Читать книгу "Умереть завтра"

5

Кабинет доктора Хантера представлял собой длинную комнату с высоким потолком и раздвижными окнами в дальнем конце, из которых открывался вид на небольшой огороженный сад, а за ним, отчасти скрытая голыми зимними деревьями и кустарниками, виднелась металлическая пожарная лестница. Линн часто думала, что в былые роскошные времена, когда весь дом был единым целым, это помещение, вероятно, служило столовой.

Линн нравились дома, особенно интерьеры. Самое большое удовольствие ей доставляло посещение загородных поместий и величественных особняков, открытых для широкой публики. Когда-то это нравилось и Кейтлин. Линн давно мечтала, что, когда дочь будет самостоятельной, а ей самой уже не придется постоянно думать о том, как заработать деньги, она пойдет на курсы дизайна интерьеров. Тогда, возможно, она предложит концепцию интерьера для кабинета доктора Росса Хантера. Как и в комнате ожидания, здесь тоже не помешало бы сделать ремонт. Обои и краска сохранились не так хорошо, как сам доктор. Хотя Линн должна была признать, что в неизменности кабинета Хантера за все годы ее визитов было что-то успокаивающее. В нем чувствовалась какая-то основательность. Знакомая обстановка давала ей ощущение покоя и уюта. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Казалось, будто с каждым разом кабинет становился все более захламленным. Количество серых четырехъярусных картотечных шкафов вдоль одной стены продолжало увеличиваться, как и количество громоздившихся на них картонных коробок с историями болезни пациентов, с которыми, что совсем уж нелепо, соседствовал пластиковый кулер для воды. На одной из стен висел подсвечиваемый стенд с таблицей для проверки зрения, рядом стоял белый мраморный бюст какого-то древнего мудреца – возможно, Гиппократа, подумала она. Над рядом забитых до отказа старомодных книжных полок красовались несколько семейных фотографий.

В другой части комнаты, за складной ширмой, располагалась кушетка для осмотров, электронное оборудование для мониторинга, набор медицинских инструментов и несколько ламп. Пол здесь был покрыт прямоугольником линолеума, врезанным в ковровое покрытие, что придавало этому уголку сходство с миниатюрной операционной.

Росс Хантер указал Линн на пару черных кожаных кресел перед своим столом, и она села, опустив на пол сумочку и не снимая пальто. Лицо Хантера все еще выглядело напряженным. Таким серьезным она его никогда не видела, и это заставляло ее жутко нервничать. Затем зазвонил телефон. Доктор извиняюще поднял руку и взглядом дал понять, что это ненадолго. Продолжая говорить, он внимательно смотрел на экран своего ноутбука.

Слушая разговор Хантера с родственником какого-то явно тяжелобольного пациента, которого вот-вот должны были перевести в местный хоспис «Мартлетс», Линн оглядела кабинет. Этот звонок еще сильнее смутил ее. Сначала она уставилась на вешалку для одежды, на которой висело единственное пальто, видимо доктора Хантера, а потом с недоумением стала рассматривать разнообразное электронное оборудование, которого раньше не видела или не замечала, рассеянно пытаясь понять его функции.

Наконец Хантер завершил разговор, записал что-то, еще раз взглянул на экран, потом посмотрел на Линн:

– Спасибо, что пришли. Я подумал, будет лучше сначала поговорить с вами наедине перед встречей с Кейтлин. – Он заметно нервничал, его голос был мягким, но в нем чувствовалась обеспокоенность.

– Хорошо, – произнесла она одними губами, но звука не последовало, голос пропал, во рту пересохло, как будто кто-то протер там все впитывающей бумагой.

Доктор Хантер взял папку с самого верха стопки, положил ее на стол, поправил на переносице полукруглые очки, потом, словно хотел выиграть время, несколько минут изучал содержимое.

– Я получил от доктора Грейнджера последние результаты анализов. Боюсь, Линн, новости неутешительные. Они указывают на серьезное нарушение функции печени.

Доктор Грейнджер был местным консультантом по гастроэнтерологии, которого Кейтлин посещала последние шесть лет.

– В частности, очень повысился уровень ферментов, – продолжил Росс Хантер. – Особенно ферментов гамма-ГТ. Количество тромбоцитов у нее крайне низкое. Оно резко ухудшилось. У нее часто появляются синяки?

– Да. И если Кейтлин порежется, то кровь очень сложно остановить. – Линн знала, что печень производит необходимые для свертывания белки и, если она здорова, те тут же устремляются к месту кровотечения. – Насколько повысился уровень ферментов?

В течение многих лет Линн изучала в Интернете все, о чем ей говорили врачи Кейтлин, а потому накопила немалые знания по этому вопросу. Достаточно, чтобы знать, когда начинать беспокоиться, но недостаточно, чтобы знать, что с этим делать.

– В нормальной здоровой печени уровень ферментов должен составлять примерно сорок пять. Недавний лабораторный анализ показал примерно тысячу пятьдесят. А вот последний показывает вообще три тысячи. Доктор Грейнджер очень озабочен этим.

– Росс, что это означает? – подавленно спросила Линн. – Что это за повышение?

Хантер пристально посмотрел на нее, в его глазах читалось сострадание.

– Желтушность прогрессирует, – пояснил он. – Как и энцефалопатия. Проще говоря, ее организм отравлен токсинами. Приступы спутанности сознания учащаются, верно? – (Линн кивнула.) – Сонливость?

– Да, временами.

– Зуд на коже?

– Просто сводит ее с ума.

– Правда в том, что, боюсь, Кейтлин больше не реагирует на лечение. У нее необратимый цирроз.

Чувствуя, как наливается изнутри какой-то темной тяжестью, Линн на минуту обернулась и с тоской взглянула в окно. На пожарную лестницу. На голые зимние деревья. Все выглядело мертвым. Она и ощущала себя внутренне мертвой.

– Как ее дела сегодня? – поинтересовался доктор.

– Нормально, чувствует себя немного подавленно. Жалуется на зуд. Бóльшую часть ночи не спала, чесались руки и ноги. Говорит, что моча у нее очень темная. А этот проклятый вздутый живот – он ее просто добивает.

– Я могу назначить ей мочегонные, чтобы вывести лишнюю жидкость. – Он сделал пометку на карточке Кейтлин.

Внезапно Линн ощутила прилив возмущения. Неужели это заслуживает лишь чертовой записи на картонке? И почему в наше время он до сих пор не перешел на электронные записи?

– Росс, когда вы говорите, что состояние резко ухудшилось… как… то есть… как это остановить? Повернуть вспять? Что нужно сделать?

Он резко поднялся из-за стола, подошел к высокому книжному шкафу во всю стену, затем вернулся, держа в руках коричневый предмет, суженный к одному краю, освободил место на столе и аккуратно поставил его.

– Вот как выглядит печень взрослого человека. У Кейтлин она должна быть чуть меньше.

Линн взглянула на муляж, как уже делала тысячу раз раньше. На обычном листе бумаги Хантер начал рисовать нечто, напоминающее кучку брокколи. Она слушала его терпеливые разъяснения о том, как работают желчные протоки, но, когда схема была готова, в итоге так ничего и не поняла. Все оставалось для нее таким же туманным, как и прежде. А впрочем, сейчас ее волновал лишь один вопрос.

– Неужели нет способа обратить поражение печени вспять? – спросила она, но в ее голосе не звучало уверенности, словно она, да и они оба понимали: после шести лет тщетных надежд они наконец подошли к неизбежному.

– Боюсь, происходящее необратимо. По мнению доктора Грейнджера, время на исходе.

– Что вы имеете в виду?

– Она не реагирует на терапию, а других препаратов, которые мы могли бы назначить, попросту не существует.

– Но вы обязаны что-то сделать! Диализ?

– При почечной недостаточности – да. Но не при печеночной. Здесь аналогичной процедуры нет. – Он замолчал, выдержав паузу.

– Почему, Росс? – настаивала она.

– Потому что функции печени слишком сложны. Я нарисую вам поперечный разрез и покажу…

– Мне не нужна очередная чертова диаграмма! – завопила она и тут же разрыдалась. – Я просто хочу, чтобы моя девочка поправилась. Вы обязаны что-то сделать! – Она всхлипнула. – Так что же дальше, Росс?

Он закусил губу:

– Ей необходима пересадка печени.

– Пересадка? Черт, да ей всего пятнадцать! ПЯТНАДЦАТЬ! – (Он молча кивнул.) – Я не на вас кричу… Простите… я… – Она судорожно порылась в сумке, достала платок, промокнула глаза. – Она и так через столько прошла, бедняжка. Пересадка… – повторила Линн. – Это действительно единственный вариант?

– Боюсь, что да.

– Иначе?

– Иначе она попросту не выживет.

– Сколько у нас времени?

Он беспомощно развел руками:

– Не могу сказать точно.

– Недели? Месяцы?

– В лучшем случае – несколько месяцев. Но если печень будет разрушаться такими же темпами, все может случиться намного быстрее.

Наступила долгая пауза. Линн уставилась на свои колени, наконец едва слышно произнесла:

– Росс, с пересадкой есть риски?

– Я солгал бы, если бы сказал, что нет. Главная проблема – найти донорскую печень. Доноров не хватает. Их просто мало.

– У нее же редкая группа крови, да? – спросила Линн.

Он проверил записи.

– Четвертая отрицательная. Да, это редкая группа. Примерно два процента населения.

– Группа крови важна?

– Важна, но точные критерии совместимости мне неизвестны. Думаю, возможна перекрестная совместимость.

– А я? Я могу отдать ей часть своей печени?

– Частичная трансплантация возможна – пересадка одной из долей печени. Но вам потребуется совместимая группа крови, и… – он замялся, – сомневаюсь, что ваша печень достаточно крупная для этого. – Хантер перебрал несколько карточек, затем на мгновение углубился в чтение. – У вас вторая положительная… Не знаю. – Он невесело улыбнулся, в его лице читались сочувствие и почти бессилие. – Доктор Грейнджер объяснит вам это лучше. И определит, может ли ваш диабет стать препятствием.

Это испугало Линн. Человек, которому она так доверяла, вдруг оказался совершенно растерянным и беспомощным.

– Замечательно! – язвительно бросила она.

Диабет стал еще одним неприятным последствием распада ее брака. Поздно начавшийся диабет второго типа мог, по словам доктора Хантера, быть спровоцирован стрессом. Так что она не могла даже заглушать горе обжорством.

– Значит, Кейтлин придется ждать, пока не умрет кто-нибудь с подходящей группой крови? Это вы хотите сказать?

– Скорее всего, да. Если только у вас нет родственника или близкого друга с совместимой группой, готового стать донором части печени.

Надежды Линн ожили.

– Значит, это возможно?

– Размер имеет значение. Донор должен быть крупного телосложения.

Единственным человеком, о котором она сразу подумала, был Мэл. Но эту мысль она тут же отбросила, вспомнив, что в прошлом он перенес гепатит B, что автоматически исключало его как донора. Это выяснилось несколько лет назад, когда они пытались стать «ответственными гражданами».

Линн быстро прикинула в уме. В Британии 65 миллионов человек. Из них около 45 миллионов в подростковом возрасте и старше. Два процента – это примерно 900 тысяч. Целая армия. Наверняка среди них ежедневно кто-то умирает.

– То есть мы будем ждать в очереди, да? Как стервятники? Ждать чьей-то смерти? А если Кейтлин сойдет с ума от этой мысли? – Голос Линн дрогнул. – Вы же знаете ее. Она не приемлет любое убийство. Расстраивается, даже когда я бью дома мух!

– Думаю, вам стоит привести ее ко мне. Если хотите, я поговорю с ней сегодня же. Многие семьи находят утешение в том, что органы умершего обретают новую жизнь. Хотите, я попробую ей это объяснить?

Линн вцепилась в подлокотники кресла, пытаясь заглушить внутренний ужас.

– Не верю, что говорю это, Росс. Я не жестока, даже до рождения Кейтлин мне не нравилось, когда приходилось убивать мух на кухне. А теперь я сижу здесь и действительно хочу, чтобы какой-нибудь незнакомец умер.

6

Утренний час пик на Колдин-лейн, прерванный аварией, уже создал пробку, растянувшуюся почти до подножия холма. Слева виднелась часть послевоенного муниципального жилого массива Колдин, а за невысокой стеной справа – деревья, обозначавшие восточную границу Станмер-парка, одной из крупнейших рекреационных зон города.

Констебль дорожной полиции Иэн Аппертон осторожно выезжал на своем «БМВ» из-за неподвижно урчащего на холостом ходу автобуса, замыкавшего очередь, пока ему не открылся обзор дороги впереди него. Затем, включив разрывающую тишину сирену, рванул машину вперед по встречной полосе.

Его напарник Тони Омотосо молча сидел рядом, сканируя поток впереди, на случай если какой-нибудь нетерпеливый водитель решит выскочить или развернуться. Половина автомобилистов либо слепы, либо оглушают себя музыкой так, что не слышат сирен, а в зеркала смотрят лишь для того, чтобы поправить прическу. Он чувствовал напряжение, сжимавшее его, словно тисками, – обычное состояние по пути на «дорожно-транспортное столкновение», как теперь официально называли аварии в вечно меняющемся полицейском лексиконе. Никогда не знаешь, что тебя ждет впереди.

В страшных авариях машина для многих из верного друга превращается в смертельного врага: прокалывает, режет, дробит кости, а в особенно ужасных случаях поджаривает заживо. Только что человек ехал, насвистывая под музыку или болтая о пустяках, а через долю секунды уже корчится в клубке острых как бритва металлических обломков, потерянный и беспомощный. Тони ненавидел дорожных идиотов: лихачей, бездарей и тех говнюков, что забывают пристегнуться.

Они приближались к вершине холма, к развязке с опасным крутым поворотом на Колдин-лейн, которая пересекала Дитчлинг-роуд с запада на восток. Впереди, в начале очереди машин, стоял синий «рейнджровер» с включенными стоп-сигналами, чуть дальше – старой модели белый кабриолет «БМВ» третьей серии, брошенный поперек дороги с открытой водительской дверцей. За ней в корпусе зияла массивная v-образная вмятина, заднее колесо вдавлено, заднее стекло разбито. За машиной толпились люди. Несколько человек обернулись, когда подъехала полицейская машина, а некоторые отошли в сторону.

Сквозь просвет Омотосо увидел на другой стороне холма белый фургон «форд». Рядом с ним, распростертый на земле, лежал мотоциклист. Из-под черного шлема, растекаясь лужей по асфальту, струилась темно-багровая кровь. Двое мужчин и женщина, присев на корточки, пытались говорить с ним. Поодаль валялся красный мотоцикл.

– Еще один «файрблейд», – мрачно посетовал Аппертон, останавливая машину.

«Хонда-файрблейд» была классическим мотоциклом заново рожденных байкеров, одним из главных выборов мужчин за сорок, которые ездили на мотоциклах в юности, скопили капитал и теперь жаждали снова оседлать железного коня. Естественно, они хотели самую быструю машину на дороге, даже не понимая, насколько современные байки стали резвее и сложнее в управлении за прошедшие годы. Статистика, которую Омотосо, Аппертон, как и десятки их коллег, видели ежедневно, была безрадостной: основной группой риска среди водителей были не лихачи-подростки, а солидные бизнесмены среднего возраста.

Омотосо сообщил по рации о прибытии на место и получил ответ, что «скорая» и пожарные уже в пути.

– Подключите инспектора дорожной полиции, Хэрри Танго три девять девять, – сказал он диспетчеру, называя свой позывной дежурного.

Дело пахло серьезной проблемой. Даже отсюда было видно: кровь не алая, как при поверхностной ране, а зловеще темная, как при внутреннем кровотечении.

Констебли выбрались из машины, как можно быстрее и тщательнее оценивая ситуацию. За время своей работы Тони Омотосо усвоил одно: никогда не следует делать поспешных выводов о причинах аварии. Но по следам торможения и положению машины и мотоцикла казалось, что машина выехала на полосу движения мотоцикла, который, должно быть, двигался на большой скорости, если причинил такие повреждения и развернул машину.

Первым делом Тони мысленно проверил, нет ли угрозы от других транспортных средств. Но движение в обе стороны было надежно заблокировано. Вдалеке завыла сирена приближающейся «скорой».

– Выскочила, мать ее, тупая дура! Прямо под колеса! – закричал мужской голос. – У него не было шансов!

Проигнорировав крик, они бросились к мотоциклисту. Омотосо аккуратно протиснулся между уже окружившими его людьми и опустился на колени.

– Без сознания, – сказала женщина.

Тони увидел опущенное тонированное стекло шлема. Он знал: двигать пострадавшего нельзя. Осторожно приподнял стекло, дотронулся до лица, раздвинул губы, проверил, не запал ли язык.

– Сэр, вы слышите меня? Сэр?

За спиной Иэн Аппертон спрашивал:

– Кто водитель «БМВ»?

К нему подошла женщина, сжимавшая в руке мобильный телефон. Ее лицо было белым как мел. Лет сорока, с вульгарной внешностью – крашеная блондинка в джинсовой куртке с меховой отделкой, джинсах и замшевых сапогах.

– Это я… – произнесла она хриплым голосом заядлой курильщицы. – Черт, черт, черт!.. Я не видела его. Он налетел как ураган. Дорога же была пуста! – Она вся дрожала, в шоке от происшедшего.

Действуя по отработанной схеме, констебль приблизил лицо к ее лицу гораздо ближе, чем требовалось для разговора. Ему нужно было уловить запах, точнее дыхание. Его чуткий нюх часто выводил на чистую воду тех, кто накануне вечером перебрал с алкоголем или находился в запое. Сейчас сквозь мятную жвачку и табачный запах едва угадывался слабый след, но уверенности не было.

– Пройдите, пожалуйста, в мою машину, на переднее сиденье. Я подойду через пару минут, – сказал Аппертон.

– Она вырулила прямо под него! – почти с недоверием воскликнул мужчина в анораке. – Я ехал следом!

– Назовите, пожалуйста, ваши имя и адрес, сэр, – обратился к нему полицейский.

– Конечно. Она просто выехала… Хотя, – мужчина кивнул в сторону мотоцикла, – этот несся как бешеный. Я был в «рейнджровере». А он пролетел мимо, будто пуля. – Мужчина махнул рукой в сторону.

Аппертон заметил приближающуюся «скорую».

– Я скоро вернусь, сэр, – сказал он и устремился навстречу парамедикам.

Дальнейшие действия зависели от их первоначальной оценки. Если бригада «скорой» заподозрит смертельный исход, дорогу придется перекрыть до завершения осмотра бригадой криминалистов. Тем временем он связался с диспетчером и запросил два дополнительных экипажа.

7

Праздничные вечеринки начались в этом году раньше обычного. В среду утром, примерно без пятнадцати девять, детектив-суперинтендант Рой Грейс сидел в своем кабинете, мучаясь похмельем. Раньше он никогда не страдал от этого или, по крайней мере, очень редко, но в последнее время похмелье, похоже, стало его постоянным спутником. Может, возраст давал о себе знать – в августе исполнится сорок. А может, это…

Что именно?

Грейс понимал: сейчас он должен чувствовать себя увереннее прежнего. Впервые за десять лет с тех пор, как исчезла его жена Сэнди, у него наконец наладилась личная жизнь с женщиной, которую он искренне боготворил. Недавно его повысили до главы отдела по расследованию особо тяжких преступлений, а главная карьерная помеха – помощник главного констебля Элисон Воспер, всегда его недолюбливавшая, – собиралась уехать на другой конец страны, чтобы занять там пост заместителя главного констебля.

Так почему же он все чаще просыпался с ощущением, будто его переехал грузовик? Почему в последнее время часто неосторожно напивался?

Может, он начал осознавать, что Клио, которой вот-вот должно исполниться тридцать, тонко, а порой и не так уж тонко намекала на серьезные обязательства? Грейс уже практически переехал к ней и ее беспородному щенку Хамфри. Отчасти потому, что искренне хотел быть с ней, но еще и потому, что его друг и коллега детектив-сержант Гленн Брэнсон, чей брак трещал по швам, почти постоянно обитал у него дома. Как бы Рой ни любил друга, они были несовместимы в реальной жизни, и проще было оставить Гленна наедине с собой, хотя у Роя сердце кровью обливалось от того беспорядка, который Гленн устроил в его жилище, а особенно в его драгоценной коллекции виниловых пластинок и компакт-дисков.

Детектив-суперинтендант допил вторую за утро чашку кофе и открыл бутылку минералки с газом. Накануне он был на рождественском обеде сотрудников морга Брайтон-энд-Хова в китайском ресторане на набережной, а затем, вместо того чтобы благоразумно вернуться домой, отправился с компанией в казино «Рандеву». Там он выпил несколько порций бренди – они всегда давали самое жуткое похмелье, – стремительно спустил пятьдесят фунтов в рулетке и еще сто в блек-джек, пока Клио, к счастью, не вытащила его оттуда.

Обычно в семь утра он уже сидел за рабочим столом, но сегодня появился у себя в кабинете всего десять минут назад. И пока единственное, что успел сделать, помимо приготовления кофе, – это войти в систему на своем компьютере. А вечером снова вечеринка по поводу выхода на пенсию главного суперинтенданта Джима Уилкинсона.

Рой посмотрел в окно на парковку, на супермаркет «Асда» через дорогу, потом полюбовался видом любимого Брайтона. Утро выдалось морозным и ясным, воздух был настолько прозрачным, что виднелась высокая белая труба электростанции в Шорхем-Харборе, а за ней – переходящая в горизонт сизо-голубая лента Ла-Манша. Грейс проработал в этом кабинете совсем недолго, переехав сюда из противоположного крыла здания, где из окна открывался вид на серый блок предварительного заключения, поэтому новый вид все еще доставлял радость. Но не сегодня.

Сжимая обеими руками кружку с кофе, Грейс с тревогой заметил, что та дрожит. Черт, до чего же он допился вчера?! Смутно припомнил, что Клио не пила, и очень хорошо, потому что смогла отвезти его к себе. И черт возьми, он даже не помнил, занимались ли они любовью!

Он не должен был садиться сегодня за руль. Наверняка алкоголь еще не выветрился. Живот скручивало, будто в бетономешалке, и яичница из двух яиц, которую Клио заставила его съесть, явно не пошла на пользу. Становилось холодно. Грейс накинул пиджак и уставился в экран, пробегая глазами ночные сводки – список всех зарегистрированных инцидентов в Брайтон-энд-Хове. Новые дела добавлялись ежеминутно, старые обновлялись.

Среди значимых было гомофобное нападение в Кемптауне и тяжкие телесные повреждения на Кингс-роуд. Одно из дел, только что обновленное, – ДТП на Колдин-лейн, столкновение автомобиля с мотоциклом. Инцидент зафиксирован в 8:32, последнее обновление – запрошен полицейский вертолет с парамедиком на борту.

«Нехорошо», – слегка вздрогнув, подумал Рой.

Мотоциклы ему нравились. В юности, когда он только поступил в полицию и встречался с Сэнди, у него был байк. Но с тех пор он не садился на мотоцикл. Его бывший коллега Дэйв Гейлор после выхода в отставку купил крутой черный «харли» с красными колесами, и теперь, получив служебную машину после повышения, Грейс подумывал сменить свою разбитую в погоне «альфу-ромео» на мотоцикл, как только страховые крысы наконец расщедрятся. Вернее, если расщедрятся. Но при одном упоминании об этом Клио впадала в ярость, хотя сама порой лихачила за рулем.

Клио, старший специалист по анатомической патологии – так теперь в политкорректной манере, пронизавшей все аспекты полицейской жизни, именовали главного патологоанатома, и Рой люто ненавидел этот новояз, – работавшая в морге Брайтон-энд-Хова, каждый раз заводила в ответ монолог о смертельных травмах, которые регулярно наблюдала у несчастных мотоциклистов, доставляемых к ней по ночам. Действительно, он знал, что в медицинских кругах, особенно среди травматологов с их черным юмором, байкеров прозвали «донорами на колесах».

Этим и объяснялась стопка автомобильных журналов с тест-драйвами и каталогами подержанных машин, но без единого мотоцикла, ютящаяся на жалких островках свободного места на его чудовищно захламленном столе.

В дополнение ко всем документам, связанным с новой должностью, и куче материалов по предстоящим процессам из отдела судебных разбирательств, после внезапного ухода коллеги к Грейсу вернулись все дела об убийствах, не раскрытых полицией Суссекса. Часть из них хранилась в зеленых пластиковых контейнерах, занимая почти все свободное пространство на полу, если не считать его стол, маленький круглый стол и четыре стула для совещаний, а также черную кожаную сумку с защитной одеждой и всем необходимым на месте преступления.

Его работа над нераскрытыми делами продвигалась мучительно медленно отчасти потому, что ни у него, ни у кого-либо еще в штаб-квартире уголовного розыска не хватало на них времени, а отчасти потому, что в превентивном порядке по ним уже практически ничего больше сделать нельзя. Полиции приходилось ждать достижений в области криминалистики, например новых методов анализа ДНК, которые выведут на подозреваемого, или изменения отношений в семьях, например жена, когда-то лгавшая ради защиты мужа, затаит на него обиду и сдаст. Однако ситуация скоро должна была измениться, поскольку под его началом утвердили новую команду для пересмотра всех нераскрытых дел.

Грейс тяжело переживал из-за нераскрытых убийств. Зеленые контейнеры постоянно напоминали ему, что он последний шанс на торжество справедливости для жертв и последняя надежда для семей обрести душевное спокойствие.

Содержимое папок он знал наизусть. Среди них дело ветеринара-гея Ричарда Вентнора, забитого насмерть в собственной клинике двенадцать лет назад. Самое старое нераскрытое дело, которое тронуло его до глубины души, касалось Томми Лайтла. Двадцать семь лет назад в февральский день одиннадцатилетний Томми вышел из школы и пешком отправился домой. С тех пор его никто не видел.

Рой вновь взглянул на папки из отдела судебных разбирательств. Бюрократия, требуемая системой, граничила с абсурдом. Сделав глоток воды, он задумался, за что взяться сначала, но вместо этого решил проверить список рождественских подарков и остановился на первом же пункте – на просьбе родителей его девятилетней крестницы Джей Сомерс. Они знали, что он любит дарить ей вещи, заставляющие считать его крутым, а не скучным дедом. В этом году они намекнули на черные угги из замши, третий размер.

Где вообще покупают угги?

Один человек точно знал ответ. Его взгляд упал на зеленый контейнер – четвертый в стопке справа от стола. Обувщик. Нераскрытое дело, давно не дававшее ему покоя. Несколько лет назад этот псих изнасиловал шесть женщин в Суссексе, случайно убив одну из них, вероятно в панике, как заключили следователи. Потом он необъяснимым образом остановился. Возможно, последняя жертва отчаянно сопротивлялась и частично сорвала маску, позволив создать фоторобот, и это его спугнуло. Или он уже умер. Или уехал.

Три года назад в Йоркшире арестовали сорокадевятилетнего бизнесмена, который в середине 1980-х совершил серию изнасилований, забирая обувь каждой жертвы. Некоторое время полиция Суссекса надеялась, что он может быть их Обувщиком, но анализ ДНК исключил эту версию. К тому же методы преступников были схожи, но не идентичны. Джеймс Ллойд, йоркширец, забирал у жертв обе туфли. Суссекский маньяк брал только одну – всегда с левой ноги – вместе с трусиками. Конечно, жертв могло быть больше шести. Одна из проблем в поимке насильников – стыд, мешающий жертвам заявлять в полицию.

Из всех преступников Грейс больше всего ненавидел педофилов и насильников. Эти люди навсегда ломали жизнь своих жертв. От действий педофила или насильника невозможно полностью оправиться. Жертвы могли пытаться собрать себя заново, но забыть произошедшее – никогда.

Он пришел в полицию не только потому, что отец был полицейским, но и из искреннего желания сделать мир хоть чуть-чуть лучше. В последние годы, вдохновленный технологическими достижениями, он поставил себе главную цель – добиться, чтобы каждый подонок, чьи дела пылятся в этих контейнерах, когда-нибудь предстал перед судом. Каждый, черт побери! И на вершине его списка сейчас стоял тот самый отвратительный Обувщик.

Когда-нибудь.

Когда-нибудь Обувщик пожалеет, что родился на свет.