрань наверху. Вот так, – отец обозначил уровни Дворянского и тракта. – Первые уже вышли на тракт, а последние тянулись оттуда, снизу. И арестанты шли наверх, и конца им не было видать. Передвигались на быках, на лошадях, в повозках, арбах. А это уже осень стояла. Одет был кто как. Некоторые и в зимних шубах шли, нараспашку. Немощные и дети ехали, а взрослые, кто как – пешки двигались. Там, в Дворянском, тогда было вольное поселение из заключенных. Когда кулачили, целыми семьями туда свозили. И вот все эти семьи, и одиночки, какие власти были не угодные, гнали теперь дальше – в Сибирь. Чего я только тогда не передумал? И отца Павла вспомнил, что вот не раскулачил бы он своего отца Ивана, не раскатал бы дом, и нам бы тут всей семьёй быть. Всё равно раскулачили бы. Люди были какие-то тихие и покорные. Никто не плакал, не орал, даже дети не плакали, а детишек много было. Шли и шли, шли и шли. Мне запомнилась семья одна. Они легко все были одеты. Мужчина был примерно мой леток. Он шел вообще в исподней белой рубахе, шел и присматривал за двумя сыновьями, какие на арбе ехали. Ребятишки были малые – лет до десяти. Они жердочки у арбы обхватили вот так, – отец показал как, и опять заплакал, – и сидели в летних рубашонках. Я уже не помню, кто там ещё был на арбе, но сидела там красивая женщина! Как с иконы! Она была в платочке и кормила грудью ребенка.
Отец опять замолчал и бесцельно переставил какую-то баночку на своём верстаке.
– Мой энкэвэдэшник, как увидал колонну, ручками своими замахал:
– Эх, бараны! Опоздали! Куда я тебя теперь оприходовать буду?! Бар-ран! – это он на меня так. – Ты вот тута должон итить! Баран!..
Самое главное, дети мои, весь этот этап так и не дошел до Сибири. Потом уже до тюрьмы слух долетел – многие в дороге сгинули, а последние, каких доставили в Сибирь, замерзли на берегу какой-то реки.
– Сколько же там человек было? – спросила Таня.
– Говорили, за полтыщщи людей.
– А дальше? – пытала сестра.
– А что дальше, Таня? Привезли меня в тюрьму, а она пустая. Никого! Сначала меня поместили в барак да и забыли на сутки. Наверное, я так думал, все были заняты отправкой этапа. Отправить – отправили, да и кто как взял передышку. Барак был большой, человек на пятьд-е сят-семьдесят. Как там могли жить люди семейные, с д-е тишками? И я ходил из угла в угол, стены трогал. Ходил и боялся занять какую-нибудь кровать. Мне всё казалось, что сейчас этот этап назад возвратят, и станут люди занимать свои места. Я даже представил, в каком месте могла находиться ТА семья. К вечеру на дворе стало холодать, дожжик пошел, а у меня в глазах – мальчишки на арбе в летних рубашонках. Ну как вот так?! Они же в это время были где-то в пути! Вы понимаете, дети?! Эти ребятишки в рубашонках, годок мой в исподнем и женщина в платочке, с грудным ребёнком меня всю жизнь держали. Всю жизнь я их вспоминал. Хотя много чего видел и пострашнее.
До утра следующего дня никто меня не кормил, не поил. А рано утром ко мне в барак поместили ещё одного. Он с той стороны Волги был, саратовский. Звали Егором. Жорой. Этого мужика я тоже запомнил. В нем змей жил!
– Как, змей?! – одновременно спросили мы с сестрой.
– А вот так, ребята! Самый настоящий змей! Но сначала я попал к начальнику тюрьмы.
– Ты про змея сначала расскажи, пап, а потом и про начальника тюрьмы!
– Подождите, вы меня не путайте! Змей никуда не уползёть! Давайте по порядку! Этого Жору привели и меня заметили. Заметили и повели к начальнику тюрьмы. Во-от. Начальник сидел и какие-то бумаги писал. Остались вдвоем. Я ещё про себя удивился – без охраны сидить! А я же – опасный! Хэ-хэ-хэ!.. Оторвалси он от бумажек своих, мое «Дело» рассмотрел, и тогда на меня обратил внимание. Спросил конкретнее, за что посадили и как.
– Механики нам нужны, – говорит. – А какой ты механик? –спрашивает: – Вишь, вон, и амбары у тебя погорели, а?
– Не по моей вине сгорели, – отвечаю. – Я местное начальство предупреждал, что щиток надо поставить заградительный на веялку, а они не поставили. Искра летела…
Начальник встал, к окну подошел и паутинку пальцем со стекла смёл. Смотрю на него: какой-то не злой, а усталый.
– Значит, механик? – спрашивает ещё раз. – А чего хромой?
– Да, – говорю, – на коньках в детстве коленную чашечку сбил.
– Есть у меня тут один конь и тоже хромой, но белый. Белой масти хромой конь, – начальник опять за стол свой садится и вздыхает.
Смотрю я на него и не понимаю, какой-то он совсем не военный, этот начальник тюрьмы:
– А чего ты ещё могёшь делать, механик? У нас тут целое поливное хозяйство.
– Так… Много чего, – говорю. – Я и лампочку первый в Нехаевском провел. И сейф Нехаевский вскрывал!
– Как?!
– Отмычками.
– Не понял…
– Ну, – и не знаешь, как говорить, – заставили меня вскрыть сейф ваши работники энкэвэде…
– Понятно, – говорит и внимательно слушает дальше, чего я ему дальше… балаболю. Ха-ха!
– Потом мельницу там запускал, жернова могу набить. Вон, у Вас каблуки сбитые на сапогах, – показываю под стол. – Могу натачать и каблуки.
А у него и правда сильно сбитые каблуки были! Пока он стоял у окна, я заметил.
– Чего?! – начальник тюрьмы аж вскинулся. – Натачать?! – и тоже глядит под стол на свои сапоги. – Ты смотри, востроглазый какой! Всё он могёть, а? Сейфы он вскрывает! Смотри, какой?! Натачать-то я и сам смогу, а сшить новые?
– Да, а чего бы и не сшить? Был бы материал, – говорю.
Начальник перестал улыбаться и так пронзительно вгляделся в меня:
– За свои слова отвечаешь? – спрашивает и смотрит в мое «Дело». – Иосиф… Еврей?
– Нет-нет! – руками отмахиваюсь. – У нас на Водиных сроду евреев не было! Не еврей. А для сапог нужен материал. Я обучался сапожному делу, – говорю.
Он смотрел, смотрел так на меня, а потом протягивает по столу листик бумаги и чернильницу с ручкой и серьёзно:
– Пиши, какой материал нужен для сапог, не еврей!
– Так я писать не могу, – отвечаю.
– Ну ты даёшь! – начальник тюрьмы захохотал и загреб к себе листик с чернильницей – всё могёть, а писать не могёть! Ну? Я пишу, диктуй!
– А какие сапоги вы хотите? – спрашиваю. – Яловые, кирзовые, хромовые, с напуском, с рыпом?
Опять начальник тюрьмы хохочет и пишет под мою диктовку.
Сошлись мы с ним. Он был из немцев. Из Поволжских. И вся семья его из немцев, при нем жила. Жена и две дочери. Не знаю, как сейчас, но в те времена это была тюрьма вольного поселения. Охрана, конечно, существовала. Но все заключенные работали на поливной плантации. Огромная такая была плантация на речке Иловля. Там выращивали и помидоры, и огурцы, капусту, свеклу, морковь – всё! И этот начальник тюрьмы походил больше на председателя колхоза. Его за глаза все называли Кайзером. Кайзер и Кайзер.
– Наш Кайзер, – говорили, – сильно похож на немецкого Кайзера. Там жа, в Дворянском, много немцев жило. Поволжских. И многие из них работали на плантации.
Немецкого Кайзера я не видал, а нашему Кайзеру я начал шить сапоги. Он мне доставил наилучший материал, с колодками. И я ему такие хромачи пошил! С рыпом! Что самому понравились! А уж как Кайзеру! – О-о! Как он ходил?! Как петух со шпорами! Рыпел так важно! Ты, Паша, обрати внимание, как петух шпоры свои несет, подлец! Он жа красуется! Так и наш Кайзер красовалси! У него прям походка поменялась. И тут, через день-два, как я ему пошил, вызывает к себе и просит пошить сапоги ещё его жене и двум дочерям! Во, как дело вышло! Стал я у Кайзеров во флигельке жить да сапоги им всем шить…
– Белка там живет ручная,
Да затейница какая!
Белка песенки поёт,
Да орешки всё грызёт…
– Ну, пап! У тебя не тюрьма выходит, а сказки Александра Сергеевича!
– Не знаю, Паша, какая у твоего Александра Сергеича белка! Грызёть она там сабе орешки или не грызёть, а я табе правду говорю! Колодок Кайзер мне привез, материалу! Такого больше материала я и не видал! Нет, видал! Я вам не рассказывал, как первый раз я пошил сапоги? Дитём пошил?
– Нет, не рассказывал, – отвечает сестра.
– Пап, а про змея? – это уже я настаиваю.
– Да подожди ты со своим змеем! Помню я! Я вот что вспомнил. Водины! – отец опять оттаял. – А то забуду! Привез отец Павло как-то наипрекраснейший сапожный материал! Это было до революции. А я взял тайком от него хром и пошил сапоги. И знаешь, кому?
– Кому?
– Собачке!
– Собачке?!
– Хромовые сапожки! Четыре сапога! Ха-ха… Правда-правда! Да ещё завязочки-шнурочки им сверху присобачил, чтоб не спадали. Отец как узнал про то, что я хром у него стащил, так разозлился! Если бы не дед Иван, отлупил бы! Дед Иван сказал:
– Не тронь дитя! – И ко мне: – А ну, Ося, надень-надень на собачку сапожки!
Я надел, шнурочки затянул, сапоги высокие получилися!.. а песик энтот был приблудный. Прибился к нашему двору, ну мы его и не гнали. Отец Пашка кличку дал ему: КЫБЫСДОХ. Дескать, скорей бы ты сдох! А Кыбысдох живет сабе и не сдыхаить. Такой ласковый был! Чего мы, детишки, с ним только не вытворяли! Всё терпел! И вот идет наш Кыбысдох по базу в сапожках хромовых, а у него лапы не гнутся, шнурочки болтаются. Идет, спотыкается, падает и на нас поглядывает, дескать, я невиноватый, сапог хромовых не заказывал! Дед Иван хохочет, а отец суровый стоит. Песик баз весь прошел, дед ему и приказывает:
– Кыбысдох! А ну ишшо разок пройдись!
Кыбысдох, будто всю жизнь команды изучал, – развернулся и обратно пошел. А пока разворачивалси, пять раз упал! Уж тут отец не вытерпел, тоже насмеялся…
Вот ты понимаешь, Паша? Какой материал продавался в каком-нибудь хуторе?! Для человека, который делал своими руками, весь материал был! И сапожный, и скобяной – какой хочешь! Ну, так и ремёсла разные были. Это сейчас в хуторе две профессии: тракторист да пастух. Вот, все вы дети и разбежались по всему свету из хуторов своих.
– Ты про Кайзера, про Кайзера, – просит Таня.
– Про Кайзера?! – отец улыбнулся. – Хорошие были люди! И семья хорошая. Я с ними и столовался! Знаете, как они ко мне относились! Все! И хозяйка, и дочки их, и сам Кайзер. Часы им старинные отремонтировал, машинку Зингер, вот такую, как эта, отладил. Ну, говорю же, жил, как у Христа за пазухой! Пошил всем Кайзерам сапоги. Ходють, довольные! Рыпять! А там, глядючи на Кайзеров, стали просить пошить сапоги другие немцы. Фамилии у них какие-то немецкие, интересные: Веберы, Вейнеры… Так что всю зиму я шил сапоги. Конечно, не только сапогами занимался. Как-никак, а в тюрьме находился. Во флигельке ночевал, когда заказ срочный был, а так – в бараке. Мне Кайзер выделил ту самую лошадь, про какую говорил: белую и хромую. Ага! Сам хромой и лошадь хромая! И назначил меня механиком поливальных установок. Там такие дизеля, Паша, были! Лежебоки! Шкив, ремень по метру шириной! Представляешь, какая силища! Дело было уже в осень. Глаза за мной не было. А может и был, да я не замечал. Садился в телегу и один ехал на своём конике хромом. Осмотрел своё хозяйство, все дизеля…
– А змей, пап? – пытаю я отца нетерпеливо.
– Змей? – отец вздохнул. – Вот ведь, не поверил бы, пока сам не увидал. Да! Я же как-то рассказывал, что на Водиных, когда мы в ночную пасли скот, взрослые ребята заставляли нас, кто помладше, курить. Говорили, что змей на табак не полезет, на вонь табачную. Так что курить отец ваш начал в семь лет. Ну, не то чтобы затягивался, а дымил. Все дымили, и я дымил. Самосад курили. В ночную, она, как? Бывало на травке и поспишь, полчасика, часик, пока не замерзнешь или роса тебя не обдаст. А спишь если с открытым ртом, змея, говорили, прям запросто заползет! У нас пастух был, дядька уж, Гришкой звали. Так он вообще с телеги ночью боялся сойти! На телеге спал. И курил. Дымил, как паровоз, а не в затяг.
А тут – живой человек, в каком змей сидел! Росту этот Жора был – под два метра! Худой, тощий! Скелетина! Как он дышал! С жутким хрипом! Когда барак наш набился, его в угол определили. С ним рядом невозможно было спать. Первые несколько ночей мне с ним рядом пришлось: у меня волосы дыбом стояли! Как он задыхался, зубами скрежетал. А то вдруг замолчит. Молчит минуту, две, и я вскакиваю – умер?! Начинаешь руку к нему тянуть, а он как заорет! Фу ты, ну ты! Сам еле живой опять на подушку. Ладно бы эта напасть… А глядел? – Змей, чистый змей! Глаза большие, серые и глубоко задвинутые. Смотрел, не мигал! И поворачивались они, калики его змеиные, вместе с головой. Его даже урки стороной обходили. Были у нас и урки, мало, но были. Вот у него манера такая: выходил на средину барака и становился. Стоит и поворачивается, будто, куснуть кого хочет! Я же говорю – чистый змей! Матом он ругался, уму непостижимо! Откуда он только брал такие матерные слова?
– А за что его посадили? – спрашивает Таня.
– Я, дети мои, никада не лез в рассуждения! Никада никаво не спрашивал: зачем ты, почему ты? Ну, посадили, значит, посадили! Знаю, что этот Жора, прошел и Крым, и Рым! Сам рассказывал! Он и в Питере жил, и в Москве! Был револьционером, потом… как их? Какие никого не признают?
– Анархистом?
– Ага-ага! Орал… как это… И там орал, ведь! Уж не помню…
– Анархия – мать порядка! – воскликнул я более чем несдержанно. Если не заорал.
– Откуда ты знаешь? – отец странно покосился на меня.
– Пап, ну так я культпросвет закончил, актерское мастерство изучал!
– Культпросвет. Лучше бы ты агрономом стал или зоотехником! Культпросвет… И слово-то какое-то нехорошее, – укорил меня отец и дальше продолжил. – Воот! Но тут через какое-то время к нам в барак попадает односельчанин этого Жоры – Пахом. Вот интересный человек! – отец с тапочкой повернулся к нам и покачал головой. – Редкий человек! И что у него за характер был такой?! Жора, как увидал его, страшно удивился!
– Пахом! – мат-перемат. – Ты ли, что ли?! – опять матом. – А тебя-то суда за что?! Иосиф! – орет мне Жора. –Да мы же с Пахомушкой, – мат перемат, – на клыро-се в детстве вместе пели!.. – отец остановился и как-т о странно оглядел нас. Сначала меня удостоил внимания , а потом задержал взгляд на дочери своей.
– А дальше, па?! – нетерпеливо вопрошаю я.
– Я вот про салу с яичницей вам рассказывал.
– Ну? – и сестра в нетерпении.
– Так тогда ж я её и ни кусочка не съел, а?
– Ну?! – я, более настойчиво со своим НУ.
– А щас, ну так хочется, а, дети мои? – отец жалостно наморщил лоб.
– А змей, пап?! Ты все мозги нам поставил в напряжение!
– На голодный желудок, про змея?! Опасно, Паша! Хаха…
– Я бы тоже поела сала с яичницей! – вздыхает сестра.
– Пойдем скорее, обжоры! – вскакиваю я. – Я ведь тоже… не вегетарианец!
– Хто-хто?!
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?