Текст книги "Хроники Раздолбая"
![](/books_files/covers/thumbs_240/hroniki-razdolbaya-75476.jpg)
Автор книги: Павел Санаев
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава шестая
Две недели в Юрмале пролетели, словно день в увеселительном парке. После завтрака Раздолбай час сидел на балконе с карандашом и бумагой, делая сам перед собой вид, что рисует, днем веселился в гостях у Мартина и Валеры, а вечером встречался с рижской компанией, чтобы наслаждаться созерцанием Дианы. Двинуться дальше созерцания Раздолбай не мог. Он никогда не ухаживал за девушками, не умел добиваться расположения и даже не мог определить, какая у него в отношении Дианы цель. Конечно, он хотел от нее взаимности, но как эта взаимность может быть выражена, было вне его представления. Он общался с Дианой в гвалте большой компании, посылая иногда намеки, полные «тайного смысла», любовался ею украдкой и следил за ней краем глаза, подсчитывая, сколько раз она бросит взгляд в его сторону. О том, чтобы побыть с ней наедине, он даже не помышлял. Пределом его мечтаний была возможность проводить Диану поздним вечером до ее дачи, когда вся компания расходилась по домам, но это право, еще до появления Раздолбая, прочно закрепил за собой Андрей. И хотя он не называл Диану своей девушкой и никто не видел, чтобы они хоть раз обнялись или поцеловались, их считали парой, и Раздолбай прекрасно понимал, что попытка между ними втиснуться обречена на провал.
Мартин и Валера в компании Миши так и не появились. Приехав к ним в третий раз, Раздолбай застал их в компании двух девушек из соседнего пансионата и еще раз подумал, что опытность его номенклатурных друзей скорее всего напускная. По его оценке, наслаждаться обществом пары таких коряг мог только Робинзон в день возвращения с острова, а Мартин и Валера воодушевленно жонглировали остроумием и вели себя так, словно бьются за внимание первых красавиц.
– Да-а, голод не тетка, – ехидно сказал Раздолбай, когда коряги отправились восвояси. – Случайное знакомство с моей тусовкой когда будем устраивать? Посмотрите хоть на телок нормальных.
– Телки для порки и телки для общения – два разных стада, – вальяжно отозвался Мартин. – В твоем птичнике по-любому никто не даст и не оценит уровень предлагаемой беседы. А это были зрелые номенклатурные девицы с филфака, которые втыкают в веселый трындеж и дико от него тащатся. Нормальные телки будут у нас тридцатого, когда я закажу в «Латвии» апартаменты. Едешь с нами «грезить в Далласе»?
– Конечно, договорились уже! – усмехнулся Раздолбай, по-прежнему не воспринимая слова Мартина всерьез.
Зрелые филфаковские девицы повадились приходить каждый день, и одна из них, походившая фигурой на метательницу ядра, стала кидать на Валеру слишком долгие взгляды.
– Мартин, завязывай приглашать их, – ультимативно потребовал Валера. – А то хиханьки-хаханьки, но так ведь и в объятиях медведицы очутиться недолго.
– Ты ни фига не король – не отвечаешь за тех, кого дико приручил, и не знаешь Достоевского, – ответил Мартин.
– Достоевский-то здесь при чем?
– А при том, что это ведь тоже женщина и даже дико пикантная.
На словах «дико пикантная» Мартин разразился гомерическим хохотом и долго не мог успокоиться. Филфаковских девиц он продолжал принимать с удивительным радушием и даже пригласил их в лучший юрмальский ресторан. Там, после двух бутылок «Сибирской крепенькой» и медленного танца под песню «Яблоки на снегу», шансы Валеры попасть в объятия медведицы стали пугающе реальными, и под предлогом подышать воздухом он предательски дезертировал. Мартин остался с девицами один, после ужина проводил их в родные пенаты и был приглашен в номер попить «Бейлис». Что было дальше, осталось в тайне. Наутро Мартин вернулся в скверном настроении, на вопросы не отвечал и только к обеду изрек наконец туманную фразу:
– М-да, я все-таки не Карамазов-старший.
В тот же день отставники в фуражках получили наказ пускать к Покровскому только друга-художника, а всем остальным говорить, что он уехал.
Август подходил к концу. Миша закончил свой вампирский ужастик и, арендовав на вечер единственный в Юрмале видеосалон, устроил премьеру. Конечно, фильм получился любительским, но история молодого бизнесмена, получившего в наследство особняк, где по ночам собираются вампиры, увлекала с первой сцены. Двухэтажный «особняк» Миши мог оставить в наследство разве что станционный смотритель, Андрей в роли бизнесмена и Барсук в роли вампира играли как в школьном спектакле, но интрига раскручивалась, и каждые несколько минут хотелось узнать, что будет дальше. Главным украшением фильма была коварная соблазнительница, королева вампиров – Диана. Красивая, как всамделишная кинозвезда, она исполняла свою роль так, словно где-то училась этому, и когда в кадре была только она, или хотя бы молчали все остальные, фильм даже становился похожим на настоящий. Раздолбай любовался Дианой то на экране телевизора, то в зрительном зале через ряд от себя, и это двойное воздействие распалило его страсть вдвое против прежнего. Чувствуя, что теснящееся в груди чувство разорвет его, если не найдет выхода, он решил выбрать момент и признаться Диане в любви.
После премьеры Миша принимал такие похвалы и поздравления, какие не часто сыпались на него после концертов, но почему-то грустил. Когда все пошли на море, он замедлил шаг и оторвался от компании. Раздолбай пошел рядом с ним. Ему хотелось называть Мишу своим другом, но он считал, что друзьями становятся только после доверительного разговора по душам, и момент для такого разговора показался ему удачным.
– Чего тухлый такой? – подстраиваясь, спросил он.
– Не знаю… Снимали, снимали, и вот – все кончилось. Когда отыграешь концерт, знаешь, что через несколько дней другой концерт будет. А нового фильма, наверное, не будет уже.
– Почему?
– Ну, это вроде развлечение было, но все равно надо было всех завести, на целый месяц увлечь. И я видел, что в последние дни все уже больше «рижской бузы» хотели. Такого куража больше не будет. Хорошее лето было, самое лучшее. Грустно, что кончилось.
– Знал бы ты, как мне грустно, – сказал Раздолбай и без предисловий поведал о своих чувствах к Диане.
Миша удивленно хмыкнул.
– Я, конечно, видел, что она тебе нравится, она всем нравится, но чтоб так терзаться… Неужели настолько влюбился?
– Настолько. Как ты думаешь, Миш, у них серьезно с Андреем? Есть надежда какая-нибудь?
– Какая тебе надежда? Все равно ты в Москву вернешься.
– Ну и что?! – вспыхнул Раздолбай, показывая накал чувств. – Я бы мог иногда приезжать.
– Так влюбился, что из Москвы готов приезжать? Ну, тогда, может быть, надежда есть. Ты не думай, Андрею она не нужна. Ему двадцать два года, а ей семнадцать. Ну, запудрил он ей сейчас мозги, она им увлеклась. Лето кончится, они друг про друга не вспомнят. А тут ты приедешь. Она девочка легкомысленная, у нее голова закружится. Неужели действительно готов приезжать?
– Готов.
– Здорово. Хотя, по-моему, зря. Она девочка, конечно, симпатичная, но таких чувств не стоит, мне кажется. Что-то в ней мещанское есть, низменное. И потом она все равно уедет.
– Куда?
– В Америку или в Лондон. Тут многие собираются уезжать. Родители Дианы уже документы на следующий год готовят.
– Так это через год. Конечно, приезжать надо, а то она следующим летом опять с Андреем будет! – убежденно сказал Раздолбай и задал главный вопрос: – Как думаешь, имеет смысл ей сейчас признаться?
Высказав свое намерение вслух, Раздолбай так испугался, что сердце заколотилось у него в горле, как проглоченный воробышек. Он бы мог спокойно уехать домой, унося в душе теплые воспоминания о приятном чувстве, но теперь, ответь Миша утвердительно, от признания стало бы не отвертеться. Он даже пожалел, что спросил совета, и хотел, чтобы Миша отговорил его.
– Сложно сказать, стоит ли признаваться, – задумчиво ответил Миша. – Если бы ты в Риге жил, наверное, лучше было бы не спешить – пригласил бы ее просто в кино или в театр. Но если ты из другого города к ней приедешь, надо ее как-то подготовить. Знаешь, я бы рискнул. Тридцатого я всех соберу на прощальные шашлыки, гулять будем до утра – там выберешь момент и все скажешь ей. Ответит тебе что-нибудь хорошее – будешь к ней смело ездить, а получится плохо – ну так уедешь домой и забудешь о ней.
Воробышек в горле трепыхнулся и замер, превратившись в неприятный комок страха перед отсроченным, но неизбежным риском. Подобное состояние охватывало Раздолбая однажды в школе, когда двоечники из параллельного класса обещали избить его после уроков. Вспомнив, что страх уменьшился, когда на перемене удалось договориться о заступничестве друзей-старшеклассников, Раздолбай решил и теперь привлечь на свою сторону группу поддержки, попросив Мишу пригласить на прощалку Валеру и Мартина.
– Я не против, но все зависит от того, будет ли с нами в этот день папа, – замялся Миша. – Если он уйдет – пусть приходят. Если останется, сам понимаешь, к тебе он уже привык, а их не знает совсем.
Мишин папа был знаменитым на весь мир пианистом. Каждый вечер он уходил в концертный зал Дома композиторов, где стоял хороший рояль, и несколько часов занимался. Возвращался он за полночь измотанный и раздраженный, и если к его приходу в доме оставался кто-нибудь из Мишиной компании, то он говорил всего одно слово – «закончили». Это значило, что пора немедленно разбегаться, чтобы маэстро мог приготовиться ко сну. Готовился он долго и засыпал только с берушами и в наглазниках.
Нервический характер Мишиного отца объяснялся удивительным парадоксом – великий пианист люто ненавидел играть на рояле. Это стало делом его жизни под давлением мамы, которая даже подкладывала ему пятилетнему куриные яйца под рояльный стульчик, убеждая, что он «высиживает цыпляток» и поэтому не имеет права вставать. К моменту, когда мама умерла, верить в цыпляток маэстро давно перестал, но менять профессию было уже поздно – слишком хорошо у него получалось, чтобы забросить. Полдня Мишин папа проводил в депрессии, приговаривая «Эх, не по профессии я пошел», потом брал волю в кулак и отправлялся на свою Голгофу. К вечеру он разыгрывался, и искушенные в музыке отдыхающие собирались иногда перед закрытой дверью концертного зала, чтобы восторгаться виртуозным исполнением Бетховена или Рахманинова. Горе им было, если они не успевали уйти и попадались исполнителю на глаза.
Маэстро на дух не переносил посторонних, которыми были все, кого он видел меньше десяти раз в жизни, и, разумеется, Мишины друзья когда-то выводили его из себя. Но постепенно он к ним привык и даже пил иногда вместе со всеми чай. Огромный и грузный, всегда всклокоченный и угрюмый, в редкие дни он превращался в милейшего человека, много шутил, смеялся и рассказывал интересные вещи. Метаморфоза объяснялась просто – в эти редкие дни Мишин папа позволял себе не играть. По случаю прощалки он наверняка устроил бы себе выходной, но и в добром настроении не потерпел бы у себя в гостях двух незнакомцев.
– Скажи мне заранее, если он уйдет, – попросил Раздолбай, убежденный, что присутствие Валеры и Мартина придаст ему храбрости.
В день прощалки воробышки трепыхались у Раздолбая в горле с самого утра. Он представлял, как дождется темноты и приведет Диану к укромной лавочке под раскидистым кустом сирени, что рос на заднем дворе Мишиного дома. Там они сядут рядом, и он скажет, что хочет сообщить ей кое-что важное. Вернее, сначала скажет, а потом они сядут. Или сначала скажет, а потом пригласит к лавочке. Нет, так можно спугнуть. Сначала пригласит, потом скажет, а потом они сядут рядом. Дальше фантазировать становилось совсем страшно, и чтобы дар речи не предал его в последний момент, Раздолбай разучивал свое признание наизусть.
– Диана, тут такое дело… Влюбился я, и не на шутку, в тебя то есть, и, не считая ваши отношения с Андреем серьезными, хотел бы, если так можно выразиться, наставить ему «рога», – снова и снова повторял он, обращаясь к мысленному образу Дианы.
Дальше он предполагал замереть и ждать ответа, от которого его сердце или вознеслось бы к вершинам ликования, или грянулось бы оземь, разлетевшись на черепки. На черепках Раздолбай заранее планировал сплясать танец демонстративного кутежа, чтобы никто не увидел, как он страдает, и именно для этой цели ему нужны были рядом Валера и Мартин.
«Пожалуйста, ну пожалуйста, порепетируйте что-нибудь заковыристое!» – мысленно умолял он Мишиного папу.
Маэстро пришел в Дом композиторов к обеду мрачный, как проигравший картежник. Итальянские антрепренеры пригласили его сыграть в нескольких городах программу Листа, и это значило, что выходные отменялись надолго.
– Не по профессии я пошел, – вздохнул знаменитый пианист, закрываясь в концертном зале, и не успел он горестно склониться над роялем, как Раздолбай помчался в совминовский пансионат за своей «группой поддержки».
Мартин и Валера повели себя в новой компании предупредительно и дружелюбно. Они помогали растапливать угли для шашлыка, нанизывали на шампуры мясо, охотно слушали других и не стремились много говорить сами.
– Отличные чуваки, чего ты их раньше не звал? – удивлялся Андрей.
Когда на столе появились две бутылки «Советского шампанского» и бокалы на тонких ножках, Мартин выдал первую номенклатурную тираду.
– Не советую открывать шампанское так быстро, пусть постоит, – сказал он Барсуку, когда тот принялся откручивать витую проволочку на бутылке. – Эпикурейцы учили, что ни одно удовольствие нельзя получать сразу. Его надо ждать с вожделением, и тогда ты всегда сможешь дико обламывать свое ненасытное эго, склонное к пресыщению, и будешь король.
Барсук, речь которого состояла из простых односложных фраз, застыл на месте.
– Ой, как вы интересно говорите! – воскликнула Диана. – Можно еще раз, я про эго не поняла.
– Обычно я не повторяю дважды, чтобы не тормозить поток жизни, но ради твоей редкой красоты сделаю исключение. Ненасытное эго, склонное к пресыщению, надо дико обламывать, чтобы не терять к удовольствиям вкус.
– Здорово сказано! – искренне восхитилась Диана.
«Кадрится, гад!» – подумал про себя Раздолбай и метнул в Мартина испепеляющий взгляд.
– Кроме того, я советую поменять эти номенклатурные бокалы на пластиковые стаканчики. Судя по выделке, это западные бокалы, и пить из них «Советское шампанское» – вопиющая несовместимость формы и содержания. Конечно, если отбросить излишнюю иррациональность, мы могли бы закрыть на это глаза, но я считаю, что иррациональность отбрасывать нельзя, потому что, уступив себе однажды, мы уступим себе во всем и дико совершенно пролетим.
– О-бал-деть, – тихо сказала Диана.
– Судя по выделке, кто-то откровенно выделывается, – намекнул Раздолбай, продолжая испепелять Мартина взглядом.
– Прости. Если ты считаешь, что мое скромное мерцание грозит затмить чью-то ослепительную яркость, то я готов уйти в тень, – с достоинством ответил Мартин и, отбросив иррациональность, налил в свой западный бокал молдавское вино из пакета.
– Пст-пст, – позвал он за собой Раздолбая, уходя с бокалом в дальний угол сада. – Объект твоего вожделения действительно очень красивая девушка, – сказал он, когда Раздолбай проследовал за ним. – И отнюдь не глупа. Редкая аномалия для семнадцати лет.
– Сегодня у нас должно кое-что решиться, – со значением поделился Раздолбай.
– Это хорошо. Желаю тебе насытить свои высокие порывы, потому что потом будем дико предаваться низменному, и, таким образом, тебе выпадает редкий шанс совершенно дико удовлетворить весь спектр чувственности. Сегодня едем покорять Даллас, не забыл?
– Ладно, Мартин, пошутили и хватит.
– Я забронировал на эту ночь апартаменты за семьдесят рублей в сутки и не шучу ни фига. Поедем после этой прощалки в Ригу, возьмем качественных продажных женщин и устроим дикую порку.
Раздолбай смотрел на Мартина с недоверием. Он сам любил в детстве приврать и рассказывал, например, что собирает во дворе автомобиль. Если слушатели были доверчивыми, то Раздолбай смелел и доходил в рассказах до гонок с гаишниками, от которых он уходил на своем автомобиле со скоростью двести. А если автомобиль требовали показать, то он вел скептиков к тайнику, где хранилось несколько деталей с автосвалки, и говорил: «Вот, видите, сколько собрал уже!»
Раздолбай был уверен, что новый приятель блефует, и хотел его на этом поймать.
Когда на двор опустились ультрамариновые сумерки, а пузырьки выпитого шампанского заиграли у всех в крови, в шутках и разговорах появилась фривольность. Все понимали, что никто ни к кому даже не прикоснется, но старались казаться соблазнителями и соблазнительницами, используя любой повод, чтобы намекнуть на свою искушенность. Стоило Авиве вспомнить между делом, что ей понравилось кататься на лошадях, как Андрей томным голосом проворковал:
– О, как я люблю лошадей. Как они теплыми влажными губами берут с ладони сахар.
– У лошадей сухие губы, – возразила Авива.
– У тех, которым давал сахар я, были влажные.
– То есть давать им в губы сахар было намного легче! – рубанул с плеча Валера, сделав намек таким прозрачным, что все вокруг поморщились.
Мартин молча сидел в уголке с бокалом, благодушно поглядывая на всех, словно на детей в песочнице, а Раздолбай боролся с целой стаей воробышков у себя в горле – удачный момент позвать Диану к лавочке под сиренью мог возникнуть в любую секунду.
– Интересно, в сухие губы лошадям сахар дольше давать, чем в мокрые? – дожал тему Андрей.
– Кстати, по поводу «дольше давать»! – встрепенулся Раздолбай, решив, что пора бы и ему вставить лыко в строку. – Читал я в Москве на вокзале «СПИД-Инфо». Изучаю, значит, статью про технику пролонгации, сверяюсь типа с научными светилами, тут слышу голос: «Зря вы, молодой человек, такой срам читаете». Смотрю, передо мной поп. С бородой, в шапочке, все дела. Зачем, говорит, греховную газету читаешь? О чем вместо вечной жизни думаешь? Я говорю, да вот думаю, что мне представлять, чтобы отдалять оргазм, но теперь знаю – буду представлять вас в этой черной шапочке.
Все рассмеялись. Андрей даже подавился шашлыком. Только Миша бросил на Раздолбая странный взгляд и сказал не столько ему, сколько сам себе:
– Ну, вообще-то это зря.
– Что – зря?
– Зря ты оскорбил священника.
– Да ладно, Миш, пусть знает, что если приставать не к бабкам, а к нормальным людям, то можно быть посланным.
– Вообще-то нормальным людям стоило бы как раз к ним прислушиваться.
– В смысле? – удивился Раздолбай, не веря, что умный серьезный Миша может поддерживать старушечьи суеверия.
– Смысл в том, что наш друг, по-моему, дикий клерикал, – подал вдруг голос Мартин, в глазах которого заблистал проснувшийся интерес. – Я правильно понимаю, что номенклатурная книжка под названием Библия является для тебя авторитетом?
– Слушай, мы пьем-отдыхаем, давай не будем об этом, – отмахнулся Миша.
– Но это же самые интересные темы для общения – бытие, метафизика. Не весь же вечер изображать из себя диких казанов и клеопатр. Я без подколок, мне правда любопытно, чем эта книга отличается для тебя от других мифов?
Миша помолчал, словно подбирая слова, и очень просто ответил:
– Тем, что это не миф.
– А что?
– Я считаю, что все так и было.
Шутки и смех смолкли, и все посмотрели на Мишу, словно он ляпнул неожиданную глупость.
– Какое место ты считаешь исторически достоверным? Про создание человека на шестой день творения или про змея с яблоком? – иронично поинтересовался Мартин.
– Я не хочу это обсуждать.
– Я не собираюсь глумиться над твоей верой, я хочу просто подискутировать и почерпнуть что-то для себя. В Библии, например, сказано, что на третий день была сотворена земля, а на четвертый созданы были на тверди небесной светила и звезды. Тебе не приходило в голову, что эти строчки – прямое доказательство того, что Библия писалась людьми? Будь она Божественным откровением, там как минимум говорилось бы не про небесную твердь, а про какой-нибудь «безбрежный океан небесный». Люди, не имевшие понятия об устройстве вселенной, дико удивлялись бы, как это так, но потом слетали бы в космос и сказали – да, действительно безбрежный океан, Божья книжка не врет. Я уж не говорю о том, что возраст звезд превышает возраст Земли, – это научный факт, и будь номенклатурная Библия в самом деле от издательства «Всевышний и компани», создание звезд полагалось бы ставить хоть на день раньше сотворения земной тверди.
– Ни один человек не объяснит тебе достоверно происхождение космоса – откуда это взялось и как это может быть бесконечным, – нехотя согласился Миша на разговор. – Никто даже не в состоянии эту бесконечность вообразить. И ты хочешь, чтобы людям древности писали про космос? В Ветхом Завете много аллегорий, и я не думаю, что все надо понимать буквально. Когда я говорил, что все так и было, то имел в виду Новый Завет.
– А-а! – понимающе закивал Мартин. – Ты веришь в историю про сына Бога, родившегося от земной девы, который совершил много хороших дел, воскресил мертвого, был предан, принял мученическую смерть и вознесся? Я правильно понимаю?
– Да, я в это верю.
– Отлично! Правда, я говорил про Геракла. Сына бога Зевса и смертной женщины, который освободил из Аида Алкестиду, был предан своей женой, взошел на костер и вознесся на номенклатурный Олимп. Зевс и Геракл тоже были реальными персонажами? Тебе не кажется, что эти мифы собраны из одного конструктора? Только один миф остался в литературном наследии, а другой насадили мечом Римской империи и заставили в него слепо верить, чтобы держать баранов в повиновении, – вот и вся разница.
– Я ни у кого не в повиновении и не верю слепо. Я не был две тысячи лет назад в Иерусалиме и не видел тех событий своими глазами. Я верю, что было так, не потому, что прочитал об этом, а потому, что сегодня, когда с этим соприкасаюсь, то чувствую, что все это живое и влияет на жизнь.
– Что влияет?
– Евангелие.
– Кабзда вечеринке, – вздохнул Барсук. – Мороза пробило на умняк, можно расходиться.
– Барсук прав, – согласился Миша. – Все отдыхать хотят, Мартин, закроем тему.
– То есть ты отказываешься от шанса просветить заблудшую душу? – не унимался Мартин. – Вдруг, я – сомневающийся грешник, приведенный к тебе, чтобы услышать слова, которые исправят мою жизнь? А ты замыкаешься и стыдишься эти слова сказать. А как же: «Отец мой небесный постыдится тех, кто меня постыдился»?
– Я не стыжусь, просто, по-моему, это не всем интересно.
– Мне очень интересно, – вмешался Раздолбай. Его изумляло, что Миша верит Библии, и он хотел найти какое-нибудь простое объяснение этой странности. Услышать, например, что Библия – хороший талисман и помогает играть концерты.
– Давайте встретимся втроем в Москве, я расскажу все, что знаю, – уклонялся Миша.
– А может быть, никакого «потом» не будет? Может быть, мне суждено дико погибнуть по дороге в Москву, и ты лишаешь мою душу последней возможности склониться в правильную сторону? Я не ерничаю. Я искренне хочу понять некоторые вещи, – настаивал Мартин.
– Хорошо, какие?
– Ты говоришь – Евангелие живое. Что это значит? Ты живешь, как там предписано?
– Стараюсь.
– То есть ты постишься, не ешь скоромного по средам и пятницам?
– Ты путаешь Евангелие и церковный устав. Смысл не в том, чтобы поститься, а в том, чтобы жить по совести и развивать в себе любовь к людям. А пост – это упражнение, помогающее отстраниться от себя и сделать голос совести чуть громче. И да, конечно, я это упражнение использую.
– Украсть – это против совести?
– Конечно!
– Можно я приведу тебе одну ситуацию? Представь, что ты в ней оказался, и скажи, как бы ты поступил. Приглашаю всех. Это интереснее, чем про лошадей с сахаром.
Мартин рассказал про пиджак с деньгами в купе поезда и про бандитов на перроне. Помня свою растерянность при первом столкновении с этой дилеммой, Раздолбай с интересом ждал, как из нее будут выпутываться другие.
– А в чем подвох? – нисколько не растерялся Андрей. – Украсть лучше, чем уехать в холодный морг. Кто-то иначе думает?
– У человека мать умрет. Деньги на операцию были, – напомнил Раздолбай, радуясь, что согласие Андрея на умозрительное воровство как будто очищает от такого же воровства его самого.
– А у меня мать умрет от горя, если меня бандиты убьют. Что мне, чужая мать важнее своей? Я что-то не так отвечаю, есть другие варианты?
– Нет, это самый очевидный ответ, но мне любопытно мнение номенклатурного евангелиста.
Раздолбай с любопытством смотрел на Мишу. В отличие от Андрея он выглядел озадаченным.
– Знаешь, это очень сложная ситуация, – сказал он, подумав. – Очень, очень сложная. Я не знаю, хватило бы у меня сил устоять, но я точно знаю, что не должен был бы красть деньги.
– Я позволю себе усомниться и предположить, что это дикая фарисейская отговорка, за которой ты прячешь страх разрушить свои иллюзии.
– Что здесь фарисейского?
– Выставлять себя праведником у мангала с пивасиком, зная, что в реальности тебе ничто не грозит, – начал заводиться Мартин.
– Ты обрисовал ситуацию, я дал не тот ответ, который ты ждал. Это фарисейство сразу? – распалился в ответ Миша. – Я не праведник и не сказал, что точно не стал бы красть. Это тяжелый выбор. Но я понимал бы, что если Бог привел меня в такую ситуацию, то для того, чтобы испытать. И неправильно провалить экзамен ради отсрочки конца, который все равно неизбежен. Потом придется или остаток жизни вымаливать прощение, или ждать другой подобной ситуации, чтобы пересдать экзамен. Самым правильным было бы уйти в какой-нибудь дальний тамбур и молиться всю дорогу, чтобы Бог дал силы устоять против соблазна и сохранил жизнь. И если бы он счел мою жизнь достойной, то ситуация разрешилась бы сама собой. Бандитов арестовали бы на перроне до моего приезда, или еще что-то. Но как я сказал, много веры и воли надо, чтобы сдать такой экзамен, и я не смею утверждать, что наверняка сдал бы его. Знаю только, что правильнее всего не красть и всю дорогу молиться. А смог бы я сам…
– Типичная для христианства рабская позиция! – перебил Мартин. – Ничего не делай, покорись, молись – Бог все устроит.
– А что еще можно сделать? Ты же не оставил варианта заработать деньги, сыграв в вагоне-ресторане на скрипке! Безвыходная ситуация – условие твоей задачи, а в таких ситуациях молитва не покорность, а самое сильное действие. И молитва – не нытье покорного раба. Чтобы она была услышана, нужно определенным образом жить, а это как раз много сил требует и отнюдь не рабских.
– Кем услышана? – скептически поинтересовался молчавший до этого Валера. – Христом, Аллахом, Кришной? У всех народов были свои боги. Все считали своего бога самым правильным и сносили бошки тем, кто почитал другого. По мне, так самый классный бог – это Один. Знай, руби супостата мечом, а убьют – сразу в Валгаллу. Оооодииин! – заревел Валера. – Можно Одину молиться в тамбуре?
– Ну, Одина точно нет, – неуверенно вмешалась в разговор Диана.
– Ты бы это викингам рассказала, – обрубил Валера и насел на Мишу, который от его простых замечаний растерялся сильнее, чем от дилеммы Мартина. – Все религии – способ подавить естественный страх смерти и убедить себя, что «там что-то есть». Древние тюрки вождей хоронили вместе с женами, солдатами и оружием, чтобы они, воскреснув, могли этим пользоваться, и верили в это, как ты в Евангелие. В чем разница? Почему Иисус – да, а Один – нет? Почему надо чтить, кого там… Николая Угодника и не чтить Осириса?
– Или Гора, он еще более внушительный парень был. Голова орла – это не шутки, – напомнил Мартин.
– Ну, если мы все к балагану свели, дальше говорить не о чем, – растерялся Миша.
– Никто не балаганит! – заверил Мартин. – Подняли дико интересную тему, хотим докопаться до истины. Ты считаешь истиной Евангелие, но, согласись, родился бы ты в Иране, ты чтил бы Коран. Родился бы в Индии, считал бы истиной Бхагават Гиту и верил в Кришну. Родился бы при викингах в Норвегии, Валера прав, поклонялся бы Одину и его копью Гунгнир. Тебе не кажется, что если о каком-то предмете так много субъективных истин, то это говорит об отсутствии объективного предмета?
– Если бы ты родился в Замбии, то жил бы сейчас в лачуге и не вел бы здесь этих разговоров, – парировал Миша с резкостью, которая указывала на желание скорее закончить спор. – Я не знаю, зачем Бог приводит разных людей к разным религиям, может ему так нужно. Может быть, он привел бы меня в мечеть, если бы ему нужен был еще один мусульманин, не знаю. Я читал и Коран, и Бхагават Гиту, и Евангелие как исторические тексты. Евангелие показалось мне ближе, но я все равно изучал его как литературный памятник. Потом случайно попал в церковь. Не важно как – отдельная история. Наши споры бесполезны, потому что это пустое мудрствование. Евангелие – это практика, и без духа, который есть в церкви, оно молчит, как партитура Баха без скрипки. Чтобы партитура стала музыкой, надо водить по струнам. Чтобы поверить, что Евангелие истинно – надо начать с помощью церкви себя менять, и тогда появятся доказательства. Я это попробовал, и вы можете привести мне сто теоретических доводов, почему это миф, я не смогу согласиться, потому что знаю свои ощущения. Ты не убедишь человека, который втыкал в розетку лампочку и видел, как она светится, что электричества не существует. Можем умничать на эту тему до утра, и все это будут размышления пятилетних детей о физике. Вера – это практика и ощущения, а не споры у мангала.
– Твои ощущения – это религиозный экстаз, на который в церкви все специально рассчитано, – возразил Валера. – Ладан, свечи, пение.
– Я разве говорил про экстаз? Ощущения разные, не всегда приятные, и возникают не только в церкви.
– А про эти номенклатурные ощущения знает комсомольская организация консерватории? – спросил Мартин с напускной строгостью.
– Нет, – смущенно усмехнулся Миша.
– Что, типа дико хитрый колобок, от всех укатился? Тебе рассказать, кому и куда докладывают священники о твоих визитах? Могу даже сказать, на каком этаже расположен отдел, где хранится твое досье.
– Я езжу в церковь в глухой деревне, думаю, там не докладывают. И сейчас это уже все равно, хотя я понимаю, что лет пять назад мог бы стать из-за этого невыездным. Не знаю, хватило бы у меня духа пожертвовать из-за церкви карьерой, но точно знаю – отказался бы от церкви, стал бы очень несчастен.
– Там что, действительно такие пиздатые ощущения? – глумливо поинтересовался Валера.
– Как жить и не жить, – ответил Миша, будто не заметив его тон. – Ладно, хватит об этом.
– Слава Богу! – воскликнул Барсук и театрально перекрестился.
Разлили по бокалам еще одну бутылку шампанского. Андрей и Барсук попытались снова настроить компанию на веселый лад, но Мартин и Валера, хоть и закончили словесный поединок с Мишей, никак не могли успокоиться, словно драчуны, которых оттащили от противника раньше, чем он грохнулся с разбитым носом. Продолжения спора хотелось и Раздолбаю. Сначала Мишино решение дилеммы ему понравилось. Пусть слово «молиться» звучало глупо, Миша опирался на твердую основу, и это внушало уважение. Но основа строилась на том, что где-то наверху есть Сверхсущество, которое слышит обращения и за правильное поведение готово помочь. Если такого существа не было, Мишина позиция оказывалась заблуждением, а верность принципам под угрозой смерти – напрасной жертвой ради этого заблуждения. Ответ на вопрос «Есть ли на свете Бог?» делал его решение или самым верным, или бессмысленным, и после замечаний Валеры и Мартина он, казалось, не смог бы утвердительно ответить на этот вопрос и доказать это. Не имея аргументов, чтобы отстаивать свою правоту, он ссылался на какие-то загадочные ощущения, которых никто кроме него не испытывал, и вел себя, как шахматист, сметающий с доски фигуры в ответ на грозящий мат. Только абсолютная убежденность, с которой он говорил, мешала Раздолбаю признать его проигравшим. Он хотел проверить эту убежденность на прочность и, выпив бокал шампанского, поспешил вернуть разговор в прежнее русло, забыв на время о скамейке под кустами сирени.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?