Текст книги "Суперстранные дети"

Бродяга

П – Мальчишки, вылезайте уже, – заглядывает к нам мама в ванную. Я вылезаю первым, иду за ней на кухню, чтобы меня не услышали ни Том, ни папа, и говорю тихонько, что мне бы хотелось сегодня, в виде исключения, поспать у нее в кровати.

– Ну здравствуйте! Ты уже большой мальчик. – Мама всегда так говорит, но, по-моему, ей просто нечего возразить. – К тому же у тебя теперь есть зверек. Так в чем дело?

В чем дело? Ладно, тогда я клетку с уже не Кусем поставлю к самой кровати, пусть меня сторожит, может, все это специально так и задумано: волшебный старик дал мне шиншиллу, чтобы она охраняла меня от всех страшных вещей, которые происходят ночью, и от кошмаров, которые мне часто снятся. «Бродяга» – осеняет меня, это прозвище Сириуса Блэка, и мне кажется, шиншилле оно очень подходит. Я даже отправляюсь один в ванную чистить зубы, я так почти никогда не делаю – идти одному в темноте туда, где никого нет?! Я, конечно, сразу включаю свет, но этот момент, пока свет еще выключен и там только тени и очертания предметов, – иногда это так меня пугает, что я вообще стараюсь не заглядывать в темные комнаты. Но хуже всего эта лампочка в ванной: перед тем как зажечься, она несколько раз мигает, и мне всегда кажется, что в ванной происходит что-то странное.

Но сегодня я и с этим справляюсь. Спокойно, я абсолютно спокоен.

В ванную заходит Том и тоже начинает чистить зубы, мы стоим рядом перед зеркалом и пихаемся, потому что вдвоем тут тесно. Том сильнее, он занимается спортом, и к тому же выше, хоть и младший. За что мне такое? Почему мой младший брат может легко меня одолеть в драке?

– Да потому что ты заморыш, – говорит папа. – Тебе тоже надо заниматься каким-нибудь спортом.

Но я не хочу, и в школе на физкультуре я вечно последний, мне спорт не нравится, хватит с меня флейты, которую я тоже терпеть не могу.

В конце концов чистка зубов превращается в небольшую драку, но никто бы и не заметил, если бы Том не уронил мамин крем, который открылся и разбрызгался по полу.

– Мне все равно, кто это сделал, – произносит мама еще одну свою излюбленную нелепую фразу. – Убирайте вместе.

И вот мы вместе начинаем вытирать, а сами норовим хлестнуть друг друга по лицу грязными салфетками. Тут заходит папа и орет на нас по-настоящему:

– Немедленно спать!

Ну, значит, спать. Луцка уже лежит, и папа читает ей перед сном какую-то малышовую ерунду, неважно. Последний раз я заглядывал к Бродяге перед ужином: он ничего особенного не делал, просто спал, но теперь он проснулся и бродит по клетке, шуршит и роется в опилках. Так что, похоже, это подходящее имя. Он мешает нам слушать, поэтому папа предлагает переставить его на ночь в другое место, ну уж нет, я оставлю его здесь. Луцке все равно, она говорит, что очень устала и вот-вот заснет, и правда засыпает, как только папа выходит за дверь.

Везет же Луцке, она может заснуть за три секунды. Говорят, когда я был маленьким, то тоже хорошо спал, но я этого уже не помню. Теперь для меня каждый вечер стресс: я волнуюсь, что не засну, что мне будут сниться кошмары, что я вообще не смогу спать.

Недавно я прочел в интернете одну статью про девочку, которая жила в доме на колесах, и однажды, пока она спала, дом взорвался. Девочка выжила, но получила сильные ожоги, и теперь когда я закрываю глаза, сразу вижу эту обожженную девочку. Я еще чуть-чуть поиграл с Бродягой, но отпускать его бегать по комнате я пока боюсь, раз он меня еще плохо знает, поэтому я сделал для него загончик из Луцкиной книжки и дорожку с препятствиями из «лего». Потом он пописал на ковер, я вытер, как смог, и на всякий случай сверху прикрыл конструктором. В комнату заглядывает мама и шепчет, чтобы я ложился и что Том уже спит, тогда я сажаю шиншиллу в клетку и забираюсь в кровать. Мне кажется, что все пройдет гладко, но, как только я закрываю глаза, а Бродяга по-прежнему шуршит, мне становится страшно и кажется, будто ко мне что-то приближается. Приходится все время на него поглядывать и проверять, в клетке ли он и не превратился ли во что-то ужасное. Его клетка стоит в тени, а когда я решаю подвинуть ее к себе поближе, шорохи становятся громче. Вдруг я замечаю, что в коридоре стало темно, значит, мама тоже ложится, она всегда выключает всюду свет, кроме гостиной, где еще сидит папа, и теперь я еще больше нервничаю, потому что когда он ляжет, то уже во всей квартире будет темно, а этого я терпеть не могу, этого я больше всего боюсь. Когда родители спят, Том с Луцкой тоже, и только я не сплю, единственный в квартире, а может, и в целом доме, у меня такое ощущение, будто я вообще один во вселенной, и малейшие шорохи звучат жутко. А если по улице проезжает машина, то отсветы фар скользят по стенам и тени как будто оживают, а огромный Луцкин медведь, который сидит у нее на тумбочке, в такие моменты больше напоминает монстра с дырами вместо глаз, чем плюшевую игрушку.

Пока этого, правда, не случилось, папа еще не лег, но вот-вот ляжет, и чем сильнее я боюсь этого, тем сложнее мне заснуть. Я лежу с закрытыми глазами и прислушиваюсь к шороху шиншиллы – я не ожидал, что она еще будет так попискивать. И тут мне приходит в голову: а что, если Бродяга тоже не обычная шиншилла, а какая-нибудь сверхъестественная, причем злая? И я начинаю его бояться. Он вдруг уже не кажется мне милым, и я больше не хочу держать его у себя в комнате. Тогда я встаю и уношу клетку на кухню.

– Прости, – говорю я ему, а когда включаю на кухне верхний свет, Бродяга снова кажется мне милым, какой же я странный, что боюсь шиншиллы, ведь это мой зверек, а я вынес его из своей комнаты, он тут будет совсем один. Не уверен, что я хорошо поступил. Я стою и смотрю на Бродягу, босые ноги мерзнут на кухонной плитке, тут входит папа, в руке у него пустой бокал из-под вина, значит, точно ложится.

– Ты еще не спишь? – спрашивает он недовольно, но потом замечает клетку. – А я сразу сказал, что это ночной зверь. Мешает спать, да? Оставь его здесь и бегом в кровать, я тоже уже ложусь, – говорит он как ни в чем не бывало.

Тогда я оставляю на кухне клетку и возвращаюсь в свою комнату: вдруг у меня получится заснуть раньше, чем папа потушит свет. Но я знаю, что вряд ли. Хотя Бродяга в кухне и нас разделяют две двери, мне кажется, что я все равно его слышу, но это, конечно, невозможно, просто в голове все еще звучит этот шорох, и сам он так и стоит у меня перед глазами, будто нарисованный. Мы снова сталкиваемся с папой в коридоре, он уже в пижаме идет в спальню. Я стою и молчу, но папе все и так ясно, он качает головой и ложится сразу ко мне в кровать, а я иду к родителям в спальню, устраиваюсь рядом с мамой, которая бормочет ласково в полусне: «Спи, Петя, спи», и гладит меня по голове.

Когда мама рядом, я ничего не боюсь, даже пиджака, который висит здесь в спальне и смахивает на человека, и шиншиллы не боюсь, мне уже стыдно, что я ее принял за злого монстра. Тут я засыпаю быстро.

Утром я извиняюсь перед Бродягой и переношу его к себе в комнату, но вечером все повторяется снова: мне страшно, и я выношу его на кухню.

Мама еще не спит и удивляется:

– Ты же говорил, что хочешь держать его у себя?

А я отвечаю, что он мешает мне заснуть, и мама говорит:

– Всё-то тебе мешает, да, Петя?

В ту ночь я все-таки засыпаю у себя, но мне снится кошмар, сложно описать его словами, но там есть некое существо, которое издает звуки, похожие на шиншиллу, а потом оно превращается в Луцку, которая как-то странно ходит, как будто у нее вообще нет коленей. Я хочу убежать, но вокруг только лес и нет никакой тропинки, я не знаю, куда деваться, ужасно нервничаю. И от этого просыпаюсь. Некоторое время я не могу даже пошевелиться и протянуть руку к ночнику, который опять погашен (зачем родители это делают и когда?), но потом все-таки решаюсь и оглядываю комнату при свете. Луцка спит, я боюсь ее – никогда мне еще не снились кошмары с ней, я боюсь встать с кровати, боюсь снова заснуть, так и лежу. Но теперь-то я снова точно уверен, что и шиншилла, и старик – не добрые волшебники, а злые колдуны, и решаю вернуть шиншиллу хозяину, так она меня пугает, я больше не хочу держать ее дома.

Утром все снова хорошо, Бродяга выглядит как обычно, и я не хочу его никому отдавать.

А вечером все сначала: я ужасно боюсь его и того старика тоже. В ту ночь мне снится новый кошмар. А потом удается добежать до спальни родителей и улечься между ними. Сердце у меня при этом бешено колотится.

Утром папа злится. Он плохо спал. А я-то как раз выспался.

– Бери пример с Тома, – повторяет папа. – Разве он приходит к нам в кровать по ночам?

На это мне нечего сказать.

Днем я пробую уговорить маму поискать того старика, ведь она сама хотела, чтобы я вернул шиншиллу, но единственное, что нам удается, это повесить объявление около магазина, где мы его встретили.

– У меня нет времени шляться по городу и ждать, что мы на него случайно наткнемся, – говорит мама. – И ты не будешь шататься один по улицам в поисках какого-то сумасшедшего.

А вечером у меня поднимается температура. Так что мне можно сразу ложиться к маме в кровать. Я слышу, как родители спорят, папа считает, что у меня нет никакой температуры и я притворяюсь, но я так не умею, хотя было бы классно. Луцка, узнав, что мне можно спать у мамы, плачет, но ей-то что, ведь она все равно мгновенно засыпает, а потом спокойно спит всю ночь, ей вообще хоть бы хны.

В результате я разболелся и сижу дома целую неделю. Днем это здорово: можно валяться в кровати, рисовать и смотреть фильмы. Бывают вечера, когда я про Бродягу особо не вспоминаю, но кошмары мне все равно снятся, правда, не каждую ночь. А потом я снова перебираюсь в свою кровать, и всё опять как обычно. Так что, может, шиншилла тут и ни при чем, но я бы все равно лучше вернул ее тому старику, на всякий случай. Я пробовал даже выпустить ее на улицу: если она волшебная, то легко найдет дорогу к своему прежнему хозяину. Но она только подбежала к калитке и начала там хрумкать листьями одуванчика, и когда я вернулся в сад проверить, она никуда не делась, а так и ждала у двери. Мне понравилось, что она такая умная и знает, где теперь живет.

Иногда я с ней играю, и мне не лень, скажем, чистить ей клетку. Это только мама думает, что мне надоело возиться с шиншиллой, поэтому я хочу ее вернуть, но всё совсем не так. Просто я считаю, что в тот день случилось что-то сверхъестественное, и, пожалуй, лучше бы оно не случалось, хоть у меня и не появилось бы тогда домашнее животное. А теперь у меня есть шиншилла, только вот я боюсь, что недостаточно ее люблю, но и избавиться от нее по-плохому я не могу, она тогда мне точно отомстит, да и не хочется вообще-то. Я просто хотел бы, чтобы она была обыкновенной, чтобы тот старик был обыкновенным и чтобы сверхъестественные явления вообще не существовали бы, чтобы кошмаров не существовало бы, чтобы я мог засыпать так же легко, как все. Или чтобы я мог спать у мамы в кровати каждую ночь и папа бы не сердился, и чтобы не нужно было ходить в школу каждый день, и чтобы Луцка не доставала меня со своими глупыми играми в кукол или принцесс. Но ничего со всем этим не поделаешь.

А после каникул я пойду в четвертый класс, и уже в сентябре наш класс должен поехать в «лесную школу» – это когда усылают на целую неделю куда-то за город, чтобы все там учились на открытом воздухе, а жили бы на какой-нибудь турбазе, – вот это настоящая проблема.

Но у милы есть подруга

М Я сижу в кабинете и жду, пока родители закончат беседу с училкой пани Муравьедовой. Вообще-то фамилия у нее не Муравьедова, а Бумавьедова, но я про себя называю ее так, потому что у нее очень длинный нос и выражение лица, как у муравьеда. И еще потому что я ее не люблю и знаю, что ей бы это прозвище не понравилось.

Я их не слушаю, все равно вечно одно и то же: я отвлекалась на уроке. Ну конечно, со мной такое случается и в школе, и нужно внимательно следить за тем, чтобы внимательно слушать на уроках – ха-ха! – и я стараюсь обычно. Но сегодня у меня новая ручка, и когда ей пишешь, она выпускает чернила такими тоненькими нитями, очень красиво, и вот я за этим наблюдала, за этими волокнами чернил, и вдруг оказалось, что я не слушаю уже добрых полчаса или, в общем, как-то долго.

Муравьедова то и дело вызывает родителей в школу, она просто меня не любит, а иначе с чего бы? Ведь я учусь далеко не хуже всех в классе, хоть и часто не слушаю на уроке или отвлекаюсь. Не понимаю, почему нужно все время устраивать эти разборки. Как-то я говорила об этом с мамой, и она сказала, что некоторые думают, что таким детям, как я (то есть просто странным), не место в обычной школе, они должны ходить в специальные школы или учиться по индивидуальной программе. Но мне это не нужно, у меня-то одни четверки, а иногда даже и пятерки, например по математике, а по природоведению я вообще могла бы учиться лучше всех в классе, потому что больше всех знаю о животных. Не учусь, правда, но мне это вообще по барабану.

Размышляя так, я наблюдаю за листочком на дереве, который, кажется, вот-вот упадет. Наконец он отрывается и медленно планирует вниз, пока не скрывается из виду, и тогда я отворачиваюсь.

– И не стоит ей сторониться других детей, – слышу я голос Муравьедовой. – Ей нужно найти друзей, – говорит она, и я снова перестаю слушать, потому что опять все по кругу. Я легко могу завести друзей, если бы захотела, но я не хочу, люди меня не очень-то интересуют. Мне куда интереснее природа, и животные, и мир в целом. А девочки из класса обсуждают только парней, видео на ютубе, одежду и каких-то певцов, скука смертная… К тому же у меня есть одна подружка, просто она не из школы.

– Мили, – слышу я мамин голос и вижу, что лицо у нее грустное. Видимо, она окликает меня уже не в первый раз.

– Ты меня слышишь?

– Ага. Мы уже уходим?

– Да.

Мы прощаемся с училкой, она улыбается, но даже я понимаю, что эта улыбка фальшивая, да и родители тоже притворяются. Мы идем по тихому школьному коридору, мамины туфли чудно́ поскрипывают, а папины стучат, только я ступаю бесшумно, как индеец. Родители спешат – я знаю, что они не любят таскаться сюда и выслушивать, какая я странная. А я честно стараюсь, правда, это не всегда получается, но родители у меня хорошие, они не сердятся, во всяком случае на меня точно не сердятся.

Мы все садимся в машину. Мне хочется мороженого, потому что прохожие вокруг едят мороженое и сейчас самая мороженная погода – хотя уже сентябрь, но я все еще хожу в школу в легкой куртке, а возвращаюсь днем вообще в одной футболке. Я предлагаю родителям поесть мороженого, но папа говорит, что ему еще надо обратно на работу, а мама – что у нас дома есть домашнее клубничное эскимо, это тоже очень вкусно, но я больше люблю в рожке. Мне ужасно нравится смотреть, как этот рожок наполняют мороженым из автомата. Вот когда я вырасту, то буду подрабатывать в киоске с мороженым, но родителям лучше об этом не рассказывать, они решат, что это дурацкая подработка.

Родители, конечно, знают, что я немного странная, но некоторые вещи предпочитают не замечать, например, что, когда я смотрю на реку, мне очень тяжело удержаться и не пойти в воду, так она меня притягивает к себе. Или что мне нравится, когда у меня по руке ползет какое-нибудь крупное насекомое и щекочет лапками. И вообще что я люблю крупных насекомых.

Хотя об этом они уже, пожалуй, догадываются: недавно я дала одному шершню сесть на руку, просто протянула руку и сосредоточилась, и он послушно сел. Иногда мне кажется, что я умею разговаривать с животными, но в этом я тоже родителям лучше не буду признаваться – тогда вот мама увидела шершня и страшно перепугалась.

Когда я вырасту, я заведу себе пауков-птицеедов, мохнатых таких. Я как-то раз была в зоопарке на выставке птицеедов – оказывается, им даже не нужен большой террариум, хватит обычной коробки, я разговаривала там со смотрителем в их павильоне, и он объяснил, что птицееды, наоборот, любят небольшие пространства. Поэтому и в зоопарке их поместили в маленькие террариумы, и некоторые были сплошь затянуты паутиной – в жизни такого не видела.

Мама тогда все время простояла в дверях – ей не хотелось смотреть на пауков вблизи, она сказала, что ей станет плохо, и пока я живу с ней, про насекомых лучше забыть. Так что это вторая вещь, про которую мне лучше забыть: про грызунов – и вот про насекомых. Но в отличие от всяких там мышей, про насекомых я забыть не могу, поскольку насекомые – мои самые любимые.

– Мили, – говорит мама мягко, – на уроках надо слушать внимательно, ты же знаешь.

– Угу, знаю. Я постараюсь.

– Хорошо, – говорит мама.

– Может, тебе стоит попробовать с кем-то пообщаться? Вдруг это не так плохо? – говорит папа. Я знаю, что папу больше беспокоит, что я ни с кем не дружу и все время одна. Потому что сам папа – человек веселый, у него куча друзей, он, видимо, считает, что без друзей грустно. Но мне совсем нет, честно.

К тому же у меня теперь есть подружка.

– У меня же есть подружка. Катка.

Ведь я им уже говорила. Папа фыркнул, но тихонько, а мама на него выразительно глянула.

– Ах, ну да, Катка. Хорошо. И как у нее дела? – спрашивает папа.

– Не знаю, – отвечаю я. Откуда мне знать, я про такое не спрашиваю, но, если бы что-то было не так, она бы, наверное, сказала. Хотя необязательно. А может, и сказала бы, а я пропустила бы мимо ушей.

– Позови ее как-нибудь к нам в гости, а? – говорит мама. – Ты же уже давно с ней дружишь.

– Ок, позову, когда увижу.

Хотя думаю, что Катка не захочет в гости, потому что она не любит чужих. В этом мы непохожи, я вот против людей ничего не имею: ни чужих, ни знакомых, мне просто с ними обычно скучно. А она стесняется.

– Может, прямо сегодня? Я купила ватрушки и могу вам приготовить десерт из мороженого.

Этим можно Катку заманить, она же любит сладкое, думаю я, а потом начинаю смотреть в окошко.

– Ну что? Придет она сегодня?

– Не знаю.

– Так напиши ей или позвони.

– У меня нет ее телефона, – говорю я честно, да и зачем он мне, мы никогда не созваниваемся. Я вижу, что папа опять покачивает головой, что-то ему не нравится.

– А в какой она школе?

– Не знаю.

– А что ты вообще про нее знаешь? – сердится папа, но мама кладет ладонь на его руку и смотрит на него как-то многозначительно.

– Мили, а как вообще выглядит эта твоя Катка? – осторожно спрашивает мама, и тут до меня доходит, что родители, похоже, считают, что я Катку выдумала, что это моя воображаемая подружка. Одинокие люди, которые не умеют дружить, так иногда делают: заводят себе воображаемых друзей.

Но Катка не воображаемая, она настоящая.

Дело в том, что хоть родители и возят меня в школу, потому что, когда я ходила сама, то часто опаздывала, но из школы не забирают – у меня же есть телефон, и я уже не маленькая. К тому же родители знают, что я после школы не люблю торчать целый день дома. Конечно, в какие-то дни я хожу на кружки: на рисование и на гимнастику – но некоторые дни у меня свободные. И в последнее время я часто хожу в наш парк, там есть одно такое место в самой глубине, куда уже нельзя заходить, оно за забором, но в заборе есть лазейки. И за ним парк уже кончается, там настоящие заросли, а внизу шоссе, то есть сначала бетонная стена, а под ней машины. Оттуда открывается очень красивый вид – ты словно повелитель мира, даже этих маленьких машинок внизу. На стене можно сидеть, я так раньше делала, но потом родители узнали и запретили мне, но я все равно туда хожу, только на стену больше не забираюсь. Там есть еще такое тайное местечко, вроде гнездышка – туда уже никто не доходит, и тропинок нет: просто такая поросшая травой ямка, где очень хорошо валяться, и много насекомых, за которыми можно наблюдать, и птицы летают. Если долго сидеть не шевелясь, а я так умею, начинаешь замечать всякую живность, а звук машин доносится как будто совсем издалека. Однажды я там даже видела ежа с ежонком.

А недавно я пришла, а в моем укрытии сидит на свитере девочка постарше меня и читает книжку. И жует при этом шоколадный батончик, хотя и так толстая. Она глянула на меня злобно, как будто это ее место, а не мое, и говорит:

– Вали отсюда.

– Сама вали, – огрызнулась я, хотя я не против, чтобы она осталась, только пусть меня не прогоняет, а так мне по барабану, но надо же было что-то ответить.

Она только головой покачала и стала дальше читать, видно, подумала, что я просто уйду. Но я сажусь неподалеку и не обращаю на нее внимания. Она не понимает, что мне-то все равно, тут она или нет, а я просто начинаю наблюдать за насекомыми: кажется, сегодня много ос, целых три я успела насчитать. Ос я тоже люблю, но шершней еще больше.

– Ты нарочно это делаешь? – вдруг закричала на меня девочка, а я вообще не понимаю, о чем она. Точнее, наверное, ей кажется, что я ее как-то нарочно игнорирую.

– Нет, я смотрю на ос, я не слышала, что ты сказала.

Она посмотрела на меня таким взглядом, как все обычно смотрят. Но потом – а так делают как раз не все – просто пожала плечами.

– Значит, ты просто так сидишь и наблюдаешь за осами?

– Сегодня да. Иногда я чем-нибудь другим занимаюсь.

– Меня достали эти осы.

– Они слетаются на сладкое.

– Вот именно.

Я думаю, что ей не стоит есть столько сладостей, раз она такая толстая, но она уже открыла новый пакетик конфет. И протянула мне. Вокруг пакетика вьется оса. Я взяла одну конфетку.

– Это было такое хорошее место, но ос тут стало слишком много, – сказала она. – Я просто хотела спокойно почитать. Почему у меня не может быть своего местечка, где можно спокойно почитать?

– А ты не носи сюда сладости, – сказала я.

– Но я хочу есть сладости! – рассердилась она. – Почему меня все с этим вечно достают? А осы прилетели только сейчас, это ты их приманила, – набросилась она на меня, но я только обрадовалась: значит, она тоже признаёт, что у меня с животными особая связь.

– Тогда я их переманю, – решительно говорю я, будто знаю, как это сделать. Но потом я и правда кое-что придумала. Да, осы любят сладкое, но еще больше мясо – они ведь хищники. Как-то летом я ела бутерброд с ветчиной, и на него прилетела оса, тогда я разделила ветчину на малюсенькие кусочки, она один подхватила и унесла. А потом прилетела новая, так я и кормила этих ос, пока не пришли родители и не велели мне прекратить.

И тут мне пришло в голову попробовать найти их гнездо, я люблю осиные гнезда и шершневые тоже – правда, шершневых гнезд я никогда не видела вживую. Тогда я разложу там вокруг всякой еды, которую осы любят, и они не будут прилетать сюда, в мое укрытие, и доставать Катку. То есть в тот момент я еще не знала, что ее зовут Катка.

Поскольку у меня с животными и, главное, с насекомыми особая связь, думаю, осы поймут, чего я от них хочу. Не то чтобы я их собиралась приручить, хотя в каком-то смысле и так.

Нашла я осиное гнездо на дереве, оно висело как огромная чудна́я шишка или какой-то фрукт – но похожий на головку ребенка, перевязанную серыми бинтами.

Я стала разглядывать гнездо, в тот первый день мне нечем было ос кормить и я просто наблюдала, как они влетают в гнездо и вылетают. Потом я села на травку под деревом и принялась с ними разговаривать – конечно, не вслух, я же не сумасшедшая, а потом закрыла глаза и под их приятное жужжание заснула.

Когда я проснулась и вернулась в свое укрытие, девочки там уже не было.

Но на следующий день она снова там появилась, а я прихватила с собой целую упаковку ветчины, которую нашла дома в холодильнике, чтобы отвадить ос. Девочка пожала плечами.

– Только смотри осторожнее, чтоб они тебя не покусали, – сказала она. – Надеюсь, у тебя нет аллергии на укусы.

Нету, к тому же осы меня никогда не кусают, ни в коем случае. Само собой, с ними нужно быть осторожнее: если я, скажем, босиком наступлю на осу, она меня все-таки укусит, а так нет.

Я накрошила ветчину вокруг осиного гнезда, а потом вернулась в укрытие, где Катка сидела и читала.

– Ну что?

– Ничего. Они будут меньше прилетать.

– Было бы здорово, мне тут очень нравится.

– Мне тоже. Я уже давно нашла это место.

Она посмотрела на меня.

– Мне свалить?

Я покачала головой:

– Мне все равно.

– Я хочу почитать.

– Мне все равно.

– Я Катка, – сказала она.

– А я Мила, – сказала я.

Потом она снова достала батончик. И на него прилетела одна-единственная оса, да и то когда Катка уже почти доела.

И потом осы уже стали прилетать гораздо меньше, отчасти и потому, что уже осень, но, думаю, не только поэтому.