Текст книги "Сиятельный"
![](/books_files/covers/thumbs_240/siyatelnyy-97371.jpg)
Автор книги: Павел Корнев
Жанр: Городское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Мы с вами живем в удивительное время, время перемен! – разносилось из слегка похрипывавших динамиков. – Старый мир корчится в судорогах, уходит эпоха пара, наступает эра электричества! Но как явление на свет человека происходит в муках, так и родовые схватки прогресса перетряхивает действительность, порождая конфликты. Величайшие умы нашего времени Никола Тесла и Томас Эдисон диспутируют по поводу путей развития электричества, но не уподобляйтесь охочим до сенсаций газетчикам, что смакуют непонятные обывателю термины. В спорах рожается истина! Помните! Постоянный ток или переменный – неважно, это в любом случае электричество! Всеблагое электричество! Знание в чистом виде!
Тут инспектор повернулся ко мне и спросил:
– Ты ведь знаешь историю Максвелла, Леопольд?
– Кто не слышал о великом Максвелле и его демоне! – удивился я.
– О его падшем, – поправил меня начальник. – Максвелл заставил служить себе падшего.
– И что с того?
– С того, что я не хочу всю жизнь прозябать в безызвестности! – яростно сверкнул глазами Роберт Уайт. – Я не хочу следующие четверть века рвать жилы лишь затем, чтобы в итоге просто стать старшим инспектором. И это в лучшем случае! Это если не обскачет по протекции какой-нибудь молокосос! А теперь появился шанс разорвать этот замкнутый круг, понимаешь?
– Боюсь, нет, – отстраненно произнес я в ответ.
Но я понимал, я все понимал. И понимание это угнездилось в груди колючим обломком льда. Мне не хотелось слышать то, что собирался сказать инспектор дальше.
Инспектора это, впрочем, нисколько не волновало.
– Тот падший в подземелье, – медленно произнес он, разглядывая правую ладонь, – он был настоящим, ты все верно сказал. Я почувствовал его сердцебиение, почувствовал биение сердца мраморного изваяния!
– И что с того?
– Если он освободится… – прошептал Роберт Уайт, но сразу поправился: – Если ты освободишь его, мы получим такую власть, о которой и мечтать не могли!
– Нет! Он просто испепелит нас на месте! – возразил я, не став уверять собеседника, будто не сумею вырвать падшего из каменного плена.
Роберт Уайт только рассмеялся.
– Падшие давно растеряли свое могущество, – легкомысленно заявил он. – Это первую тысячу лет они властвовали безраздельно, но чем дальше, тем больше теряли свою ярость. Падшие перестали быть Карой Небесной и заигрались во властителей. Кто-то возомнил себя миродержцем, кто-то сделался затворником. В итоге они превратились лишь в тень былых себя. Наши отцы и деды в Ночь титановых ножей залили их кровью всю Атлантиду и полмира в придачу, так неужели ты думаешь, будто мы не справимся с одним-единственным падшим?
– Справимся – и что дальше? – поморщился я. – Совладаем мы с падшим, подчиним его себе, думаете, как отнесутся к этому остальные? А я скажу! Императрица велит живьем содрать с нас кожу, четвертовать и поджарить на медленном огне, а это, говорят, крайне неприятная процедура!
– Рад видеть, что ты сохранил чувство юмора, Лео, – недобро глянул на меня инспектор своими бесцветными глазами. – Насчет этой старой клячи можешь не беспокоиться, она всего лишь вдова императора, а кронпринцесса – вечно больная девчонка. Людям нужна сильная рука! Старая аристократия веками лизала пятки падшим, им придется повиноваться – это у них в крови.
Я этой уверенности начальника не разделял. Когда шестнадцать лет назад после смерти императора его родной брат, великий герцог Аравийский заикнулся о своих претензиях на трон, то и его самого, и всех близких родственников в одночасье скосил пришедший из Африки грипп. Мало кто сомневался, что к столь внезапной кончине приложила руку ее императорское величество.
И ведь он был ее деверем! А мы? Мы с инспектором – просто прах под ее ногами!
Поэтому я со всей возможной уверенностью произнес:
– Старая аристократия давно лишилась влияния.
– Именно поэтому они поддержат нас! – с фанатичной уверенностью выдал в ответ Роберт Уайт. – Я не такой идиот, чтобы затевать открытый мятеж, но мощи даже одного падшего хватит, чтобы изменить расстановку сил!
– Мне это не нравится, – честно признал я.
– Мне тоже, – покладисто кивнул инспектор. – Но такой шанс упускать нельзя. – Он покачал головой и вновь уставился на раскрытую ладонь. – Я чувствовал, как бьется его сердце. Его обратили в камень, но не смогли убить. Я чувствовал его силу, прикоснулся к ней…
– Если правая рука искушает тебя, отруби ее, – отстраненно произнес я, глядя на Максвелла, который обуздывал падшего электрической плетью; во все стороны летели брызги огня и обрывки белоснежного пера. – Падший искушает вас, инспектор.
– Прикуси язык! – резко бросил Роберт Уайт. – Я неспроста назначил встречу именно здесь! Мой разум свободен, никакие чары не достанут нас в этом месте!
– Как скажете.
– Так ты поможешь или нет?
– Не нравится мне это, – упрямо повторил я.
– Предпочтешь прозябать на двадцать тысяч годовой ренты, когда мог бы вознестись на самый верх?
– Возносятся на небо, – хмыкнул я. – Но мы ведь не верим в эти сказки? Зато нам достоверно известно о существовании ада. Вот туда и отправимся, если вы не образумитесь.
– Чушь! – оборвал меня инспектор. – Так да или нет?
– Мне надо подумать.
– Прими правильное решение, – скривился Роберт Уайт, поднялся со скамьи и зашагал на выход; трость подрагивала в его руке, словно хвост рассерженного кота.
Я прихватил оставленную им газету и на ватных ногах поплелся следом. Вышел за ворота лектория, в будке на углу купил газированной воды с малиновым сиропом, залпом выдул стакан и только тогда немного пришел в себя.
Сказать, что неожиданное предложение начальника выбило из колеи, – не сказать ничего. На самом деле, оно напугало, и напугало буквально до икоты, ведь это были вовсе не пустые фантазии, нет – Роберт Уайт имел обыкновение добиваться своего. При этом вряд ли он мог придумать затею безумней, нежели вернуть к жизни падшего и заставить служить себе. Даже обращенный в каменную статую, тот подавлял своей мощью, а когда вся его энергия выплеснется наружу…
Я передернул плечами и прошел в кафе, на вывеске которого помаргивали неровным светом полсотни электрических лампочек. Кафе так и называлось – «Лампа».
Внутри оказалось не протолкнуться от адептов «Всеблагого электричества»; механисты обедали, листали толстенные научные альманахи и до хрипоты спорили, обсуждая последние научные веянья, но мне удалось приткнуться в относительно тихом уголке, под уютным и не таким уж ярким торшером.
Впрочем, место было тихим лишь относительно.
Яблочков! Ладыгин! Тесла! Эдисон!
Амперы, вольты, генераторы, цепи, разряды!
Электричество!!!
Я совсем уже собрался поискать какое-нибудь более спокойное заведение, но тут к столику подошел официант.
– Порцию мороженого, – попросил я, вовремя вспомнив о пустом бумажнике.
– Что-нибудь еще?
– Нет, спасибо, – отказался я, загораживаясь газетой.
Как на грех, передовицу «украшала» фотография худощавой старушки с двумя засвеченными пятнами глаз – фотопленка оказалась неспособна выдержать взгляд ее императорского величества – императрицы Виктории.
Я поежился. Милая тетушка без колебаний скормит своим охотничьим псам то, что останется от меня после допросов. Именно так все и закончится, сомнений в этом не было ни малейших. И это если сначала не сожрет душу падший!
Надо ли говорить, что всерьез предложение инспектора я не рассматривал и рассматривать не собирался? Просто надо было решить, как отказать начальнику и не нажить при этом смертельного врага.
Сообщить в Третий департамент?
Я знавал немало людей, которые до глубины души презирали шпиков и даже заявляли об этом во всеуслышание, а ради своих шкурных интересов при малейшей возможности строчили кляузы на коллег и знакомых, но сам доносить не собирался.
Донос подобен бумерангу аборигенов Зюйд-Индии; опомниться не успеешь, как вернется и долбанет по голове. Слово против слова, и кому в итоге поверят: инспектору или детективу-констеблю? Нет, расклад был точно не в мою пользу.
– Ваш заказ! – объявил официант и выставил вазочку с мороженым. Отходить он не спешил.
Я выгреб из кармана пару монет по пятьдесят сантимов, бросил их на стол и углубился в чтение, желая хоть немного отвлечься от невеселых раздумий.
Не вышло.
Императрица Виктория завершила визит в восстановленный после зимнего наводнения Париж и вернулась в Новый Вавилон? На посадочной площадке бабушку встречала ее императорское высочество кронпринцесса Анна? Грядет пятнадцатилетний юбилей наследницы престола?
А мне-то что с того?
Меня сейчас волновали лишь просьба инспектора и… бал.
Я зачерпнул десертной ложечкой немного ванильного мороженого и кивнул.
Да, бал!
Проблемы стоит решать по мере их значимости. А если главный инспектор фон Нальц поджарит некоего детектива-констебля на медленном огне, намерение Роберта Уайта втравить того в неприятности уже не будет иметь решительно никакого значения.
Я должен дать ответ инспектору?
Проклятье! Для этого мне надо пережить сегодняшний вечер!
Взглянув на часы, я отложил газету, в два счета расправился с десертом и поднялся из-за стола. Подхватил пакет со старым костюмом и с облегчением покинул слишком шумное заведение.
Амперы, вольты, люмены…
Тьфу!
На извозчика пришлось занять у Рамона Миро; благо, тот в такой малости отказывать сослуживцу не стал, только с усмешкой поинтересовался:
– Интересно, ты за год покроешь рентой все долги или не хватит?
– Уж десятку для тебя как-нибудь выкрою, – ответил я, пряча в бумажник пару мятых банкнот. О том, что долгов с процентами накопилось уже тридцать тысяч франков, говорить не стал.
– С аванса, – напомнил констебль.
– С аванса, – подтвердил я и отправился на поиски экипажа, приличествовавшего выходу в свет.
Доход от наследственного фонда за первые полтора-два года целиком и полностью уйдет на возврат долгов, поэтому перспектива лишиться жалованья детектива-констебля вгоняла в самую натуральную депрессию. Но не идти же из-за этого на поводу у инспектора! Жизнь дороже…
Домой я прикатил в открытой коляске, не роскошной, но вполне соответствующей случаю. Ливрея извозчика и вовсе оказалась изукрашена блестящими галунами почище генеральского мундира.
– Жди здесь, – велел я ему, отпер калитку и прошел в дом. А там присвистнул от удивления, застав Елизавету-Марию в вечернем платье из розового атласа с драпировкой тюлем, бисером и стразами.
– Пора? – поинтересовалась девушка, примеряя у зеркала шляпку. Миниатюрный ридикюль дожидался своего часа на полке.
– Пора, – подтвердил я.
Гостья подступила ко мне и взяла под руку.
– Тогда идем!
Я сдвинул очки на самый кончик носа и посмотрел на девушку поверх темных стекол. За время моего отсутствия она нанесла на лицо неброский макияж, и теперь накрашенные помадой губы больше не казались блеклыми и узкими.
– Что-то не так, Леопольд? – обворожительно улыбнулась Елизавета-Мария, без всякого сомнения довольная произведенным эффектом.
– Ты просто очаровательна, – ответил я, возвращая очки на место.
Мы спустились с крыльца и через мертвый черный сад зашагали к воротам.
– Как романтично! – неожиданно рассмеялась девушка и сорвала с цветника почерневшую гвоздику, мертвую, как и все вокруг. Изящные пальчики ловко обломили хрупкий стебель и вставили цветок в петлицу моего пиджака. – Вот так гораздо лучше!
Я обреченно вздохнул и попросил:
– Не делай так больше.
– Почему?
– Новые цветы уже не вырастут.
– О, Лео! – покачала головой моя гостья. – Ты тоже ценишь красоту мертвых цветов? Мы с тобой так схожи…
Я распахнул калитку, помог девушке забраться в коляску и, лишь когда тронулись с места, возразил:
– Дело не в этом. Просто я помню эти цветы еще живыми. Ценны связанные с ними воспоминания, а не их, как ты выразилась, красота…
– Надо ценить то, что имеешь, а не смотреть в прошлое, – укорила меня Елизавета-Мария. – Советую жить сегодняшним днем, дорогой…
– Как скажешь.
– Или это дом накладывает на тебя свой отпечаток? – продолжила ворковать девушка. – Твой дворецкий – тоже странный. Просто поразительное самообладание, никогда такого не встречала.
– Старая школа, – вновь отделался я парой слов, не желая говорить о Теодоре.
– Тебя что-то беспокоит, Леопольд? – присмотрелась ко мне Елизавета-Мария.
– А сама как думаешь? – мрачно глянул я на нее сквозь темные стекла очков.
Девушка только беззаботно рассмеялась.
– Все будет хорошо!
– Будем надеяться, – хмыкнул я и о просьбе инспектора распространяться не стал.
О просьбе инспектора не хотелось даже думать, не то что озвучивать ее вслух.
Вскоре узенькие улочки старых районов остались позади, и колеса перестали подпрыгивать на неровной брусчатке, но на смену тряске пришел затянувший улицы смог. Из-за дыма с фабричных окраин запершило в горле, и Елизавета-Мария замолчала, прикрыв лицо надушенным платочком.
Легче стало, лишь когда коляска повернула на Ньютонстраат и впереди замаячила громада штаб-квартиры полиции. К центральному входу выстроилась целая вереница экипажей; извозчики высаживали пассажиров и сразу отъезжали, поэтому я условился с возницей, где именно он станет нас встречать после окончания приема, соскочил на тротуар и протянул руку спутнице. А когда та спустилась с подножки, задавил последние крохи сомнений и повел Елизавету-Марию к распахнутым настежь дверям Ньютон-Маркта.
Сорочка на спине взмокла от пота, во рту пересохло, в висках постукивали молоточки приближающейся головной боли, но я лишь улыбался и невозмутимо поглядывал по сторонам. Пригласительное стоявшему в дверях распорядителю и вовсе протянул с видом крайней беспечности; просто передал прямоугольник мелованной бумаги и отправился прямиком в зал, где обычно проводились собрания личного состава.
Сейчас оттуда доносились отголоски музыки, и Елизавета-Мария легко подстроила шаг под ритм веселой мелодии. Мне о подобной грациозности не приходилось даже мечтать, поэтому я просто шагал по коридору и раскланивался со знакомыми, что время от времени попадались навстречу. Ни с кем не разговаривал, разве что задерживался на секунду перекинуться парой ничего не значащих фраз.
Главный инспектор повстречался уже на входе в зал. Старикан был занят беседой с высоким толстяком и рыхлым юношей в бесстыдно дорогом костюме, но при моем приближении сразу оставил министра юстиции и его племянника и заступил нам дорогу.
– Виконт! – расплылся он в улыбке. – Представите меня своей спутнице?
Я нервно сглотнул и через силу улыбнулся:
– Главный инспектор, моя невеста Елизавета-Мария Никли, сиятельная. Елизавета-Мария, руководитель полиции метрополии, главный инспектор фон Нальц.
– Виконт! – рассмеялся Фридрих фон Нальц, и в его глазах мелькнули отблески бесцветного пламени. – Не стоит так официально! Сегодня здесь собрались друзья и единомышленники. Никаких званий!
– Как скажете… Фридрих, – слегка склонил я голову.
– Проходите же! Проходите! – разрешил тогда главный инспектор и вернулся к прерванной беседе, а я повел Елизавету-Марию в зал.
– Это встречи с ним ты так панически боялся? – шепнула она мне.
– Боялся? Я? С чего ты это взяла?
Тогда девушка привстала на цыпочки и тихонько выдохнула в ухо:
– От тебя пахло страхом, Лео. И пахнет до сих пор. Почему?
– Ничего удивительного, – непринужденно улыбнулся я. – Один излишне болтливый приятель поставил меня в чертовски неудобное положение, а я терпеть не могу находиться в центре всеобщего внимания.
– Как скажешь, – лукаво улыбнулась Елизавета-Мария, не став больше настаивать на своем.
Я только передернул плечами и направил девушку к фуршетным столам у дальней стены.
– Не собираешься танцевать? – удивилась Елизавета-Мария. – Послушай, какая музыка!
– Нет слуха. Медведь на ухо наступил, – отделался я поговоркой, которую нередко слышал от отца.
– Ты просто…
– И пообедать не успел.
– Это аргумент! – рассмеялась девушка.
В итоге, прежде чем у столов началось форменное столпотворение, я успел расправиться с десятком канапе, а потом просто фланировал по залу с бокалом содовой. Елизавета-Мария ограничилась стаканом вишневого сока.
– Точь-в-точь как кровь, – сообщила она мне.
– Только кислый.
– Я имела в виду цвет.
– Артериальная – ярче, венозная – темнее.
– Ты невыносим!
– Нервы, – вздохнул я и, поскольку Елизавета-Мария давно находилась в центре всеобщего внимания, начал представлять девушку сослуживцам. И все бы ничего, но тут появился инспектор Уайт.
– Леопольд! – как ни в чем не бывало улыбнулся он. – Позволь, я украду на пару танцев твое сокровище!
– Разумеется, инспектор! – разрешил я без малейших колебаний.
Танцевать сегодня я в любом случае не собирался.
В этот момент оркестр на импровизированной сцене заиграл новую мелодию, Роберт и Елизавета-Мария присоединились к танцующим парочкам, а я вновь направился к фуршетным столам, старательно обходя при этом изредка мелькавшие в толпе знакомые лица.
Пустое! Но спрятаться не получилось.
– А она красивая, – раздалось вдруг за спиной. – И, говорят, немного похожа на меня.
Я резко обернулся и оказался лицом к лицу с дочерью главного инспектора. Елизавета-Мария фон Нальц заметно превосходила ростом мою спутницу, поэтому наши глаза были едва ли не на одном уровне. Мои – бесцветно-светлые, и ее – светло-серые, с ослепительными оранжевыми искорками. В такие глаза хотелось смотреть до бесконечности.
– Мало кто может сравниться с вашей красотой, сиятельная, – ответил я неуклюжим комплиментом и, не совладав с искушением, стянул темные очки.
По слухам, талантом сиятельной фон Нальц было умение завораживать людей взглядом, но меня это сейчас нисколько не волновало.
– А вы льстец, виконт! – покачала головой дочь главного инспектора.
– Возможно, и льстец, – пожал я плечами, – но это не тот случай. И раз уж выпал случай, хочу принести самые искренние извинения за прискорбный инцидент с газетой. Поверьте, я и понятия не имел, что поэты столь несдержанны на язык.
Дочь главного инспектора только рассмеялась.
– Пустое! – заявила она, накрутив на палец рыжеватый локон. – Мне даже лестно было ощутить себя героиней светских сплетен. Да и папенька так забавно гневался…
Забавно? Вот уж не думаю.
Я кисло улыбнулся:
– Рад, что все разрешилось.
– Уверена, завтра все и думать забудут об этом недоразумении, – легкомысленно заметила девушка и полюбопытствовала: – Виконт, вы и вправду знакомы с Альбертом Брандтом? Его называют самым загадочным поэтом современности! Как вы познакомились?
– Дело было в… – Я запнулся, не сумел отвести взгляд от завораживающих девичьих глаз и неожиданно для себя самого ответил чистую правду: – В Афинах, если память мне не изменяет…
– В Афинах?
Давление в висках сделалось невыносимым, и я подтвердил:
– Да, – но сразу нашел в себе силы поправиться: – Или в Ангоре, точно не помню. Альберт попал в сложное положение, и я оказал ему небольшую услугу. С тех пор мы общаемся.
– Как интересно! – охнула дочь главного инспектора. – Вы много путешествовали?
Вместо ответа я предложил:
– Елизавета-Мария, позвольте рассказать вам об этом за танцем? Полагаю, теперь это не вызовет ненужных кривотолков… – И обмер от собственной смелости в ожидании ответа.
– Разумеется, виконт!
Мы присоединились к кружащимся в вальсе парам, я начал вести девушку и сразу понял, что танцует Елизавета-Мария несравненно лучше меня и дабы окончательно не ударить в грязь лицом, следует отвлечь партнершу разговором.
И не наступить на ногу. Только бы не наступить ей на ногу…
– Мама умерла, когда мне было пять, – сообщил я девушке, – отца это просто подкосило.
– Мне очень жаль…
– Не припомню, чтобы мы с тех пор задерживались где-нибудь дольше, чем на полгода.
– Наверное, объехали всю империю?
– Нет, не всю, – рассмеялся я, смехом маскируя нервозность. – Но повидать довелось немало.
– И где понравилось больше всего?
Я ответил без колебаний:
– Новый Вавилон – сердце империи.
Соображениями, что он же – и разъедающая империю язва, делиться не стал.
– А ваш друг Альберт? – поинтересовалась Елизавета-Мария. – Он и в самом деле такой странный, как о нем говорят?
– Не более странный, чем остальная богема, – ответил я с видом многозначительным и даже загадочным. – Читали о дирижере, который наложил на себя руки из-за потерянной палочки?
– Да, просто ужас!
В этот момент музыка смолкла, и мне пришлось отступить от девушки.
– Приятно было познакомиться, виконт, – улыбнулась на прощание Елизавета-Мария и легкой танцующей походкой зашагала прочь.
Взгляд удивительных глаз прекратил дурманить сознание, и я выдавил из себя:
– Мне тоже. Мне тоже…
Во рту пересохло, нестерпимо захотелось промочить горло, но прежде чем успел дойти до фуршетных столов, меня перехватил Роберт Уайт.
– Ты подумал над моим предложением? – спросил начальник.
– Нет.
– Еще не подумал?
– Нет, инспектор, – покачал я головой и надел темные очки. – Я не буду этого делать.
– Как скажешь, – неожиданно покладисто пожал плечами Роберт Уайт и пытаться переубедить меня не стал. – Но давай поговорим завтра на свежую голову. Пообещай, что подумаешь об этом.
– Подумаю, – пообещал я.
– На службу не выходи, сам тебя навещу, – предупредил инспектор, отсалютовал бокалом и отправился восвояси.
Проклятье! Последняя ремарка угодила прямиком в мою ахиллесову пяту. Если инспектор не передумает насчет отстранения от службы, аванса мне не видать как собственных ушей. А ведь он точно не передумает…
Я вновь беззвучно выругался, и тут кто-то взял меня под локоть.
– Леопольд, с тобой все в порядке? – спросила Елизавета-Мария, моя Елизавета-Мария.
– Да.
– Ты дышишь, словно загнанная лошадь.
– Здесь душно, – сказал я, рассеянно оглядываясь по сторонам. – Давай выйдем на свежий воздух.
Девушка после танцев нисколько не запыхалась, даже синяя жилка на шее не стала биться чаще, а вот мне было откровенно нехорошо. Сердце постукивало как-то очень уж неровно.
– Решил улизнуть с этого праздника жизни?
– Неплохая идея, не находишь?
– Если ты уже закончил…
– Да, можно уходить.
Мы направились на выход, но в дверях нас вновь перехватил главный инспектор.
– Сиятельная, – улыбнулся жуткий старик, – позвольте на пару слов вашего кавалера…
Мы с Фридрихом фон Нальцем отошли к распахнутому окну, и там главный инспектор какое-то время молча смотрел на россыпь освещавших вечер электрических фонарей.
– Я впечатлен, виконт, – произнес он какое-то время спустя. – Вы крайне изворотливый молодой человек.
– Благодарю…
– Но! – неожиданно резко обернулся главный инспектор, и меня будто кипятком с головы до ног обдало. – Впредь держитесь от моей дочери подальше! Зарубите это себе на носу!
– В подобном предупреждении нет никакой необходимости, – уверил я собеседника, с трудом удержавшись, чтобы не сделать шаг назад.
– Вот и замечательно… – отстраненно промолвил старик. Глаза его постепенно потускнели, он несколько раз кивнул, словно соглашаясь с собственными мыслями, и вернулся в бальную залу.
Я проводил его пристальным взглядом, затем протянул руку приблизившейся Елизавете-Марии и вместе с ней отправился на выход.
– Чего он от тебя хотел? – поинтересовалась девушка, когда мы вышли на улицу.
– Если не вдаваться в подробности, – усмехнулся я, – главный инспектор сообщил, что мне с тобой повезло.
– С этим не поспоришь! – рассмеялась Елизавета-Мария искренне и заливисто.
Я вытер выступившую на лбу испарину и повел девушку по залитому электрическим светом тротуару, на ходу высматривая дожидавшегося нас извозчика. Вместе с сумерками нахлынула и неуютная прохлада, и Елизавета-Мария зябко куталась в невесомую накидку.
– Задержишься у меня на пару дней? – спросил я, подсаживая девушку в коляску.
Вопрос развеселил девушку, и она вновь рассмеялась:
– Разумеется, дорогой. Я вся в твоем распоряжении.
– Вот и замечательно.
Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Будущее по-прежнему напрягало своей неопределенностью, и хоть теперь уже не приходилось опасаться гнева главного инспектора, угроза лишиться души пугала ничуть не меньше.
Механисты могут сколько угодно распинаться о всеблагом электричестве и протирать штаны в библиотеках, пытаясь обрести некое сакральное знание, но я не был столь наивен. Преисподняя существует, в этом сомневаться не приходилось, и мне вовсе не хотелось стать одним из ее обитателей. Пока же все к этому и шло.
И потеря жалованья на этом фоне уже как-то даже не расстраивала.
Некоторые вещи за деньги не купишь.
Домой добрались, когда на город уже накатила ночь. Среди домов она казалась глухой и непроглядно-черной, но с холма хорошо было видно, сколь неоднородны на деле ее владения. Часть Нового Вавилона и вправду капитулировала без боя и погрузилась во мрак до самого утра, но другие районы желтели неровным светом газовых фонарей, а над центром серебрились отсветы электрических ламп. И везде, на всех высотках мигали точки навигационных огней.
– Потрясающее место, – сказала Елизавета-Мария, опершись на мою руку и выбираясь из коляски. – Отсюда хорошо видна мимолетность бытия.
Я ничего на это замечание не ответил и завел девушку в дом. Там перепоручил гостью встретившему нас дворецкому, сам поднялся в спальню и с облегчением развязал шейный платок.
Вот и кончился этот безумный день. Вот и кончился…
Аккуратно сложив пиджак, жилетку и брюки, я убрал их в пакет и поставил у двери, чтобы прямо с утра отнести портному. Затем избавился от сорочки и, встав напротив ростового зеркала, скептически оглядел свое отражение.
Первое, что бросалось в глаза, – худой. Худой и долговязый, словно оглобля.
Пересчитать ребра совершенно не представляло проблемы.
Нескладный? Нет, просто худой. И хоть папа не переставал твердить, что «были бы кости, а мясо нарастет», в это пока совершенно не верилось. Худой – и точка.
Да и вообще не красавец. Слишком резкие черты лица, излишне длинный нос; неровные зубы тоже привлекательности не добавляли.
А в целом – ничего особенного, заурядный молодой человек двадцати одного года от роду. Впрочем, нет, не заурядный. Был бы заурядный, если б не глаза.
Пронзительный взгляд выцветше-светлых глаз сиятельного пугал подчас даже меня самого.
Никто не может пожаловать титул сиятельного. Сиятельным можно родиться, сиятельным можно стать. Точнее – можно было стать. Все падшие давно уничтожены, и никто больше не сумеет окропить себя их проклятой кровью.
Но все ли они уничтожены на самом деле? Я вспомнил о подземной часовне в иудейском квартале, и настроение вмиг скисло, словно молоко на жаре. Казалось бы – куда еще хуже, но наивно полагать, будто достиг самого дна. Адская бездна бездонна.
Инспектор с меня точно не слезет…
– Вот это да! – присвистнули вдруг за спиной.
Я обернулся к застывшей в дверях Елизавете-Марии и досадливо поморщился.
Проклятье! Раньше запирать спальню никакой необходимости не было…
А девушка уже ступила в комнату, ничуть не смущенная тем, что я стою перед зеркалом в одних лишь кальсонах.
– Пустой крест! – ошарашенно прошептала она, и тонкие пальчики скользнули вдоль моего позвоночника. – Во всю спину. Больно было накалывать?
– Уйди, – попросил я, но тщетно.
Елизавета-Мария отступила к зеркалу и оценивающе взглянула на меня спереди.
– Восьмиконечная звезда на сердце, рыба с правой стороны, – продолжила она перечислять татуировки, – вокруг шеи – цепь, на позвонке – соединение букв «Р» и «Х», а на руке… – Она пригляделась к надписи, что несколько раз обвивала правый бицепс, но не сумела разобрать мелких буковок. – Это латынь? – спросила тогда.
– Pater Noster, – подсказал я, и девушка невольно отступила на шаг.
– Леопольд, да ты полон сюрпризов! – покачала головой Елизавета-Мария. – Но, ради адского пламени, зачем? С какой целью ты изукрасил себя почище египетского моряка?
– Папа не всегда объяснял мотивы своих поступков, – спокойно ответил я и взял брошенный на кровать халат.
– Оригинально, – озадачилась девушка. – Неужели ты никогда его об этом не спрашивал?
– Он не желал об этом говорить.
– Ты не спорил?
– Это было бы не слишком умно с моей стороны.
– Удивительно! – покачала головой девушка, потом откинула с лица рыжий локон и с задумчивой улыбкой произнесла: – Но знаешь, для симметрии не хватает чего-то на левой руке.
– У папы были на нее какие-то планы, – подтвердил я, затягивая пояс халата. – А теперь, если ты не против, я собираюсь лечь спать.
Елизавета-Мария приблизилась и шепнула:
– Мне остаться?
– Нет! – отрезал я излишне резко, но извиняться не стал. – Не надо.
– Не сегодня, – согласилась девушка и наконец оставила меня в покое.
Я запер дверь, разжег ночник и проверил все ставни. Затем потушил газовые рожки и улегся в кровать. Начал мысленно перебирать события сегодняшнего дня, попытался восстановить в памяти лицо дочери главного инспектора, но от ее образа остались лишь оранжевые искры в серых глазах да легкий аромат духов. И голос.
Под чарующие звуки этого голоса я и провалился в беспокойный сон.
5
Спал плохо. Постоянно просыпался из-за шорохов и скрипов, некоторое время спустя опять забывался в полудреме, но вскоре просыпался вновь. Сон и явь перетекали друг в друга столь плавно и незаметно, что зачастую даже не было уверенности, в каком именно состоянии я пребываю.
Именно поэтому, в очередной раз проснувшись и обнаружив на табурете в темном углу незнакомого господина, я этому обстоятельству нисколько не удивился. Пусть дверь спальни была заперта изнутри, а ставни надежно закрывали окна, но дерево и железо, увы, способны остановить далеко не всех.
– Господин Орсо, – с нескрываемой укоризной произнес некто в платье средней руки лавочника или небогатого клерка, – вам бы стоило с большим пониманием отнестись к просьбе инспектора Уайта. Вы многим обязаны ему. К тому же инспектор не забывает своих друзей. Джимми и Билли с ним не один год, он вытащил их из такой дыры, что и помыслить страшно. Пойдет в гору инспектор – пойдете в гору и вы. Его успехи – ваши успехи…
– Идите к черту! – с выражением выругался я и перевернулся на другой бок.
– Очень невежливо, господин Орсо, отворачиваться, когда с вами разговаривают! – оскорбился незваный гость и, вскочив с табурета, начал расхаживать по комнате из угла в угол. – Инспектор в любом случае добьется своего. Вы это знаете, и он это знает. Так к чему все усложнять? Зачем доводить дело до крайностей? Укротить падшего, уподобиться самому Максвеллу – это ли не захватывающее приключение?! Подумайте об этом!
– Максвелл плохо кончил, – пробормотал я себе под нос и натянул на голову одеяло.
– Инспектор так этого не оставит! – сорвался на крик незнакомец, а потом оглушительно хлопнуло, разлетелись по комнате раскиданные безделушки, распахнулись наружу ставни с выломанными запорами.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?