Читать книгу "Голова Шамиля 2"

Павел Смолин
Голова Шамиля 2

Глава 1

Крымская война закончилась в марте.

Я узнал об этом в мае – из письма которое шло два месяца и пришло мятым, с пятном от чего-то жирного в левом углу. Подписан Парижский мир. Россия уступила. Черноморский флот – разоружить. Молдавия и Валахия – под общий протекторат. Всё что воевали – отдать.

Охримченко слушал как я читал вслух – он сам читал медленно, предпочитал на слух – и кивал с видом человека который всё понял заранее.

– Я говорил, – сказал он.

– Ты не говорил.

– Говорил. Зимой говорил. Семёну говорил – Семён помнит.

Семён не помнил. Или не сказал что помнит – это у него одно и то же.

– Говорил, – повторил Охримченко убеждённо. – Что так и будет. Что французы – они упрямые.

– Ты говорил что французы слабые.

– И упрямые. Одно другому не мешает.

Нурлан сидел на бревне у стены и смотрел куда-то в сторону ворот. Он умел слушать разговор не поворачивая головы – я научился это замечать за четырнадцать лет.

Четырнадцать.

Я сложил письмо и убрал в карман.

Восемь лет назад я стоял у вала и смотрел на зимние горы и думал: десять лет до Гуниба. Нормально. Два года из этих десяти уже прошли. Осталось восемь – и война на западе которую я не видел, но которая взяла двух моих людей переброской резервов на Крымский полуостров. Семён Рябой вернулся. Остап Хвиля – нет.

Это была потеря которую я не успел правильно обдумать – Остап ушёл в переброску в ноябре, погиб в феврале, я узнал в апреле. Три месяца между смертью и известием. Три месяца он был живой в моей голове – и вдруг сразу не стал.

Охримченко ещё что-то говорил про французов.

Я слушал вполуха.

Крепость за эти годы изменилась – не сильно, но заметно если смотреть глазами человека который помнит каждый брус. Восточный вал подняли на аршин после набега сорок девятого. Конюшню перенесли – старая сгорела, почти случайно, почти. Колодец у плаца углубили – летом сорок восьмого вода ушла ниже и мы две недели носили с реки.

Новые лица – молодые офицеры, поручики с чистыми погонами и взглядами людей которые читали про Кавказ и думали что знают. Один такой, Веретенников, смотрел на меня на прошлой неделе с тем особым выражением вежливого недоумения которое означало: полковник, а ходит с пластунами, это странно.

Не странно. Это единственный способ знать что происходит.

Но объяснять я не стал – не тот возраст чтобы объяснять молодым поручикам зачем делаешь что делаешь.

Полковник. Тоже новое.

В роду Зубовых двести лет ни одного генерала.

Традиция держится.

После обеда я пошёл к Демьяненко.

Он жил теперь в отдельной комнате – заслужил, по возрасту, по годам службы. Маленькая, с одним окном, но отдельная. Я стучал всегда – он ценил это.

– Войди.

Демьяненко сидел за столом. Перед ним – бумаги. Не приказы, не рапорты – что-то своё. Что именно, я не спрашивал никогда. Он не рассказывал. Это было правило между нами негласное и оттого крепкое.

Убрал листы.

– Полковник.

– Демьяненко.

Он постарел – правильно постарел, как стареют люди которые всю жизнь делали одно дело хорошо. Меньше резкости в движениях. Больше паузы перед словом. Волосы совсем белые – они и раньше были светлые, сейчас просто белые.

Рана на левом боку от сорок шестого давала о себе знать в сырую погоду. Он не жаловался – я видел по тому как он садился, чуть бережнее правой стороной.

– Читал про мир? – спросил я.

– Читал.

– Что думаешь?

Демьяненко думал секунду.

– Думаю что здесь ничего не изменится, – сказал он. – На западе мир. Здесь – нет.

– Здесь нет.

– Шамиль держится.

– Ещё держится, – сказал я.

Демьяненко посмотрел на меня – с тем выражением которое я за четырнадцать лет научился читать. Он что-то слышал в моих словах которые я не произносил. Слышал всегда. Никогда не называл вслух – это тоже было частью правила между нами.

– Ещё, – повторил он. – Значит не долго.

– Значит не вечно, – поправил я.

Он принял поправку – кивнул едва заметно.

– Люди пришли новые, – сказал я. – Веретенников, Бобровский, ещё двое. Молодые.

– Видел.

– Как смотришь?

Демьяненко подумал.

– Веретенников – умный, – сказал он. – Бобровский – старательный. Это разные вещи.

– Разные.

– Умный лучше, – сказал Демьяненко. – Если умный и слушается. Если умный и не слушается – хуже старательного.

– Посмотрим как Веретенников.

– Посмотрим.

Я встал.

– Демьяненко.

– М.

– Рана.

Он не ответил сразу.

– Когда сыро, – сказал он наконец. – Терпимо.

– Хорошо.

Это не было хорошо и мы оба знали это. Но другого слова не нашлось – и он принял это слово так же как принимал всё что я говорил: без лишнего.

Вечером – Охримченко у казармы. Один, что редкость – обычно рядом кто-то был, он притягивал людей разговором как свеча мотыльков.

Сидел на бревне. Смотрел в землю.

– Охримченко.

Поднял голову.

– Полковник.

Я сел рядом. Помолчали.

– Параска пишет? – спросил я.

– Пишет. – Пауза. – Фёдор большой уже. Одиннадцать лет. Говорит что хочет служить.

– Рано ещё.

– Я говорю – рано. Он говорит – дед служил. – Охримченко усмехнулся – невесело, но без тяжести. – Дед служил, отец служит. Традиция, говорит.

– Умный мальчик.

– Весь в меня.

Это он говорил всегда – и каждый раз с такой же уверенностью что становилось понятно: это не хвастовство, это искреннее убеждение. Охримченко был честен в своих убеждениях, это я давно принял.

Помолчали ещё.

Остап не звучал в нашем разговоре. Охримченко его не называл – и я не называл. Это не было избеганием. Это было что-то другое: некоторые вещи живут рядом с разговором, не внутри него.

– Семён как? – спросил я.

– Семён вернулся тихим, – сказал Охримченко. – Тихим был – стал тише. – Пауза. – Я к нему говорю – он отвечает. Это хорошо. Когда совсем не отвечает – плохо. Сейчас отвечает.

– Следи за ним.

– Слежу, – сказал Охримченко просто. – Я за всеми слежу. Это моё дело – следить. Говорить и следить.

Он был совершенно серьёзен.

Я встал.

– Спокойной ночи, Охримченко.

– Спокойной, полковник.

Нурлан был у южного вала – там где мы обычно стояли когда не нужно было ничего говорить. Место само по себе стало таким за годы.

Стоял, смотрел на горы.

Я встал рядом.

Горы в начале мая стояли ещё в снегу выше середины. Внизу – зелёные, по-весеннему яркие. Граница снега и зелени была чёткая, как нарисованная.

– Как ты, – сказал я. Не вопрос – утверждение. Так у нас выходило иногда.

– Нормально, – сказал Нурлан.

Помолчали.

– Семён вернулся другим, – сказал я.

– Да.

– Видишь?

– Вижу. – Пауза. – Он видит то чего мы не видели. Это тяжело носить.

– Носит.

– Пока носит, – сказал Нурлан. – Потом – посмотрим.

Это была длинная речь по меркам Нурлана. Я принял её молча.

Горы стояли как всегда – им не было дела до Парижского мира, до флота на дне бухты, до молодых поручиков с чистыми погонами. Они стояли здесь раньше Шамиля и будут стоять после. Это была не мысль, это было ощущение которое приходило каждый раз когда я смотрел достаточно долго.

– Ещё восемь лет, – сказал я тихо. Сам себе – но Нурлан слышал всё.

Он не спросил чего восемь лет. Он вообще редко спрашивал то о чём можно было не спрашивать.

– Здесь работа, – сказал он.

Я обернулся.

Он смотрел на горы. Лицо спокойное – то самое спокойствие которое я за четырнадцать лет научился отличать от равнодушия. Равнодушие – пустое. Это – нет.

– Здесь работа, – повторил он. Чуть тише, как будто говорил сам с собой.

Я не ответил.

Ответа не требовалось.

Ночью я лежал и думал про Остапа Хвилю.

Молчаливый был – ещё молчаливее Нурлана, но другим молчанием: Нурлан молчал потому что слова были лишние, Остап – потому что слов не хватало. Разница тонкая, но она есть.

Погиб в феврале. Я узнал в апреле. Три месяца он был живой в моей голове – ходил в строю, ел в казарме, молчал своим молчанием.

Потом сразу – нет.

Война устроена так что иногда между смертью человека и пониманием этого – время. Большое или маленькое. Я видел это много раз. В той жизни и в этой.

Привыкнуть нельзя. Можно научиться жить рядом.

Завтра – смотр. Потом – рапорт Веретенникову о состоянии сотни. Потом – письмо Аксинье, она ждёт каждый месяц. Потом – работа.

Здесь работа.

Горы стоят.

Нормально.

***

В станицу я попал в июне.

Не по плану – планов на побывку не было, служба не отпускала. Но Аксинья написала коротко: «Архип спрашивает про тебя каждый день. Приезжай если можешь». Аксинья не просила никогда без причины. Я попросил неделю у командования – дали пять дней. Взял Серого и поехал.

Дорога знакомая – четырнадцать лет одна и та же дорога. Знаю каждый поворот, каждый брод, место где Серый всегда замедляется перед подъёмом – не потому что устаёт, потому что привык замедляться. Это его странность, я перестал бороться с ней лет восемь назад.

Подъезжал к станице к полудню. Жара уже стояла – июньская, плотная, с запахом пыли и скошенной травы где-то рядом.

У ворот – никого. Обычно Архип появлялся ещё на подъезде, слышал Серого. Сейчас – тихо.

Я въехал во двор.

Аксинья была в огороде. Выпрямилась – увидела меня – не побежала, никогда не бегала, пошла ровно и быстро. Вытерла руки о передник.

– Приехал.

– Приехал.

Посмотрела на меня – внимательно, по-своему. Это был её особый взгляд: не проверка, что-то другое. Как будто сверяла то что помнила с тем что видит сейчас. Убедилась что сходится – чуть кивнула.

– Есть будешь?

– Буду. Где Архип?

– У речки. С Гришкой Терещенко пошли – с утра. – Пауза. – Скоро должен быть.

Я расседлал Серого, дал воды. Конь пил долго – жара.

Аксинья смотрела от крыльца.

Архип пришёл через час – мокрый, в тине по колено, с длинной хворостиной в руке. Остановился у ворот.

Смотрел на меня.

Я смотрел на него.

Четырнадцать лет в мае было. Сейчас – конец июня, значит уже четырнадцать с хвостом. Вытянулся – это было первое что я увидел. За зиму вытянулся сильно, плечи пошли вширь, движения ещё не успели привыкнуть к новому телу – та лёгкая неловкость которая бывает у мальчиков в этом возрасте когда руки и ноги уже другие а голова ещё прежняя.

Лицо – прямой нос, светлые глаза, упрямая складка у рта. Фёдор-то был чернявый, смуглый. Архип в него не пошёл. Аксинья говорила: в деда. Может и в деда.

Я смотрел и думал – не первый раз, но каждый раз как первый – что этот мальчик мой предок. Что где-то в нём уже сложено то что через несколько поколений станет мной. Странная мысль – не страшная, просто странная. Как смотреть на реку и думать что эта вода будет морем.

– Батя, – сказал Архип.

– Вырос, – сказал я.

– Вырос. – Он не смутился – принял как факт. – Ты на неделю?

– На пять дней.

Кивнул – деловито, без обиды. Принял и это.

Бросил хворостину у забора – Аксинья не сказала ничего, привычно – и подошёл. Смотрел на меня снизу вверх, хотя снизу вверх уже было не так далеко как раньше.

– Серый здесь?

– В конюшне.

– Можно к нему?

– Можно.

Он пошёл. Потом обернулся.

– Ты придёшь?

– Приду.

В конюшне было прохладно и пахло соломой и кожей. Серый стоял у кормушки – ел медленно, с достоинством, как всегда. Архип стоял рядом и гладил его по морде. Конь позволял – он всегда позволял Архипу, с первого раза позволил, я это давно заметил.

Я прислонился к косяку. Смотрел.

– Он меня помнит? – спросил Архип.

– Помнит.

– Откуда знаешь?

– Позволяет гладить.

Архип подумал.

– Он многих позволяет?

– Не многих.

Это было правдой – Серый был конь непростой, с характером. Охримченко он не позволял никогда, категорически. Нурлана – терпел. Демьяненко – позволял, но без энтузиазма. Архипа – сразу и с готовностью. Я думал об этом иногда и не находил объяснения лучше того что лошади чувствуют что-то чего люди не называют словами.

– Батя.

– М.

– Ты на войне – ты его берёшь?

– Беру.

– Страшно?

Я посмотрел на него. Он спрашивал серьёзно – не из любопытства, из того другого места откуда задают вопросы когда уже думали об этом сами.

– Кому? – спросил я.

Он помолчал.

– Ему. Серому. Страшно ему?

– Не знаю, – сказал я. – Привык, наверное. Они привыкают.

– А ты?

Пауза. Я не торопился.

– И я привык.

Архип смотрел на коня. Потом:

– Я тоже хочу привыкнуть.

Я не ответил сразу.

Вот оно – вот то зачем Аксинья написала. Не потому что Архип спрашивал про меня каждый день. Потому что Архип спрашивал про войну каждый день – и она поняла что этот разговор должен быть у нас, не у неё с ним.

– Рано ещё, – сказал я.

– Знаю.

– Тогда зачем говоришь.

– Потому что хочу.

Логика прямая – детская, но не глупая. Хочу, значит говорю. Он всегда был прямым в этом, с тех пор как начал говорить.

– Зубовы воюют, – сказал я.

– Да.

– Но не торопятся.

Он подумал.

– Дед торопился.

– Дед был молодой и не думал.

– Ты думаешь?

– Теперь – да.

Архип посмотрел на меня – с тем прищуром который я видел у него уже года три. Прищур думающего человека – не подозрительный, а оценивающий. Что-то в нём работало, сортировало, делало выводы. Иногда это было почти неудобно – быть под этим взглядом.

– Ты странный, батя, – сказал он.

– Знаю.

– Не как другие отцы.

– Знаю.

– Это хорошо или плохо?

– Не знаю, – сказал я. – Зависит от чего.

Он принял это – кивнул как взрослый, убрал в голову, переключился на Серого. Погладил по шее. Конь повернул голову, посмотрел на него большим тёмным глазом.

– Серый – тоже не как другие кони, – сказал Архип. – Гришка говорит что мой конь лучше. Я говорю – у меня пока нет, но батин лучше всех.

– Гришка согласился?

– Нет. Но он неправ.

Вечером – Аксинья, я, за столом. Архип ел быстро и ушёл – у него свои дела, мальчишечьи, они не ждут.

Матрёна умерла три года назад – тихо, во сне, без боли судя по всему. Аксинья написала мне тогда одно слово: «Мама». Я прочитал и сидел с этим словом долго. Всё что нужно было сказать – было в нём.

Теперь они вдвоём с Архипом. Соседи помогают – казачья станица, это так устроено. Но хозяйство на ней.

Постарела – не так чтобы сильно, но заметно. Красиво постарела. Это был правильный возраст для неё – тот возраст когда человек становится собой окончательно, когда всё лишнее уходит и остаётся только то что настоящее.

Мы не говорили про войну.

Это тоже было правило между нами – негласное, возникшее само. Она не спрашивала подробностей, я не рассказывал. Она знала что я вернусь, я знал что она ждёт. Этого хватало.

– Архип читает, – сказала она.

– Хорошо читает?

– Хорошо. Отец Василий говорит – лучший в станице из его лет.

– Это отец Василий говорит или правда?

– Отец Василий не льстит, – сказала Аксинья. – Ты его знаешь.

Знал. Прямой был человек, без лишней мягкости.

– Пишет тоже, – добавила она.

– Что пишет?

– Всякое. – Пауза. – Записывает что видит. Людей описывает, разговоры. Говорит хочет чтобы не забылось.

Я подумал про Юсупа. Про то как он вёл свой список странных слов – тоже записывал чтобы не забылось. Разные люди, одно движение.

– Ты ему про книгу рассказывала? – спросил я.

Аксинья посмотрела на меня.

– Про какую книгу?

– Про Юсупа. Он написал книгу – про сотню, про людей.

– Нет, – сказала она медленно. – Не рассказывала. – Помолчала. – Ты думаешь – похоже?

– Думаю – да.

Она смотрела в стол. Потом:

– Он на тебя похож. Не лицом – другим.

– Чем?

– Смотрит так же. – Пауза. – Ты смотришь на людей – как будто видишь больше чем есть. Он так же смотрит.

Я не ответил.

Она права – я видел это в нём. Этот взгляд который оценивает не снаружи, а глубже. Откуда это в нём – не знаю. Может от неё, умная женщина. Может от времени, растёт в станице где всё на виду, учишься читать людей волей-неволей. Может – от чего-то другого.

Bootstrap-парадокс был в этом во всём. Я сделал что-то что сделало его таким. Или он был бы таким без меня. Или он сделает что-то что сделает меня таким – в той цепочке которую я не вижу полностью.

Не думай об этом. Некуда додумать.

– Хороший мальчик, – сказал я.

Аксинья посмотрела на меня.

– Хороший, – согласилась она просто.

Следующий день – с Архипом.

Он выбрал куда пойти сам – на речку, место где удобно сидеть на берегу и видно и горы и дорогу. Хорошее место, я его знал.

Сидели. Вода шла неторопливо, июньская, ещё полная.

– Батя, – сказал Архип.

– М.

– Ты знаешь когда война закончится?

Я посмотрел на него.

– Почему спрашиваешь?

– Потому что интересно. – Пауза. – Гришка говорит – никогда не закончится. Его отец говорит – скоро. Отец Василий говорит – на всё воля Божья. – Он помолчал. – Это все разные ответы.

– Закончится, – сказал я.

– Откуда знаешь?

– Все войны заканчиваются.

– Но когда?

Я смотрел на воду.

– Лет через восемь, – сказал я. – Может через десять.

Архип молчал. Считал, наверное.

– Мне тогда будет двадцать два, – сказал он. – Или двадцать четыре.

– Да.

– Значит успею.

– Успеешь что?

– Повоевать.

Я смотрел на него. Он смотрел на воду – спокойно, как человек который принял решение и теперь просто ждёт когда придёт время его исполнить.

Он выживет. Я знал это – потому что я есть, значит он выжил, значит у него были дети и внуки и правнуки до меня. Bootstrap работал в обе стороны – я не мог его потерять в бою, хронология не позволяла.

Но хронология не отменяла ран. Не отменяла страха. Не отменяла того что первый бой это первый бой – всегда, для любого человека, сколько бы ты ни знал про него заранее.

– Архип.

– М.

– Когда придёт время – приходи ко мне.

Он обернулся. Смотрел.

– В сотню?

– В сотню.

– Ты возьмёшь?

– Возьму.

Он кивнул – медленно, серьёзно. Договор. У него был этот навык – принимать договоры всерьёз, без лишних слов.

Вода шла мимо.

Горы стояли за лесом – отсюда не видно, но я знал что они там. Всегда там.

– Батя.

– М.

– Ты боишься что я погибну?

Прямой вопрос. Я не удивился – он всегда задавал прямые вопросы, с четырёх лет.

– Боюсь, – сказал я.

– Но отпустишь.

– Отпущу.

– Почему?

Я думал.

– Потому что это твоё, – сказал я. – Не моё чтобы держать.

Он молчал долго. Потом кивнул – один раз, коротко. Убрал в голову. Переключился.

– У Гришки лягушка сбежала, – сказал он. – Он её три дня ловил. Жалко.

– Жалко лягушку или Гришку?

– Гришку. Лягушке, наверное, хорошо.

Последнее утро – быстрое, как всегда бывают последние утра когда знаешь что скоро уезжать.

Аксинья собрала в дорогу – молча, привычно. Архип крутился рядом, мешал, она не прогоняла.

У ворот – Архип. Смотрел как я седлаю Серого.

– Батя.

– М.

– Я буду готовиться.

– К чему?

– К тому чтобы прийти к тебе в сотню. Буду учиться – стрелять, ездить, ещё что скажешь.

– Слушаться учись, – сказал я. – Это сложнее всего.

Он подумал.

– Слушаться кого?

– Командира.

– А если командир неправ?

– Молчи и делай. Потом разберёшься.

– А если он совсем неправ? – спросил Архип. – Сильно?

Я посмотрел на него.

– Тогда скажи один раз. Тихо. И делай.

– А если не послушает?

– Делай и помни что ты говорил. Это тебе потом понадобится.

Архип кивал – внимательно, как записывал. Может и записывал – в голове или потом на бумаге. Аксинья сказала что записывает.

– Хорошо, – сказал он.

– Ещё одно.

– М.

– Лошадь – это не оружие. Это товарищ. Разница важная.

Он посмотрел на Серого.

– Он твой товарищ?

– Да.

– Он знает?

– Знает.

Архип кивнул – принял как данность. Погладил Серого по носу. Конь не отстранился.

Я сел в седло.

Аксинья стояла у крыльца. Смотрела. Я смотрел на неё – секунду, не больше. Кивнул.

Она кивнула.

Этого хватило.

Я выехал за ворота. Серый пошёл ровно – знал дорогу назад так же хорошо как дорогу сюда.

У поворота я не обернулся.

Не потому что не хотел видеть. Потому что уже видел: Аксинья у крыльца, Архип у ворот с рукой ещё поднятой после того как потрепал Серого. Это было у меня – и этого было достаточно на следующие месяцы.

Дорога шла на восток. Горы впереди – белые ещё в снегу по-над серединой, зелёные внизу.

Архипу в мае было четырнадцать.

Лет через семь – придёт в сотню.

Я его возьму.

Выживет.