Текст книги "Могильщик кукол"
![](/books_files/covers/thumbs_240/mogilschik-kukol-43220.jpg)
Автор книги: Петра Хаммесфар
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Бабушку малыш слушался с первого слова и оставался сидеть там, где она его сажала, правда нередко с надранным задом и опухшим, заплаканным лицом. Когда входила Труда, мальчик не поднимал глаз и, погруженный в свой внутренний сумрачный мир, оставался совершенно равнодушен к окружающему.
Для сестер Бен был не более чем поставленная в угол метла. Анита стремилась к высокому, дружила с дочерью врача и делала вид, что брата на свете не существует. Бэрбель иногда жалела Бена и, если никто не видел, совала ему конфету в рот и гладила его по волосам. Вечерами Якоб брал сына на колени, качал на ноге и приговаривал: «Ах, все уладится, все будет хорошо».
Однако он не мог вызвать у Бена даже подобия улыбки. Для Труды зима 76/77 года оказалась особенно тяжелой. Она повсюду таскала сына с собой, пыталась научить его некоторым словам. А вечерами обсуждала с Якобом, что им делать дальше. До весны необходимо было найти какое-то решение: в одиночку Якобу не справиться с посевными работами.
С подобной проблемой другим тоже пришлось столкнуться, и они нашли выход из положения. Пауль Лесслер, Тони фон Бург и старый Клой еще в начале семидесятых организовали сельскохозяйственное товарищество. Рихарда Крессманна это не заинтересовало, на него и без того работало полдюжины людей.
К этому времени Тони фон Бург вышел из товарищества и начал специализироваться на птицеводстве. А большую часть своей земли продал под застройку. Тея Крессманн при каждом визите повторяла Труде, что благодаря удачной операции Тони заработал кучу денег. И чтобы налог не поглотил их, добавляла Тея, он вложил вырученное в строительство многоквартирных домов.
В результате Якоб занял место Тони и с помощью друзей организовал работу на своем дворе.
Для себя Труда недалеко от заднего выезда со двора разбила огород. Весной и летом 77-го года ежедневно после обеда она выбегала из дома и сажала Бена между грядок, где поначалу он спокойно оставался сидеть. Но не долго. Возможно, Бен был слишком глуп, чтобы выговорить слово «мама», однако он быстро разобрался, что его мама, в отличие от бабушки, сделана из другого теста.
В первые дни огромные пространства вокруг еще приводили Бена в замешательство. Он неуверенно моргал на солнечный свет, с полуоткрытым ртом удивлялся облакам и испуганно вздрагивал, когда пчела или мотылек подлетали к нему слишком близко. Затем мальчик в первый раз прополз часть пути по направлению к проселочной дороге, которая за огородом параллельно Бахштрассе вела в Лоберг. Прополз недоверчиво и боязливо, не спуская с Труды глаз. А уже через какую-то неделю мелкими, семенящими шажками так быстро несся к своей цели, что у Труды перехватывало дыхание, прежде чем она успевала его схватить.
«Нет, нет, – каждый раз, запыхавшись, едва переводя дух, говорила она. – Ты должен оставаться со мной».
Но разговоры с ним были практически бесполезны. Слов он не понимал. Для него существовала только игра: убегать, чтобы его ловили. Труда часто думала, что Бен действительно понимает, только когда его колотят – как это делала свекровь. Но сердце Труды не лежало к побоям. Привязывать сына она тоже не хотела, все-таки он человек, а не зверь. Но каждый раз, когда она бежала за ним, у нее возникало чувство, словно небо сомкнулось над ее головой.
Она ощущала себя изгоем, исключенной из общества, – с клеймом не на лбу, а на руках. Она не могла больше ходить с Иллой фон Бург в воскресенье утром на церковную службу. Она не могла больше сопровождать Антонию Лесслер в воскресенье во второй половине дня в Лоберг, чтобы позволить себе провести часок в кафе-мороженом, пока мужчины гоняют мяч на футбольном поле. Она больше никого не могла пригласить к себе на кофе во второй половине дня. И тем более принимать приглашения других, даже если речь шла о самых значительных событиях в их жизни.
Она еще успела принять участие в свадьбе Эриха Йенсена и Марии Лесслер. Но бракосочетание состоялось в 1974 году. Тогда еще была жива свекровь, оставшаяся дома с Беном. Но когда от Бруно Клоя забеременела третья девушка из Лоберга и по приказу отца в сентябре 77-го года он был вынужден жениться на Ренате, Труда отговорилась мигренью. На свадьбу Бруно Якоб отправился с дочерьми.
А уже в начале октября на крещение Дитера, сына Бруно и Ренаты Клой, Труда не пошла, сославшись на неожиданно возникшие сильные боли в спине, из-за которых она едва ли смогла бы выстоять в церкви, а тем более высидеть за праздничным столом. И когда три недели спустя маленькую дочь Тони и Иллы фон Бург задавило машиной на дороге в школу, у Труды перед самыми похоронами случилось расстройство желудка.
Только она ничего не могла поделать, если люди по собственной инициативе, без приглашения приходили к ней в гости. Антония Лесслер не поняла бы, если бы Труда не пустила ее в дом. Двор Лесслеров находился на Бахштрассе, улице, застроенной в те времена только где-то метров на триста. Земельный участок Пауля лежал в ее начале, Якоба – почти в конце, а значит, фактически они были соседями. И несмотря на разницу в возрасте в пятнадцать лет, женщины хорошо понимали друг друга.
Антония не поняла бы, если бы их отношения прервались лишь потому, что теперь у Труды был сын, который мог неожиданно потянуть на себя скатерть, опрокинуть кофейную чашку или с ключом от автомобиля исчезнуть в курятнике. Наоборот, Антония считала, что как-нибудь Бена нужно взять с собой в кафе-мороженое. Ее отец ни в коем случае не станет волноваться, если Бен из-за того, что ему тяжело все время сидеть на одном месте, немного порезвится. Но сама Труда никогда не осмелилась бы на подобную вольность.
Илла фон Бург догадалась, что Труда не хочет брать сына в церковь. Но полчаса после службы каждое второе воскресенье Илла, как и прежде, проводила на кухне Труды. Ни разу, даже после смерти дочери, она не прерывала свои визиты, порой заходила просто поздороваться с Трудой и не обращала внимания на то, что Бен норовит вытереть свои грязные пальцы о ее юбку.
Время от времени у Труды появлялась даже молодая Рената Клой с детской коляской. На своей свадьбе она услышала от Якоба, что Труда, как и она, выросла в Лоберге. Будучи чужой в деревне и измученная поведением Бруно, Рената только в Труде видела человека, с которым можно открыто обо всем поговорить.
Бруно шесть из семи вечеров недели проводил вне дома. Его мать считала, что после рабочего дня нельзя отказывать молодому человеку в кружечке пива. Отец Бруно советовал невестке сопровождать Бруно в трактир, чтобы всякий раз убеждаться, что он именно там. Но Бруно не хотел брать жену с собой. Собственно говоря, с тех пор как они поженились, он вообще ее не хотел. Спал с нею, самое большее, раз в месяц, и их любовные отношения превратились в дело пяти минут. И при этом он с восторгом рассказывал Ренате о Марии Йенсен, извергая при этом проклятия в адрес Пауля Лесслера и Эриха Йенсена. Но о разводе Рената не осмеливалась и думать, ибо что тогда станет с ее сыном?
При всем желании Труда не знала, что посоветовать. Она даже не могла спокойно слушать Ренату, обеспокоенная тем, чтобы удерживать Бена подальше от коляски гостьи.
А хуже всего было, когда появлялась Тея Крессманн, чтобы выдать Труде какой-нибудь очередной глупый совет и, как хорошо выдрессированную собаку, продемонстрировать своего Альберта. Тея приходила в гости по меньшей мере четыре раза в неделю и каждый раз указывала на различия между детьми, как если бы Труда их сама не замечала. Альберт, по ее словам, прямо-таки горел желанием помогать ей собирать в курятнике яйца. Однако, похоже, Тея и сама не знала, как курятник выглядит изнутри.
А Бен знал это, поскольку Труде приходилось повсюду таскать его с собой. И если она на него не смотрела, он мигом хватал какого-нибудь цыпленка, прикладывал его к щеке, а потом запихивал в карман штанов, где, побывав в его кулаке, цыпленок нередко оказывался уже неживым.
Когда Бену исполнилось пять, по росту, весу и физической силе его можно было принять за восьмилетнего. Постепенно люди начали недоверчиво на него поглядывать. А с Труды семь потов сходило, когда она брала его с собой в деревню. Вынуждена была брать, так как Анита отказывалась посидеть с братом даже четверть часа, а Бэрбель с ним не справлялась.
Бен бегал или стоял рядом с Трудой с полуоткрытым ртом, а нить слюны тянулась по подбородку. Стоял с наморщенным лбом, как будто непрерывно размышлял над какой-то неразрешимой проблемой. Возможно, так оно и было. Кто знает, какие мысли бродили у него в голове? Иногда он неожиданно испускал дикий вопль, и люди на улице оборачивались. Иногда внезапно подпрыгивал, и Труда чуть не выворачивала сыну руку, стараясь предотвратить падение. Если она недостаточно крепко держала его за запястье, Бен вырывался и бросался на пешеходов, обхватывая их с глупой ухмылкой. В такие моменты Труда чувствовала себя так, словно вышла на прогулку с бешеной собакой.
Впрочем, в большинстве своем люди не жаловались, даже если Бен им надоедал. Якоб и Труда пользовались уважением в деревне, и потому, выдавив из себя улыбку и осторожно погладив Бена по волосам, односельчане повторяли одно и то же: «Ах, все не так уж и плохо, фрау Шлёссер».
Но Труда чувствовала себя ужасно. Она стала страдать от учащенного сердцебиения, у нее начались нарушения кровообращения и сна, к тому же мучили приливы. Дважды в неделю ей приходилось мерить кровяное давление у врача и на приеме держать сына за руку или усаживать на колени. Труда держала сына, так как он жадно хватал блестящие инструменты, лежавшие в лотке на столе у врача. Бена просто завораживало все, что блестит. Ни одну вилку, ложку или нож на столе он не обходил своим вниманием, стараясь схватить все, что попадалось на глаза. Сотни раз в день Труда кричала: «Руки прочь!»
Но даже хуже постоянных посягательств на предметы был его инстинкт подражания. Если Альберт Крессманн дурачился, Бен копировал каждое движение сорванца. Когда маленький Дитер Клой, не получив желаемого, пинал свою мать по ноге и в ярости бросался на пол, Бен через несколько секунд лежал рядом.
Если Бэрбель брала с кровати куклу, Бен хотел такую же. И если Труда забирала куклу из рук сына, так как он все же мальчик, Бен, запомнив обычные трюки Дитера Клоя, бросался на пол, визжал и ревел, сучил ногами и бился о пол головой. Или резво мчался в курятник, душил двух или трех цыплят, а весь остаток дня капризничал.
Альберт Крессманн, несмотря на свою придурь, в начале 79-го года был признан готовым с осени посещать школу. По поводу Бена только качали головой. Мальчик не годился даже для занятий в специальной школе. Профессор, у которого по настоятельному совету Теи Крессманн Труда наконец проконсультировалась в марте 79-го года, высказал то, о чем она догадывалась, но до сих пор не решалась себе признаться: слабоумие высшей степени!
Бен, еще раздетый, сидел на смотровой кушетке – с блестящей палочкой, зажатой в кулаке, и куском шоколада во рту, так как только с помощью сладостей можно было заставить его несколько минут посидеть спокойно, – когда профессор объявил: «Собственно говоря, его инстинкт подражания предлагает некоторые возможности. Только не рассчитывайте на то, что он терпеливо будет заниматься каким-то делом. Мальчик гиперактивен и легко отвлекается. Для своего возраста он слишком крупный и сильный. Вы долгие годы будете чрезмерно перегружены уходом за ним. Я советую вам как можно скорее подыскать для него хороший приют».
Труда посмотрела на сына, которого она желала больше всего на свете. И он, перекатывая за щекой шоколад, взглянул на нее. Коричневая слюна потекла по подбородку. Труда его вытерла. Бен криво ухмыльнулся, поднял кулак с палочкой, как будто благодаря этим жестом за вытертый подбородок.
Именно в тот миг Труда начала его любить, безгранично, по-настоящему, со всем пылом материнской души. И тогда же поклялась себе защищать сына от любых враждебных нападок и всякого упрека; бороться за него, всем брезгливым носам и всем недовольным гримасам назло!
16 августа 1995 года
Собственно говоря, Труда оказалась единственным человеком, испытавшим на себе в полном объеме весь ужас того лета. Для нее все началось уже в июле. Тогда утром в один из понедельников Бен положил на кухонный стол небольшую, испачканную кровавыми отпечатками сумочку.
Отпечатки пальцев Труду не взволновали. В тот день Бен пришел домой с несколькими глубокими царапинами на тыльной стороне кисти левой руки и с двумя порезами на пальцах правой. В принесенной сумке находились кошелек с несколькими монетами, две завернутые в бумажный платок пилюли, расческа, зеркало, губная помада и удостоверение личности, выписанное на имя Свеньи Краль, с лобергским адресом. Все предметы были чистыми.
Бен часто что-нибудь приносил домой из своих походов – то алюминиевую кастрюлю с вмятинами, то крышку от термоса, кем-то потерянную на прогулке. Однажды, желая доставить Якобу радость, вернулся домой с рваной автомобильной шиной. Все эти пустяки: камни, черепки и даже останки полевок – он выкладывал каждый раз Труде на кухонный стол.
Два года назад Бен испугал Труду, притащив домой старую кость, по размеру никак уж не подходившую полевке, – скорее всего свиную. Только ни один человек не стал бы зарывать свинью в поле. Для этого имеются бойни и скотомогильники. Также кость могла принадлежать человеку, умершему в неположенном месте и в неурочный час. Но Труда еще никогда не видела человеческую бедренную кость.
В прошлом году к нему каким-то образом попала грязная тряпка, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся трусиками в пятнах крови. Но подобных вещей во множестве можно было найти в округе, где теплыми летними ночами дюжинами резвились влюбленные пары. Может быть, какая-нибудь девушка после подобной прогулки не осмелилась принести домой улику и, решив, что так будет лучше, оставила на месте развлечений часть своего гардероба.
И почему молодая девушка, голова которой занята куда более интересными вещами, не может потерять сумочку? И потом ее нашел Бен. Именно так Труда вначале и рассуждала. Вот и на этот раз она похвалила сына, стерла с поверхности находки кровь и поискала в телефонном справочнике стоявшую в удостоверении фамилию. Но там фамилии Краль не значилось. Тогда Труда отложила сумочку в сторону, чтобы при следующем посещении города вручить ее владелице, благо адрес был известен.
Однако во вторник вечером Хайнц Люкка сказал ей, что в ночь на понедельник его разбудил донесшийся с дороги женский крик. Встав с постели, он посмотрел в окно, однако в темноте ничего не смог разглядеть.
После слов адвоката Труда решила сжечь маленькую сумочку вместе с ее содержимым в кухонной плите, радуясь, что сразу же не рассказала о находке Якобу, и все еще пребывая в убеждении, что Бен просто нашел ее, а руки поранил о колючую проволоку огороженного яблоневого сада. Сад принадлежал их бывшему земельному участку на Бахштрассе. Бена по-прежнему постоянно тянуло туда.
Но кто бы ей поверил, что в ночь на понедельник Бен ничего особенного не делал, а только безобидна играл в саду? Каждый мог предположить, что именно он отнял сумочку у Свеньи Краль. И соответственно задался бы вопросом, почему девушка ничего не сообщила об инциденте в полицию. И если бы затем Хайнц Люкка рассказал, что слышал в ночи крик…
После этого случая в июле Труда каждый день стала тщательно изучать газету, уделяя особое внимание» разделу происшествий. Но, не обнаружив несколько дней подряд ни строчки о Свенье Краль, постепенно успокоилась.
В августе, в среду утром, она натолкнулась в газете на заметку о Марлене Йенсен, разыскиваемой с воскресенья родителями. Впервые новость о пропаже девушки Труда услышала уже во вторник, когда пошла за покупками. Тогда Рената Клой ей рассказала, что в субботу вечером Марлена на дискотеке в Лоберге развлекалась с двумя молодыми мужчинами, сильно ругала отца и наотрез отказалась от предложения Дитера отвезти ее обратно в деревню. О побоях, доставшихся в тот вечер ее старшему сыну, Рената Клой умолчала.
Дополнительно, уже от Теи Крессманн, Труда узнала, что Альберт также предлагал Марлене отвезти ее домой и совершенно напрасно из-за нее в час ночи снова прокатился в Лоберг. Кроме того, Тея Крессманн сообщила, что Эрих Йенсен на весь уик-энд посадил дочь под домашний арест. Тея была убеждена: Марлена сбежала, желая показать Эриху, что не намерена впредь терпеть его самодурство.
О семейных разногласиях в заметке тоже шла речь. В газете была помещена маленькая фотография Марлены и описание ее одежды – джинсы с необычными заклепками и голубая спортивная куртка. Статья заканчивалась обращением к дочери Марии Йенсен. Та со всей убедительностью просила дочь вернуться и обещала, что родные не будут на нее сердиться. Ниже была напечатана просьба к обоим молодым людям, в машину которых Марлена села, позвонить в аптеку или в полицию и сообщить о местонахождении девушки. Подразумевалось отделение полиции в Лоберге.
Эрих Йенсен, лично знавший шефа местного отделения полиции, к тому же соратника по партии, проконсультировался с последним по поводу случившегося. Аптекарь не хотел никакой шумихи, тем более был против того, чтобы жена информировала прессу. Однако при поддержке брата и невестки Мария Йенсен одержала верх, и заметка была напечатана. Исходя из предполагаемого побега девушки из дома, полиция Лоберга сочла дело самым заурядным. Полицейские не видели причин для беспокойства. И никто не знал, что за четыре недели до исчезновения Марлены Йенсен пропала девушка примерно того же возраста.
Труда же оставалась в неведении относительно судьбы Свеньи Краль, так как из страха перед глупыми вопросами и домыслами ничего не стала предпринимать. Ей оставалось только ломать голову над тем, чей крик слышал Хайнц Люкка – Свеньи Краль или какой-нибудь другой девушки.
О Марлене Йенсен она и половину этого времени не размышляла. Помыв после завтрака посуду, Труда сложила газету и отнесла в гостиную, чтобы Якоб вечером смог ее прочитать. Обычно газеты приносили уже после его ухода из дома. В апреле 1987 года, перенеся усадьбу в сторону от Бахштрассе, он много выгадал. Только опоздание с доставкой газет стало некоторым неудобством.
Около девяти Труда услышала, как хлопнула дверь подвала. С завидным постоянством Бен проходил в дом через подвал. Когда-то она запретила ему топать в грязных сапогах через кухню. А Бен хорошо усваивал простые запреты. Лопату он тоже всегда оставлял внизу.
Вот и эту ночь сын провел где-то вне дома. С тех выходных в июле Бен ни одной ночи не провел в своей кровати. Если он и приходил домой на ужин, – а это случалось редко, потому что Бен опасался, что его оставят дома, – то исчезал, едва опустошив тарелку. Затем Труда видела сына только на следующее утро, когда пустой желудок звал его домой.
По лестнице Бен поднимался уже в носках, и потому его не было слышно. Каждый раз он неожиданно появлялся в дверном проеме, почти полностью заполнив его своим телом. Плечи как у борца, кулаки, словно кузнечные молоты, сила в руках такая, что ударом он мог бы свалить быка, если бы только ему пришло в голову ударить быка. Но по характеру Бен был миролюбив и кроток как ягненок, в чем, несмотря на бесчисленные мелкие инциденты, Труда была твердо убеждена.
Бен появился на кухне вымазанный с головы до пят, как будто специально валялся в грязи. На груди его на ремне висел бинокль. Бен всегда брал его с собой, хотя ночью от бинокля мало толку.
– Ну нет, – сказала Труда, заметив, что он норовит сесть за стол. – Сначала помой руки. Ты знаешь правила.
Конечно, он их знал, хотя всякий раз пытался увильнуть от мытья. Он боялся не воды, а боли, потому что, промывая свежие раны, Труда заодно оказывала ему посильную врачебную помощь. Руки и предплечья Бена постоянно были покрыты старыми ссадинами, свежими царапинами и волдырями, которые он получал, продираясь сквозь заросли малины и крапивы, пролезая под колючей проволокой или преодолевая прочие препятствия на своем пути.
Безропотно стоя у раковины, он позволил матери промыть старые раны и проверить, не добавились ли свежие, нуждающиеся в срочной обработке. Труда обнаружила занозу, так глубоко ушедшую в подушечку среднего пальца правой руки, что одним пинцетом здесь было не обойтись. Пришлось прибегнуть к помощи иглы. Во время процедуры Бен с шипением втягивал в себя воздух.
– И где тебя угораздило?
Труда спрашивала по привычке, не рассчитывая на ответ. Речевой запас Бена был крайне скуден и включал в себя лишь несколько внятно произносимых слов. Но если бы кто-нибудь знал Бена так же хорошо, как Труда, то при желании мог бы интерпретировать издаваемые им звуки. Труда была уверена, что всегда понимает сына. Нужно только внимательно вслушаться в интонацию, чтобы понять, задает он вопрос, пытается рассказать о чем-то или что-то подтверждает.
После того как заноза была вытащена, Бен лизнул кровоточащую ранку, уселся за стол и полным ожидания взглядом уставился на шкаф. Открыв дверцы, Труда вынула хлеб, намазала маслом несколько толстых ломтей, положила сверху колбасу, наполнила молоком большую алюминиевую кружку и поставила все перед сыном. Бен приступил к завтраку, а Труда тем временем вымыла столовый нож, положила его обратно на полку в шкафу, заперла дверцу, а ключ убрала в карман халата.
С быстротой молнии Бен опустошил тарелку, выпил молоко и тотчас покинул кухню. Немного позже Труда пошла взглянуть на сына и увидела, что он в грязной одежде лежит на кровати и уже спит. Вскоре после часа он спустился в кухню, дал переодеть себя в свежую рубашку и чистые штаны, снова подождал, пока ему наполнят едой тарелку. Поел и опять исчез через подвал.
С июля дверь подвала оставалась для него открытой круглосуточно. Как-то в одну из ночей на прошедшей неделе Якоб запер подвальную дверь. Тогда Бен попытался протиснуться наружу через подвальное окошко. Застрял и принялся жалобно, как щенок, скулить и выть до тех пор, пока Труда и Якоб не проснулись и с большим трудом не высвободили его из западни.
Якоб, пришедший в семь вечера с работы, уже не застал Бена. Труда перестелила кровать сына, вымыла в комнате окно, уходя, огляделась с надеждой, что на ночь сын вернется домой.
Позже они с Якобом сидели в гостиной и говорили о Марлене Йенсен. На этот раз в виде исключения Труда была солидарна с Теей Крессманн. Якоб же сомневался, что дочь Эриха сбежала из дома.
– Я бы еще согласился, если бы она пропадала одну ночь, – возражал он. – Однако ее нет уже несколько дней. Так где она, собственно говоря, находится?
– Наверное, у тех парней, с которыми познакомилась на дискотеке, – ответила Труда. – Эрих действительно слишком строго с ней обращался. Антония всегда это говорила. Я считаю, что девушка решила проучить отца,
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?