Читать книгу "Умереть завтра"

11

Симона научилась вдыхать пары «Ауролака» из полиэтиленового пакета. Маленькой бутылочки растворителя краски, которую она легко могла украсть в магазинах, хватало на несколько дней. Ромео научил ее и воровать растворитель, и готовить пакет – выдохнуть в него, чтобы растворитель смешался с воздухом, затем вдохнуть, снова выдохнуть в пакет и повторить.

Когда она вдыхала, голодные спазмы отступали.

Когда она вдыхала, жизнь в ее доме становилась терпимой. В доме, где она жила столько, сколько помнила или, точнее, хотела помнить. В доме, куда она пробиралась через щель в разбитом бетонном покрытии, спускалась по металлической лестнице под оживленной грунтовой дорогой в подземную полость, выдолбленную для обслуживания отопительной трубы. Труба диаметром тринадцать футов была частью общей сети центрального отопления, которая обогревала бóльшую часть городских зданий. Зимой здесь было сухо и тепло, но весной, пока отопление не отключали, стояла невыносимая жара.

В крошечном углу этого пространства, в узкой нише между трубой и стеной, она обустроила свое жилище. Его границы отмечало старое одеяло, найденное на свалке, и Гогу, который был с ней столько, сколько она себя помнила. Гогу – бесформенный клочок облезлого бежевого искусственного меха, с которым она спала, прижимая к лицу, каждую ночь. Кроме одежды и Гогу, других вещей у нее не было.

Постоянно здесь жили пятеро, а с младенцем – шестеро. Иногда приходили другие, ненадолго, потом двигались дальше. Пространство освещали свечи, а музыка играла круглосуточно, пока хватало батареек. Западная поп-музыка, которая иногда радовала Симону, а иногда сводила с ума, поскольку всегда гремела и почти не выключалась. Они постоянно спорили из-за этого, но музыка не умолкала. Сейчас пела Бейонсе. Симоне она нравилась. Нравилось, как певица выглядит. Когда-нибудь, мечтала Симона, она будет выглядеть, как Бейонсе, петь, как Бейонсе, и жить в настоящем доме.

Ромео говорил, что она красивая и однажды станет богатой и знаменитой.

Ребенок снова заплакал и, судя по запаху, обкакался. Антонио, восьмимесячный сын Валерии. С их общей помощью Валерии удавалось скрывать его от властей, которые обязательно отобрали бы у нее сына.

Когда-то красивая, Валерия была старше остальных, но в двадцать восемь лет ее лицо, изможденное и покрытое глубокими морщинами от такой жизни, напоминало лицо старухи. У нее были длинные прямые каштановые волосы и глаза, некогда страстные, а теперь потухшие. Она носила яркую одежду: изумрудный дутый пуховик поверх рваного бирюзово-желто-розового спортивного костюма и красные пластиковые сандалии – все это, как и большинство их вещей, было из мусорных баков в богатых районах города или взято в центрах бесплатной раздачи вещей.

Валерия укачивала младенца, завернутого в старую замшевую куртку на меху. Проклятый рев ребенка перекрывал даже игравшую музыку. Симона знала, что ребенок плачет от голода. Они все голодали почти постоянно. Ели то, что удавалось украсть или купить на деньги, выпрошенные у прохожих, вырученные от продажи старых газет, вытащенные у туристов из сумочек и кошельков, полученные за мобильные телефоны и фотоаппараты, тоже украденные.

Ромео, с большими голубыми глазами-блюдцами, милым невинным лицом, короткими черными волосами, зачесанными вперед, и усохшей рукой, был быстрым как черт. Он не знал, сколько ему лет. Может, четырнадцать. Может, тринадцать. Симона тоже не знала своего возраста. Те изменения, о которых говорила Валерия, еще не начались. Поэтому Симона считала, что ей двенадцать или тринадцать.

Ей было все равно. Она лишь хотела, чтобы эти люди, ее семья, были довольны ею. И они были довольны каждый раз, когда она и Ромео возвращались с едой, деньгами или, лучше всего, и с тем и с другим. А еще – иногда – с батарейками. Возвращались в зловонные запахи серы, сухой пыли, немытых тел и детских испражнений – запахи, которые она знала лучше всего на свете.

Где-то в туманных обрывках прошлого ей вспоминались колокольчики. Колокольчики, висящие на пальто или куртке высокого мужчины с толстой палкой. Она должна была подобраться к нему и вытащить кошелек так, чтобы колокольчики не зазвенели. Если звенел хотя бы один, он бил ее палкой по спине. Не раз, а пять, иногда десять, иногда она сбивалась со счета. Обычно она теряла сознание, прежде чем он заканчивал.

Зато она стала ловкой. Они с Ромео составляли отличную команду. Она, Ромео и собака. Коричневая собака, которая стала им другом и жила под сломанным забором на улице над их убежищем. Симона в синей безрукавке-пуховике, рваном разноцветном спортивном костюме, в шерстяной шапке и кроссовках, Ромео в толстовке с капюшоном, джинсах и тоже в кроссовках и собака, которую они назвали Артуром.

Ромео объяснил, что лучшие туристы – это пожилые пары. Они подходили к ним втроем: она, Ромео и собака на веревке. Ромео протягивал усохшую руку. Если туристы с отвращением морщились и прогоняли их, то к тому времени, как они уходили, бумажник мужчины уже лежал в кармане ее безрукавки. Если мужчина копался в карманах в поисках мелочи, то Ромео с благодарностью брал монеты, а она успевала вытащить кошелек из женской сумочки и убрать в свой карман. А если люди сидели в кафе, то они могли просто схватить со стола телефон или фотоаппарат и убежать.

Музыка сменилась. Теперь пела Рианна.

Симона любила Рианну.

Ребенок замолчал.

День выдался плохим. Никаких туристов. Никаких денег. Лишь крохи хлеба на всех.

Симона обхватила губами отверстие полиэтиленового пакета, выдохнула, затем вдохнула. Глубоко.

Облегчение. Оно приходило всегда.

Но надежда – никогда.

12

Без пятнадцати шесть вечера. Уже в третий раз за день Линн сидела в приемной врача – на этот раз гастроэнтеролога. Эркерное окно выходило на тихую улицу Хова. Снаружи было темно, горели фонари. Внутри ее тоже царила тьма. Тьма, холод и страх. Унылая комната с потрепанной мебелью, похожей на ту, что стоит у доктора Хантера, и с тусклым светом лишь усугубляла ее мрачное настроение. Из наушников Кейтлин доносились приглушенные звуки музыки.

Внезапно Кейтлин вскочила и начала хаотично расхаживать по комнате, будто пьяная, яростно царапая руки. Линн, проведшая с ней весь день, знала, что та ничего не пила. Это был симптом болезни.

– Садись, дорогая, – встревоженно попросила она.

– Я немного устала. Нам и правда нужно ждать?

– Сегодня очень важно попасть к специалисту.

– Слушай, ну… я ведь тоже важна, да? – Кейтлин криво усмехнулась.

Линн улыбнулась в ответ:

– Ты самое важное, что есть у меня в мире. Как ты себя чувствуешь, не считая усталости?

Кейтлин замолчала, уставившись на журнал «Суссекс лайф», лежавший на журнальном столике. Сделав глубокий вдох, она прошептала:

– Мне страшно, мама.

Линн обняла Кейтлин, и, к ее удивлению, та не отстранилась, а крепко прижалась к матери, изо всех сил стиснув руку.

За последний год Кейтлин вытянулась на несколько дюймов, и Линн все еще не привыкла смотреть на нее снизу вверх. Дочь унаследовала высокий рост отца, и сегодня ее худое, угловатое тело еще больше, чем обычно, напоминало гибкую куклу, хотя и очень красивую.

Она была одета в своем обычном небрежном стиле: поношенный серо-рыжий вязаный топ поверх футболки, ожерелье из мелких камней на тонком кожаном шнурке, рваные джинсы и старые незашнурованные кроссовки. Из-за холода, а возможно, чтобы скрыть живот, вздутый, как у беременной, Кейтлин надела дафлкот из верблюжьей шерсти с капюшоном, который выглядел так, словно его купили в благотворительном магазине.

Короткие иссиня-черные волосы Кейтлин торчали над повязкой с ацтекским узором, покрывавшей бóльшую часть ее головы, а пирсинг в центре подбородка, на языке и в левой брови придавал ей слегка готический вид. Скрытыми в данный момент, но специалист, несомненно, увидит их при осмотре, были кольцо в правом соске, пупочный пирсинг и кольцо в передней части влагалища, вставлять которые, как она застенчиво призналась матери в один из редких моментов их близости, было довольно неловко.