Текст книги "Сиятельный"
![](/books_files/covers/thumbs_240/siyatelnyy-97371.jpg)
Автор книги: Павел Корнев
Жанр: Городское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Часть вторая
Муза. Всеблагое электричество и цельноалюминиевая оболочка
1
Все счастливы одинаково, каждый несчастлив по-своему.
Так ведь говорят, да?
Что ж, ничего удивительного. Мечты обывателя донельзя эфемерны: достаток, любовь, долголетие. Власть.
Страхи – другое дело. Как правило, люди прекрасно знают, чего именно они боятся. И это не банальные вещи, одинаковые для всех. Нет, в каждом из нас сокрыт свой собственный, уникальный изъян.
Лично я с детства терпеть не мог подвалы, особенно погреб-ледник отцовского особняка.
Холод, темень и кучи грязновато-серого льда вокруг. Пламя керосиновой лампы даже не пытается разогнать тьму; оно впустую трепещет за стеклом, словно пойманный в плен огненный мотылек, и со всех сторон подступают недобрые тени. А на входе – дверь, толстенная и неподъемная, вся заиндевевшая изнутри.
Через такую сколько ни кричи, сколько ни надрывай глотку, помощи не дозовешься, и сейчас меня так и подмывало ее захлопнуть. И даже не просто захлопнуть, а навесить замок, забить гвоздями и навалить сверху что-нибудь неподъемное.
Засыпной сейф? Да, сейф бы сгодился…
Елизавета-Мария спиной почувствовала мой задумчивый взгляд и обернулась.
– Лео! – нахмурилась девушка и укоризненно покачала головой. – Ты ведь не думаешь, будто меня удержит какая-то дверь?
И в самом деле – уповать на дубовые доски и холодное железо было бы с моей стороны по меньшей мере наивно. Я обреченно вздохнул и начал спускаться по затянутым изморозью ступеням. В одной руке мерцала тусклым огоньком керосиновая лампа, в другой светилась стеклянная банка с притертой крышкой, и хоть тьму они особо не разгоняли, пойти в подвал вовсе без огня я и помыслить не мог. Страшно.
– Лео! – поторопила меня девушка, убрав коробку со свежей провизией в самый дальний угол. – Чего ты медлишь?
– Иду я! Иду! – раздраженно отозвался я и наконец ступил на каменный пол.
Вдоль стен всюду высились груды ледяного крошева, которое не размораживали полтора десятка лет, и царящий внизу холод легко проникал под пиджак, заставляя трястись в обжигающе-нервном ознобе. А вот Елизавета-Мария в своем легоньком домашнем платьице от мороза, казалось, нисколько не страдала.
– Как там? – спросил я суккуба неожиданно даже для самого себя.
– Холодно, – ответила девушка, но сразу обернулась и уточнила: – Там – это где? Что ты имеешь в виду, Лео?
– В аду. Там – это в аду, – выдавил я из себя нервный смешок вконец онемевшими губами.
Суккуб рассмеялась.
– Мальчик мой, – покачала она головой, вытирая выступившие в уголках глаз слезы. – Попробуй объяснить муравью, что такое Вселенная! Рассказать рыбе о космосе! Добейся от них понимания и тогда приходи ко мне и задавай вопросы о преисподней. Не обижайся, но человеческий мозг просто неспособен вместить в себя подобное знание. Всему свое время, прими это как данность.
Я оскорбился и не удержался от недоброй ухмылки:
– Наверное, неприятно оказаться запертым в теле муравья?
Елизавета-Мария подумала, потом кивнула.
– Это налагает определенные ограничения, – подтвердила она.
– Так, быть может, ты и сама теперь не в состоянии осмыслить, что же такое преисподняя? – продолжил я, нисколько не скрывая злорадства. – Воплощение в этом мире не лишило падших сверхъестественной сути, одним лишь своим присутствием они меняли законы реальности, а ты… Ты теперь всего лишь человек.
– Тебе не удастся разозлить меня, – улыбнулась суккуб, разгадав немудреную хитрость. – Лео, дорогой! Я не нарушу договор и не причиню тебе вреда. Никогда.
– Никогда – это очень долго, – хмыкнул я. – Почему бы тебе не убраться в преисподнюю прямо сейчас?
– Фи, – скривилась Елизавета-Мария, – возвращаться без достойных трофеев – это моветон, мой дорогой.
– Пока ты со мной, ты не охотишься на людей. Договор…
– И в мыслях не было, – уверила меня суккуб. – Зачем рисковать, позволяя тебе соскочить с крючка? Душа сиятельного с лихвой компенсирует любое ожидание.
Я скрипнул зубами от бессильной злости.
– К тому же, – придвинулась ко мне девушка почти вплотную, – не думаю, что ожидание будет столь уж долгим.
– Посмотрим! – оскалился я в ответ и поставил на пол банку, сквозь заиндевевшее стекло которой лучился ясный свет.
Удары размеренно бившегося сердца падшего перестали болью отдаваться в горевших огнем руках, но только я начал разгребать в стороны острые холодные осколки, и пальцы враз потеряли всякую чувствительность. Тем не менее пришлось основательно углубиться в слежавшуюся кучу мерзлого крошева, прежде чем поставить в нее банку и присыпать ее сверху обломками льда.
Елизавета-Мария откинула со лба рыжую челку и предупредила:
– Поскольку мы не можем нанять повара, мне придется готовить самой…
– Пресытилась человечиной? – огрызнулся я, наполнил ведерко битым льдом и направился к лестнице.
– Надо пользоваться моментом, – пожала плечами Елизавета-Мария и рассмеялась: – Расширяй кругозор, Лео, пока у тебя еще есть такая возможность! На ценности твоей души это скажется самым положительным образом…
Я остановился на верхней ступени, намереваясь съязвить, но ничего толкового в голову не пришло, поэтому просто махнул рукой и покинул подвал. Очки немедленно запотели; снял их и сунул в нагрудный карман.
Девушка выбралась следом, сжимая в руках бумажный пакет, и попросила:
– Не опаздывай на ужин.
– Надеюсь, ты не все деньги потратила на провизию? – спросил я, опуская дверь подвала на место.
– А даже если и так? Ты требовал не трогать бумажник мертвеца, разве нет?
– Я передумал.
– Посмотри на секретере, – подсказала тогда Елизавета-Мария.
В вазочке на верхней полке обнаружилась пара мятых двадцаток и новенькая десятка; я негнущимися пальцами запихнул их в портмоне, ушел в уборную и, заткнув деревянной пробкой слив, опорожнил в раковину ведерко льда. Затем снял пиджак, закатал рукава сорочки и оценивающе оглядел руки. На коже от запястий и до локтей проступили алые бубоны аггельской чумы. Сияли они ничуть не тусклее огонька керосиновой лампы, а жгли и того хуже.
Проклятие!
В свое время аггельская чума выкосила едва ли не половину первого поколения сиятельных, и вряд ли во всей империи кому-то довелось пережить ее приступ дважды!
Включив воду, я сунул обожженные кровью падшего пальцы под тугую струю и с облегчением перевел дух. Потом опустил руки в ледяное крошево и постоял так какое-то время, чувствуя, как жжение сменяется ломотой в костях.
Хорошо!
На ходу раскатывая рукава, я поднялся в спальню, достал из тумбочки табельный «Рот-Штейр» и прицепил кобуру с оружием на пояс. Таскать с собой лишнюю тяжесть не хотелось, но по всем писаным и неписаным правилам пистолет следовало сдать в оружейную комнату еще позавчера, поэтому чем раньше сделаю это, тем лучше.
– Загляну в бакалейную лавку, – предупредил я дворецкого, спустившись в прихожую, – покупки пришлю с посыльным.
– Как скажете, виконт, – кивнул Теодор.
Просто кивнул, принимая услышанное к сведению, – и все.
Если честно, иногда мне становилось от него не по себе. Ни живой, ни мертвый – чем Теодор занимал свои дни? Почему до сих пор не покинул этот мир? Держит его здесь данное моим родителям слово или всему виной не чувство долга, а банальный страх смерти?
Я покачал головой, достал жестянку и отправил в рот мятный леденец.
В этот момент с кухни вышла Елизавета-Мария; она заметила жестянку со сладостями и поинтересовалась:
– Позволишь, Лео?
– Угощайся.
Девушка сунула в рот конфету, покатала ее языком, с удивлением признала:
– Вкусно, – и тут же расплылась в ехидной улыбке: – А есть со вкусом крови?
– Проклятье! – в голос выругался я, выскочил на улицу и с грохотом захлопнул за собой дверь. У ворот выгреб из почтового ящика толстенную стопку корреспонденции, преимущественно счетов, рассовал конверты по карманам и спустился в итальянский квартал. Зашел в бакалейную лавку на окраине, оставил хозяину список покупок и деньги, потом навестил местного кондитера, а после пропахшего корицей магазинчика направился к двухэтажному особняку с новенькой вывеской «Колониальные товары» на фасаде.
Толкнув дверь, я под мелодичный перезвон колокольчика переступил через порог и поприветствовал долговязого черноволосого парня за прилавком.
– Доброе утро, Антонио!
– Господин Орсо! – обрадовался жуликоватого вида приказчик, вытер ладонь о некогда белый фартук и перегнулся через прилавок. – Давненько не заглядывали!
Я пожал протянутую руку и полюбопытствовал:
– Как торговля?
Антонио только беспечно улыбнулся в ответ.
И в самом деле, жаловаться на недостаток покупателей владельцам магазинчика не приходилось: товары из обеих Индий, южноафриканских колоний и Нового Света пользовались неослабевающим спросом.
– Какой сорт чая посоветуешь? – спросил я, в задумчивости рассматривая стоящие на полках стеклянные банки со специями, солью, сахаром, кофейными зернами и листовым чаем.
– Опять чай? – неодобрительно поморщился Антонио и достал из-под прилавка бутыль с граппой. – По маленькой?
– Благодарю, – отказался я.
Приказчик наполнил рюмку, влил в себя виноградную водку и тряхнул головой. Не без сожаления спрятал бутылку под прилавок и вздохнул:
– Леопольд, ты будто из Лондона приехал! Чай, чай и только чай! Попробуй кофе!
– Кофе вредно для сердца, и зубы от него темнеют. Об этом во всех газетах пишут.
– Ерунда! – возмутился Антонио. – Ты будто не итальянец!
– Антонио, – вздохнул я, – ты же знаешь, я не итальянец.
– Хватит заливать! Лео, посмотри на себя! Да мы с тобой похожи, как братья!
Определенное сходство между нами и в самом деле просматривалось, но факт оставался фактом – итальянцев среди моих предков не было. Просто дед при пожаловании дворянства решил, что Петр Орсо звучит благозвучней, нежели Петр Медведь, а впоследствии русский офицер Императорской армии взял в жены ирландку, и на свет появился Борис Орсо, мой отец.
Впрочем, родня по материнской линии происходила из старого аристократического рода, ведущего свое начало с первых дней поднятия Атлантиды, а значит, римлян в семейной родословной хватало с избытком.
– Да хотя бы и братья! – рассмеялся я. – Мне нужен чай! И даже не предлагай изыски из Поднебесной, сгодится обычный черный.
К чаю меня пристрастил дед; отец предпочитал водку.
– Черный чай? – вздохнул Антонио и в глубочайшей задумчивости поскреб курчавый затылок. – Возьми высокогорный цейлонский. Или кенийский. Лучше даже кенийский – не исключено, что это – последний урожай.
– Египет? – догадался я.
– Да, если начнется война, убирать урожай будет некому, – вздохнул Антонио, выставил передо мной две банки и снял притертые крышки, предлагая насладиться ароматом.
– Цейлонский, – выбрал я некоторое время спустя. – Как обычно.
Приказчик поставил на одну чашу весов увесистую гирьку, на другую пристроил бумажный пакет и принялся наполнять его весовым чаем.
– Четыре с половиной франка, – объявил Антонио цену, отложив мерную ложку.
– Это за сколько? – уточнил я.
– За фунт.
– За фунт? Антонио, в каком времени ты живешь? Унции, дюймы, пинты! Все это – прошлый век! Поверь мне, имперские единицы измерения гораздо более удобны.
– Да ну их! – отмахнулся приказчик. – Не хочу забивать голову мудреными расчетами! Мой дед взвешивал в фунтах, мой отец взвешивал в фунтах, и я, Антонио…
– Постой! Разве на банке цена указана не за килограмм? – перебил я собеседника. – Девять с половиной франков за килограмм развесного чая, разве нет?
– Брось, Лео! Это слишком сложно для меня!
– Что ты, Антонио! На самом деле все очень просто. Длина экватора сорок тысяч километров, таким образом, один метр – это…
– А почему именно сорок тысяч?
– Почему бы и нет? Главное – стандарт.
– Леопольд, – обреченно вздохнул Антонио, – хватит морочить мне голову! Скажи прямо: чего ты хочешь?
Фунт развесного чая стоил не четыре с половиной франка, а всего лишь четыре франка и двадцать сантимов, но мелочиться с моей стороны было просто некрасиво, поэтому я не стал указывать на неточность расчетов, лишь попросил:
– Будь добр, взвесь полкило.
Приказчик закатил глаза, пробормотал под нос неразборчивое проклятье и, заменив одну гирьку на другую, досыпал в пакет мерную ложку чая.
– Доволен? – спросил он, уравновесив стрелки.
– С меня четыре семьдесят пять, правильно?
– Да!
С улыбкой я кинул на прилавок десятифранковую банкноту, а когда Антонио начал выбирать из кассы сдачу, тихонько спросил:
– Ничего больше не предложишь?
Приказчик стрельнул по мне внимательным взглядом и так же тихо уточнил:
– Сколько?
– Одну.
Тогда Антонио выложил перед собой пластинку в простом бумажном фантике без рисунка и быстро прикрыл ее пятифранковой монетой. Я небрежно смахнул сдачу в карман и предупредил:
– Чай передай через Марио, он будет отправлять посыльного.
– Договорились. Удачи, Леопольд!
– Хорошего дня, Антонио.
Выйдя на улицу, я сдвинул дужку темных очков на самый кончик носа и внимательно огляделся по сторонам. Не заметил ничего подозрительного, освободил от фантика коричневую пластинку и сунул ее в рот.
Блаженство! Чистое, ничем не замутненное блаженство!
Проклятье, как же мало требуется человеку для счастья!
Всего-то несколько граммов шоколада! Да, шоколада. Контрабандного лакомства, за торговлю которым с недавних пор грозил крупный штраф, а то и тюремное заключение.
В самом шоколаде не было ровным счетом ничего противозаконного, но волею судеб какао-деревья произрастали исключительно на территориях, подконтрольных ацтекам, а всякая торговля с этими кровожадными дикарями была прервана сразу после возобновления боевых действий в Техасе. В Старом Свете шоколадные деревья культивировали в субэкваториальной Африке, а ввоз произведенных в Великом Египте кондитерских и табачных изделий находился под запретом уже второй десяток лет.
Какое-то время я простоял, наслаждаясь вкусом лакомства, потом сбросил оцепенение и зашагал к ближайшей остановке паровика. Экономия экономией, но если всюду ходить пешком, разоришься подошвы латать и каблуки прибивать. Обувь не казенная.
2
Ближайшая к итальянскому кварталу ветка паровиков повторяла очертания фабричной окраины; в безветренную погоду дым там стелился по земле непроглядным пологом, заставляя то и дело перхать в бесплодных попытках прочистить саднящую глотку и протирать слезящиеся глаза. Вот и сегодня улицу затянуло серое марево; заводские строения терялись в нем, словно в тумане, и только высоченные трубы маячили где-то вверху наподобие мачт затонувших на мелководье кораблей. Вдоль рельсов тянулись склады и пакгаузы, и лишь когда мы под перестук стальных колес вывернули к реке, на смену им пришли жилые дома.
Сразу после моста Броуна паровик резко замедлил ход и дальше пополз со скоростью неторопливой улитки.
Оно и немудрено – всякий большой город отличается беспорядочным, если не сказать хаотичным, уличным движением, и Новый Вавилон в этом плане исключением вовсе не был. Кареты с заносчивыми извозчиками и бестолковые пешеходы, неповоротливые телеги и стремительные самоходные коляски, верховые и велосипедисты заполоняли улицы, сновали из стороны в сторону и наседали друг на друга, создавая заторы там, где ничто не предвещало их появления.
Вот и сейчас, когда выведенный из себя непредвиденной задержкой вагоновожатый потянул ручку под потолком и округу огласил раскатистый гудок, трусившая рядом коняга испуганно шарахнулась от паровика и сцепилась телегой с соседним экипажем. Извозчик от души стеганул клячу хлыстом, ее хозяин подобного отношения не стерпел и ответил ударом кнута.
Завязалась свара, к затору направилась пара конных констеблей.
Я с тоской оглядел закупоривший транспортную артерию «тромб» и соскочил на мостовую, решив пройти остаток пути пешком. Обогнул паровик, прошел перед парой запряженных в экипаж лошадей и зашагал по тротуару, проталкиваясь через толпу зевак. На глаза попался проходной двор, я поднырнул под веревки, провисшие от тяжести мокрого белья, и вскоре вышел на боковую улочку, безлюдную и спокойную.
Безлюдную и спокойную? Как бы не так!
– Дядь, купи часы! – окликнул меня малец, бросив рыться в куче мусора.
Я молча прошел мимо.
– Дешево отдам! – поспешил следом попрошайка, размахивая ремешком с наручными часами.
– Не интересует, – коротко бросил я, не замедляя шага.
Мошенничество с часами, коим жулики стали промышлять сразу после изобретения карманных часов, получило свое второе рождение одновременно с появлением моды на часы наручные, и рассчитывать поймать кого-нибудь на столь древнюю уловку мог лишь недалекий голодранец.
– Серебряные! – и не подумал отстать чумазый мальчишка, придерживая великоватую кепку, на бегу съезжавшую то на глаза, то на затылок.
– Отстань! – приказал я, и сразу навстречу из подворотни выдвинулось две тени.
– Грубишь, дядя! – укорил меня ломающимся голосом юноша внушительных размеров, мясистый и широкоплечий.
– Нехорошо, – поддержал его парень не столь крепкий, но явно куда более сообразительный, ибо свои слова он подкрепил помахиванием увесистой палки. – А еще в очках…
Вытянув руку, я поймал за ворот мельтешившего под ногами мальчишку и пинком под зад отправил его к подельникам. Тот даже взвизгнуть от удивления не успел, только всплеснул руками и растянулся в грязи.
– Ах ты гад! – выругался здоровяк, но вмиг заткнулся, стоило возникнуть в моей руке служебному свистку. – Оп-па…
Резкий свист промчался по переулку, и малолетних жуликов будто ветром сдуло.
Не стал задерживаться на глухой улочке и я; полицейских местные обитатели не жаловали, и какой-нибудь доброхот запросто мог выплеснуть из окна таз мыльной воды или высыпать мусорное ведро. Да и не стоило лишний раз искушать судьбу – иные малолетние звереныши ткнут тебя в спину ножом с той же легкостью, с которой их папаши высасывают за обедом кружку пива.
Новый Вавилон – жестокий город.
Мне это было известно не понаслышке.
Не забывая оборачиваться и поглядывать по сторонам, я прошел пару кварталов и при первой же возможности вернулся на оживленный бульвар, а уже с него свернул в неприметный проход меж домами с выгоревшими на солнце стенами. Извилистая узенькая улочка постоянно петляла, то огибая отгороженные высокими заборами дворики, то ныряя в арки, и временами становилась сущей тропкой, но в итоге привела меня в район, заселенный выходцами из Греции и Южных Балкан.
У расположенных на первых этажах магазинчиков и таверн прямо на дороге стояли рассохшиеся табуреты, кое-где к ним были придвинуты бочки и раскладные столики. Изредка навстречу попадались домохозяйки, по обыкновению, увешанные кучей малолетних детишек, тут и там прятались в тени от полуденного зноя седовласые старики.
В остальном же район словно вымер. Пылились пустые столики под выгоревшими навесами, дожидались наступления вечера убранные к стенам стулья, темнели закрытыми ставнями окна. Большинство здешних заведений распахивали свои двери только с наступлением вечера и работали всю ночь напролет до последнего клиента. Большинство, но не все.
Кабаре «Прелестная вакханка» пряталось на узенькой набережной безымянного канала, и за столиками под тентом увеселительного заведения расположилось несколько богемного вида господ. Одни с нарочито скучающим видом дымили сигаретами и пили черный крепкий кофе; другие, несмотря на столь ранний час, отдали предпочтение абсенту.
Деятели искусств, что с них взять! Богема!
А вот сидевший на корточках у соседнего здания худощавый китаец никакого отношения к творческому цеху не имел, орудиями его труда были не кисти и краски, а кулаки и дубинка.
Я его знал, костолом работал на господина Чана, ростовщика.
При моем появлении китаец поднялся на ноги и, на ходу охлопывая матерчатую кепку, без особой спешки потопал навстречу. Не доходя пары шагов, нахлобучил на голову изрядно потрепанный головной убор и без малейшего акцента произнес:
– Господин Чан хочет получить свои деньги.
– Он их получит, – уверил я костолома.
– Время вышло.
– Возникли сложности. Скоро господин Чан получит все до последнего сантима.
– Терпение господина Чана не безгранично, – предупредил головорез, издевательски-небрежно поклонился и зашагал по набережной.
Я проследил за ним взглядом и покачал головой.
Влезть в долги к китайскому ростовщику было первостатейной глупостью, но откуда мне было знать, что дорогой дядюшка станет цепляться за мою часть семейного фонда с таким отчаянным упорством?
Раздраженно передернув плечами, я прошел меж столами и распахнул дверь кабаре. Обернувшаяся поломойка округлила от изумления глаза; я приложил к губам указательный палец и потребовал:
– Ни звука.
Неопределенного возраста дамочка в застиранном халате послушно кивнула и вернулась к прерванному занятию; вышибала неуверенно помялся, но, по здравом размышлении, решил в разборки сиятельных не вмешиваться и скрылся в задней комнате.
Я спокойно поднялся по широкой лестнице с резными балясинами на второй этаж, прошел до конца коридора и без стука распахнул дверь сдаваемых внаем апартаментов.
В комнате царил густой полумрак и витали клубы ароматного дыма. Все окна были задернуты плотными шторами, и лишь краешек одного приоткрыли таким образом, что неяркий свет падал на книгу в руке импозантного господина лет тридцати с песочного цвета усами и аккуратной бородкой, а шкафы и рабочий стол в дальнем углу терялись в тенях.
Хозяин апартаментов при моем появлении оторвался от трубки стоявшего на полу кальяна и на одном дыхании хорошо поставленным баритоном произнес:
– Леопольд, друг мой, всецело разделяю твое раздражение, но позволь…
Ничего ему позволять я не собирался.
– Лучше заткнись! – потребовал я, обрывая объяснения на полуслове.
– Это крайне невежливо с твоей стороны! – разыграл обиду Альберт Брандт, талантливый поэт, мой хороший друг и конченый подонок. – Леопольд, твои действия…
Я швырнул в него попавшуюся под руку подушку и повторил:
– Хватит! – Потом улегся на оттоманку и уставился в потолок. – Когда ты так говоришь, мне хочется проколоть себе барабанные перепонки.
Поэт заливисто рассмеялся, откашлялся и произнес уже своим обычным голосом, хрипловатым и слегка надсаженным:
– Все время забываю, что у тебя нет слуха. – Глаза его потускнели и перестали сиять в полумраке апартаментов двумя болотными огоньками.
Альберт был талантлив не только в стихосложении; когда он начинал декламировать свои вирши, впечатлительные дамочки впадали в экстаз от одних только звуков его чарующего голоса. Так проявлялся его истинный талант, талант сиятельного.
При желании поэт мог переубедить даже падшего.
– У меня нет слуха, а у тебя нет совести, Альберт, – заявил я, устраиваясь поудобней. – Ты подлец. Подлец и бесчестный человек. Знаешь, почему я не подошел и не протянул руку? Просто боюсь не сдержаться и двинуть тебе по морде!
И, надо сказать, мое заявление было преувеличением лишь отчасти. Я действительно был на приятеля очень и очень зол. Просто старался этого не показывать, пряча обиду за излишне резкими словами.
– Ты как всегда сгущаешь краски, Леопольд, – укорил меня поэт, поднялся с дивана и затянул пояс восточного халата.
– В самом деле? – опешил я, выдернул из-под головы вторую подушку и швырнул ее в поэта. – Да меня из-за твоего длинного языка чуть не поджарили!
Альберт ленивым движением отбил подушку в сторону и задернул штору, окончательно погрузив апартаменты в полумрак. Затем подошел к бару и налил себе вина.
– Я, право, не предвидел особых осложнений, – пожал он плечами. – И в самом деле, Лео! С тобой ведь не случилось ничего плохого, так?
– Не случилось ничего плохого? – возмутился я, не без труда переборов желание отвесить приятелю пару оплеух. – Альберт, тебя просто попросили написать стихи! Какого дьявола ты растрепал об этом газетчику?! Ты ведь прекрасно знал, что отец моей симпатии не оставит огласку без последствий!
Поэт вернулся на диван и спокойно развалился с бокалом вина среди многочисленных подушек.
– Твоей симпатии, Лео? Я не ослышался? – хмыкнул он. – А сиятельная Елизавета-Мария фон Нальц знала о твоих чувствах? Нет? Ты вообще планировал объясниться или намеревался отправить мои стихи анонимным посланием?
Я промолчал, ведь именно так и намеревался поступить.
Мое молчание оказалось красноречивей любых слов, и поэт взмахнул рукой, едва не расплескав вино на пол.
– Леопольд! Пойми, ты не должен скрывать свои чувства. Не должен позволять своей стеснительности…
– Да какая, к дьяволу, стеснительность! – взорвался я. – Альберт, у нее через месяц свадьба с племянником министра юстиции! Что мне оставалось делать?
– Брось, Лео! Ты любишь ее?
– Люблю!
– Так расскажи ей об этом. Борись за свою любовь!
– Ничего ты не понимаешь…
Альберт отпил вина и спросил:
– Сколько ты тянул с этим? Полгода?
– Около того. – Я развалился на оттоманке и вновь уставился в потолок. – Никак не подворачивался подходящий случай. А ты все испортил. Ты даже не представляешь, в какие неприятности меня втравил.
– Обвинять других в собственных бедах – это естественная защитная реакция психики, но если ты выберешь этот путь, то никогда не преодолеешь собственных слабостей, – выдал поэт как по писаному. – Леопольд, я хорошо тебя знаю, понимаю, сколь непросто тебе сходиться с людьми. Да, я поступил неправильно, решив подтолкнуть тебя, но мои намерения были чисты! Тебе стоило бы давным-давно набраться смелости и рассказать о своих чувствах!
– Так, значит, это я сам во всем виноват?
– А кто же еще? – удивился Альберт.
– Ну ты и гад! – выругался я. – Бессовестный подонок!
– Скажи честно: ты бы решился заговорить с ней о своих чувствах, не подтолкни я тебя к этому?
– Ты мой психиатр? – окрысился я.
– Я просто хотел помочь!
– Не делай так больше. То, о чем мы разговариваем, только нас и касается. Ты решил вылечить мигрень усекновением головы, понимаешь? Что, если я донесу о пасквилях на ее императорское величество, встревоженный твоим пристрастием к алкоголю? На каторге тебе точно придется расстаться с этой пагубной привычкой!
– Я подумаю об этом, – пообещал поэт, как-то подозрительно быстро капитулируя перед моими доводами. Обычно он не упускал возможности поспорить, но сегодня выглядел непривычно рассеянным; казалось, его мысли витают где-то далеко-далеко.
Альберт приник к мундштуку кальяна, обессиленно упал на подушку и выпустил к потолку длинную струю ароматного дыма, который и без того настоящим облаком плавал под потолком.
– Слишком много дыма, – пожаловался я. – На улице дым, здесь дым…
Вопреки обыкновению мой приятель никак на это заявление не отреагировал, он какое-то время молча лежал на диване, а потом вдруг приподнялся на одном локте и спросил:
– Не желаешь отведать лимонного сорбета?
– Не откажусь, – решил я, хоть и заподозрил в этом невинном на первый взгляд предложении некий скрытый подвох.
Альберт дернул шнурок звонка, вызывая прислугу, и вновь приник к трубке кальяна. В мою сторону он не смотрел и лишь загадочно улыбался, явно лелея в уме какую-то гадость.
Когда пару минут спустя скрипнула дверь и я обернулся, то испуганно вздрогнул при виде скользнувшей в комнату тени. Но не успел еще сдернуть с носа очки, как бесплотная фигура отступила в сторону от светившей ей в спину электрической лампочки и обернулась невысокой стройной девушкой, черноволосой и миловидной.
– Господин, – склонилась та над оттоманкой и протянула мне небольшой деревянный поднос с хрустальным кувшинчиком и высоким бокалом.
– Благодарю, – отозвался я после секундного замешательства и принял угощение.
Девушка, оставляя за собой шлейф тонкого цветочного аромата, прошествовала к дивану поэта, там грациозно развернулась, и на фоне занавешенного окна четко высветился классический профиль с аккуратным носиком и высоким лбом. А вот очертания фигуры так и остались скрыты длиннополым одеянием.
– Альберт, дорогой, что-нибудь еще? – чарующим голосом поинтересовалась девушка.
– Нет, любовь моя, – ответил поэт и взмахом руки отпустил свою новую пассию, – можешь идти…
Та, легонько покачивая бедрами, вышла в коридор.
– Красавица, да? – мечтательно улыбнулся поэт. – Ты бы слышал только, как она поет! А как движется в танце! Настоящее сокровище!
Я наполнил мутным напитком высокий бокал и спросил:
– И где же ты откопал эдакое сокровище?
В коридоре послышался заливистый смех.
– Моя родина – Геликон! – вновь заглянула к нам девушка. – Это в Беотии, очаровательное место! Вам стоит непременно съездить туда, таких видов…
– Кира! – шикнул на подругу поэт; та осеклась и поспешно прикрыла дверь.
Я отпил лимонного сорбета и кивнул:
– Отлично.
– Специально для тебя попросил сделать без водки, – сообщил Альберт и вздохнул. – Ну и как тебе чертовка? Мой свет в оконце…
– Друг мой, – покачал я головой, – тебе пора остепениться. Непостоянство в связях до добра не доводит.
– Что ты в этом понимаешь! – возмутился поэт. – Женщины любят меня, что я могу с этим поделать?
– Это проблема, да, – кивнул я и уселся на оттоманке. – Одна из воздыхательниц, помнится, даже хотела тебя съесть.
Альберт неуютно поежился.
– Глухая ведьма! – выругался он и уселся на диване. – Та безумная рагана едва не прикончила меня, Лео. Как же назывался бордель…
– «Афины», – подсказал я, поднялся на ноги и перешел к письменному столу поэта.
Вопреки обыкновению, рабочих записей, черновиков и набросков на нем не оказалось, и даже корзина для бумаг была совершенно пуста, только на дне ее темнел рыхлый пепел. Я потянул носом воздух и решил, что клубы дыма витают в апартаментах не только из-за кальяна, а возможно, и не столько из-за него.
Пахло горелой бумагой, и этого не мог скрыть даже тяжелый аромат душистого табака.
– Кстати, Леопольд, – встрепенулся вдруг поэт, – каким ветром тебя занесло тогда в бордель? Сколько тебе было, пятнадцать?
– Четырнадцать.
– Не рановато для похода по шлюхам?
– Искал отца, – сообщил я, открывая буфет. В баре обнаружилось несколько бутылок крепкого алкоголя – ром, водка, кальвадос и абсент. Вина не было вовсе.
– Искал отца? – удивился поэт. – Правда?
– Да.
– С какой стати?
– Боялся, как бы он не наделал глупостей, – ответил я и приоткрыл штору. Под окном обнаружилось пять пустых бутылок. А еще показалось вдруг, что мебель стоит не на своих местах.
– Что ты ищешь? – удивился Альберт, вновь наполняя свой бокал.
– Уже ничего, – ответил я и допил сорбет.
Поэт сделал несколько жадных глотков и спросил:
– Скучаешь по нему?
– По отцу? – озадачился я, застигнутый неожиданным вопросом врасплох. – С ним было беспокойно, – произнес немного погодя, – но да – я скучаю по нему.
После смерти мамы отец сорвался в безумный забег длиной в десять лет. Мы нечасто задерживались на одном месте дольше полугода, но никогда не покидали Новый Вавилон, словно этот город затягивал нас в свой гигантский водоворот.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?