Текст книги "Кровь за кровь"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krov-za-krov-170554.jpg)
Автор книги: Райан Гродин
Жанр: Историческая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 12
Феликс падал. Страх так сильно сжимал горло, что он не мог даже закричать. В таком ужасе даже попытка зажмуриться ничего бы не изменила. Всё та же темнота и падение, темнота и холодные когти ночи у его лица. Казалось, внутренности остались где-то в кабине Иммельмана IV, а не полетели вместе с ним. Сердце отказывалась подчиняться даже самым базовым законам выживания, стуча и замирая, и вновь оживая, пока он падал…
падал…
падал…
Досчитать до пятнадцати, а потом дёрнуть за шнур.
«Один… два…» – Феликс шевелил губами, но не слышал собственных слов. Из-за ветра, гудящего в ушах, и из-за многочисленных инструкций Баша. Кусочки замысловатого плана роились в голове.
Используй значок Гитлерюгенд с формы, чтобы открыть замок наручников. Потом освободи Заключённую 121358.Х. На стене кабины будет красный рычаг. Привлеки внимание девчонки к нему, но не слишком быстро. Вам нужно прыгнуть как можно ближе к четырнадцатичасовой отметке. У тебя есть часы?
Многое из того, что произошло за последние несколько часов, было подстроено заранее. От выбранного для Иммельмана IV воздушного пути до их размещения в личной кабине фюрера и спуска на подходящую для прыжка высоту. Всё это было частью плана штандартенфюрера – освобождение крысы из ловушки.
Но страх Феликса был настоящим. Он думал, что ради семьи готов на всё. Но теперь знал – постыдно, несомненно, – что сам он не решился бы на прыжок. Если бы девушка не подтолкнула его, Феликс был бы ещё в «Кондоре», на пути к Германии, новым сломанным пальцам и страшной судьбе семьи Вольф. Без могил.
Но девчонка подтащила Феликса к краю, посмотрела прямо в глаза и толкнула.
Ради Адель! Вот что сказала ему девушка, даже не представляя, как ужасно верны её слова. Какое благословение и проклятие таилось в одном толчке. Вольфы спасены, но будет много крови. Кровь за кровь. Кровь за отмщение. Мир потонет в ней.
Благословение, проклятие, благословение, проклятие.
А он всё падал…
падал…
падал…
Досчитать до пятнадцати. Конечно, эти секунду уже прошли! Феликс потянул за шнур. Парашют раскрылся, тонкая ткань взвилась в ночь. Ремни врезались в плечи Феликса. Мир встал на место.
Луна висела высоко над головой, ярко сияя, словно Адамова голова на фуражке Баша. Всё вокруг было серебристым и тёмным. Далеко внизу виднелись остроконечные кроны пышных сосен. Странно… разве здесь должно было быть столько деревьев?
Нет, нет, нет, нет… НЕТ!
В самолёте, открыв часы, Феликс обнаружил, что стрелки встали. Время замерло, и он понятия не имел, когда оно остановилось. Пять часов назад? Восемь? Три? Они летели уже так долго.
Именно в этот момент Иммельман IV начал снижать высоту. В этот момент Феликс испугался, что всего через несколько минут они приземлятся в Германии. Четырнадцать часов были на исходе. Сейчас или никогда!
Но Германии – её сверкающих памятников и грозного изгиба крыши Зала Народа – нигде не было видно. Земля была безмолвна, не освещена; насыщенно-темная дикая земля, раскинувшаяся на многие километры. Ни ферм, ни городов в поле зрения. Только деревья, деревья, деревья.
Они прыгнули слишком рано.
В отдалении, справа и слева, Феликс заметил парашюты других беглецов. Жизни Луки и девушки висели на волоске, лишь несколько сантиметров ткани отделяло их от падения, удара, смерти.
Это напомнило Феликсу, что и сам он всё ещё падал. Спускался туда, где не ступала нога человека.
Что будет, когда он достигнет земли?
Интерлюдия
Три портрета
16 мая 1952 года
ДО
Пустота давила на Вольфов, когда они собрались вокруг телевизора. Она проникла во все уголки гостиной – высушила полевые цветы в вазе на кофейном столике, покрыла тусклыми тёмными пятнами посеребрённые картинные рамы. Повсюду, куда бы Феликс ни посмотрел, чувствовалось отсутствие, но особенно ему не давал покоя стул. В его продавленных горчичных объятиях Мартин любил читать. Сколько вечеров брат провёл на этом стуле, листая сокращённую версию «Моей борьбы» и пытаясь притвориться, будто понимает её?
Теперь он стал святыней. Опустевшей по причинам, о которых никто из Вольфов не говорил. Шерстяной плед, брошенный Мартином утром в двенадцатый день рождения близнецов, оставался нетронут. Два года пыли, копящейся на крепкой пряже.
В доме Вольфов теперь было много пыли. Пыльные сугробы собирались на полках, оседали на страницах неоткрытых книг. Мать Феликса этого словно не замечала. Впрочем, она и не присматривалась. Большую часть времени мама проводила в полумраке спальни. Редким утром она выбиралась из кровати.
Сегодня было именно такое утро. Феликса и Адель освободили от школы, чтобы они могли посмотреть Ново-Германский митинг. (Возможность послушать речь фюрера, как объяснил директор, гораздо важнее занятий. Она способствует национальному единству и поднимает боевой дух). Адель хотела потратить свободное время на тренировки, улизнуть на гоночный трек, но Феликс решил, что Вольфам не помешает немного единства и боевого духа, и убедил сестру послушать речь. Ещё он уговорил родителей присоединиться, посмотреть трансляцию как настоящая семья.
Но даже когда они собрались вместе, ничто не стало как прежде. Родители сидели на диване, между ними – подушка. Взгляд матери был прикован к телевизору: стекло к стеклу. Кожа отца хранила следы многих лет работы с машинным маслом – на костяшках пальцев, под ногтями. Адель сидела на ковре с хмурым выражением лица, говорящим, что сейчас она хотела бы быть совсем не здесь. Только не здесь.
Феликс не мог её винить.
Он совершенно не представлял, куда сесть. Стул Мартина был под запретом, подушка между родителями источала такую же ауру неприкосновенности. В конце концов, он сел на ковёр позади сестры, напротив дивана.
Никто не разговаривал, они молча смотрели на экран телевизора. Фюрера ещё не было. Играл оркестр; камеры постоянно переключались с музыкантов на собравшуюся толпу. За окнами дома Вольфов стояло дождливое франкфуртское утро, но небо Германии в линзах камер «Рейхссендера» было безоблачным. Ряды участников митинга пели партийные гимны, лица их освещали рвение и лучи солнца.
Мама принялась двигать ногой в такт музыке, постукивая Феликса по спине. Она мурлыкала, намечая мотив песни. Папа запел. Он знал слова наизусть. Его хриплый голос разносился сквозь пыль, дополняя мелодию жены. Даже Адель присоединилась к ним через пару строф.
Феликсу не хватило выдержки просто сидеть и слушать семейный хор. Он открыл рот и присоединился. Песня обрела форму.
В последний раз звучит сигнал призыва,
И мы готовы битву повстречать.
Пусть знамя Гитлера повсюду будет живо.
Неволе нашей больше не бывать!
Пустота никуда не делась. Но на мгновение Феликсу удалось заставить себя забыть о сильном баритоне Мартина, который никогда больше не присоединится к их голосам. В этот момент он смотрел на экран – на новые улицы Германии и улыбающиеся лица, на духовой оркестр и знамена – и не чувствовал разделяющего их расстояния.
В ЭТО ВРЕМЯ
Лука Лёве потерялся в лесу форм и салютующих рук, выросшем на Площади Величия. Его сапоги – лишь одни из сотни сапог, топчущих камень площади. Впрочем, была здесь и другая обувь – оксфорды и броги, высокие каблуки и скромные «Мэри Джейн», – принадлежащая мириадам журналистов и мирных граждан. Многие из них были германцами (не привыкнув к новому названию столицы, они иногда оговаривались и называли себя берлинцами), другие же приехали со всех уголков Рейха. Митинг – призванный отпраздновать великую реконструкцию Германии, проведённую фюрером – проводился перед сгоревшим зданием старого Рейхстага. Народа на Площади Величия собралось невероятно много: целые тысячи. И все они жаждали увидеть выступление самого Адольфа Гитлера.
Лука не хотел быть здесь, но выбора ему никто не давал. Каждое публичное выступление фюрера посещают несколько избранных ребят из Гитлерюгенд. Они всегда стоят в ряд – в накрахмаленных формах, до ужаса одинаковые, – золотая жила для пропагандистских фильмов Геббельса.
За три часа до начала один из организаторов митинга показал парням их места, расставил правильно. Выстроив их в ровную линию, повернув их лица в сторону камер «Рейхссендера» и приказав «не отводить глаз от фюрера».
Но фюрера на сцене не было. Под развевающимися знаменами со свастикой духовой оркестр играл песню Хорста Весселя[8]8
Политическая песня, которая являлась официальным гимном Национал-социалистической немецкой рабочей партии.
[Закрыть], и некто по имени Альберт Шпеер пространно рассказывал о грандиозности и символизме недавно построенного Дома Народа. (Купол безобразного строения был таким высоким, что статуя на вершине – орёл, сжимающий в когтях земной шар – почти касалась полуденного солнца).
У Луки заболела шея. Ноги покалывало от онемения. Другим парням, должно быть, было столь же неудобно, но никто не решался сломать строй.
Когда Адольф Гитлер наконец-то вышел на сцену, раздалось громогласное ура. Ура Гитлеру. Ура победе. Это Ура звенело по всей Площади Величия; его мощь гулом отдавалась в барабанных перепонках Луки, заставляя парня морщиться.
В конце концов, приветственные крики затихли. Адольф Гитлер говорил о коммунистах и арийцах, о сплочении целых империй и их уничтожении. Фюрер едва начал свою речь, обещающую быть долгой, с летящей во все стороны слюной и ударами кулака о стойку оратора, но Лука его уже не слушал. Его смущали не только крики Гитлера, но реакция толпы во время запланированных пауз, её вопли – все так желали, чтобы этот мужчина их услышал, жаждали поймать слова Гитлера и сделать их своими.
Лука не хотел участвовать в этом, хоть и знал, если кто-нибудь увидит, что он не салютует вместе со всеми, последствия будут ужасными. В одной из пауз монолога он вдруг осознал, что может просто поднимать руку и двигать губами, ничего не крича. Никто не заметит разницы… Парни рядом с ним были слишком увлечены собственными воплями Ура, а камеры не могли уловить отсутствие голоса Луки среди общего хора.
Никто не слышал его молчание.
Пауза закончилась. Речь Гитлера текла над жадно слушающей толпой. Мысли Луки уплывали к тренировке Гонки Оси, которую он пропускал из-за этого митинга, когда что-то – нет, кто-то – привлекло его внимание. Мужчина был одет в форму. Коричневая рубаха и сапоги, такие же, как у Луки и сотен пришедших на митинг. Волосы его, почти полностью закрытые фуражкой, были странного жёлтого цвета. Он ничем не выделялся из толпы, кроме одного очень простого факта: этот мужчина двигался.
Остальные коричневорубашечники стояли прямо, устремив взгляды на фюрера, как им и приказывали. Лука же не мог оторвать глаз от мужчины, медленно продвигающегося вперёд, минующего ряд за рядом, осторожно, едва различимо.
Никто больше его не замечал.
Речь фюрера достигла высшей точки безумия: лицо красное, усы дрожат.
«Мы оставили руины старого Берлина позади, встретили с распростёртыми объятиями монументальное великолепие Германии. Строений грандиозней не бывало в истории! Зал Народа станет храмом, к которому обратятся глаза всего мира! Величайшее доказательство продвижения арийской расы!»
Мужчина в форме тоже «продвигался», пробираясь всё ближе к сцене. Оставалось всего два ряда, и другие Гитлерюгенд тоже начали его замечать. Вместе со всеми Лука увидел, как мужчина снял фуражку. В считанные секунды показались тёмные корни его волос, а потом внимание привлекло нечто более шокирующее – револьвер, спрятанный в фуражке.
Лука ждал, когда мужчина что-нибудь крикнет, но он не обронил ни слова. Лишь поднял пистолет и позволил пулям всё сказать за него.
Раз.
Два.
Три.
Три выстрела. Намного сильнее, намного оглушительней, чем крики ура. Каждый выстрел достиг цели, груди Адольфа Гитлера.
Фюрер подавился словами и собственной кровью, обрушиваясь на пол – куда именно, стоящий вплотную к сцене Лука увидеть не мог. Взгляд его метнулся к стрелявшему. В глазах мужчины пылал огонь. Он не пытался сбежать. Своей неподвижностью стрелявший словно бы заставил двигаться всех остальных. Ни единая душа в тени Зала Народа не стояла на месте. Коричневорубашечники оглядывались по сторонам. Чёрные пятна униформ СС со взведёнными Люгерами прорывались к подножию сцены.
Пламя в глазах мужчины полыхало. Сильное, как пожар. Он снова поднял пистолет, поднёс его к своей голове.
Прозвучал четвёртый выстрел.
Площадь Величия терзали крики живых. Паника, страх, агония, волнение, слишком много волнения. Парни, которые столько часов смиренно стояли рядом с Лукой, сейчас кинулись кто куда, поддавшись стадному чувству и панике, грозя затоптать друг друга подбитыми металлом сапогами. Лука стоял на месте, подошвы прилипли к камням Площади Величия. Рот распахнулся, но крика не последовало.
С ним осталась только тишина.
ПОСЛЕ
Яэль видела всё иначе.
Хлоп. Хлоп. Хлоп.
Она сидела перед телевизором Хенрики, грызла кончик карандаша и, забыв о высшей математике, смотрела, как Аарон-Клаус – друг, выживший; тот, кто ерошил Яэль волосы, подшучивал над ней, называя слишком умной, и помогал притворяться, будто она, обычная девчонка – делает невообразимое.
Хлоп.
Карандаш Яэль треснул при звуке четвёртого выстрела. Лунно-серый графит окутал язык. Вкус едкий, словно пепел.
Нет. Не он. Не надо ещё и его.
Она знала, что это случится. Смерть приходила всегда. А Аарон-Клаус жаждал встречи с ней – стоять лицом к лицу с фюрером, с револьвером в руке. Неужели только вчера они говорили о том, что нужно шагнуть вперёд, убить ублюдка, изменить мир?
Митинг развалился, как карандаш Яэль: крики, солдаты СС, мирные граждане, коричневорубашечники – всё слилось в одно. Канал «Рейхссендера» потонул в хаосе, затуманился помехами.
Хенрика вошла в кабинет, поморщившись при виде экрана: «Что не так? Он сломался?»
Светлая кудряшка упала женщине на лоб, когда она наклонилась к телевизору, поворачивая ручку питания. От помех к тишине.
– Аарон-Клаус, – сейчас, когда Яэль произнесла это имя, оно прозвучало совсем иначе. Словно все его буквы были окаймлены свинцом. Такое ощущение вызывали все ушедшие имена, каждый раз, когда Яэль позволяла себе думать о них: бабушка, мама, Мириам. Тяжелые, тяжелейшие. У всех один вес – вес потери.
– Клаус, – поправила Хенрика. – Никто не должен слышать его настоящего имени. Его могут арестовать и вызвать на допрос.
Яэль уставилась на пустое стекло экрана телевизора. Сейчас в нём отражалась она сама: хрупкая девочка-подросток, светлые хвостики, глаза цвета лишайника – лицо, которое Яэль выбрала для себя так давно, когда Аарон-Клаус нашёл её у реки. С тех пор она ни разу его не изменила.
Но оно казалось чужим. Оно и было чужим (большую часть черт она украла с плаката, призывающего вступить в Союз немецких девушек). Яэль смотрела, как странная девушка в телевизоре открывает рот и говорит:
– Только что Аарон-Клаус выстрелил в фюрера. Только что Аарон-Клаус застрелился.
Нереальные слова. Истина в худшем её проявлении.
* * *
Яэль встала на колени посреди бетонной коробки кабинета. Экран телевизора по-прежнему был тёмным, мёртвым. У её колен была свеча, в руках – спичка, а в сердце – воспоминания.
Ты никогда не должна забывать мёртвых.
Так наказала ей Мириам после смерти матери. Старшая девочка вытянула несколько соломинок из матраса и переплела их, сделав мемориальную свечу. Без воска и без фитиля, но это было неважно. Им всё равно нечем было её зажечь.
На этот раз огонь найти удалось. Яэль провела спичкой по полу – красный реактив на её конце затрепетал, оживая. Оживая, оживая… что-то могло быть живым и гореть. Жар пламени танцевал на кончиках пальцев, когда Яэль подносила его к фитилю. Он поймал огонь. Удержал.
Религия – одна из множества вещей, что ей пришлось оставить в лагере. Мамина молитва об излечении, свеча Мириам, призрачные воспоминания о пасхе… лишь эти кусочки веры своего народа Яэль могла вспомнить. Она даже не знала слов каддиш, заупокойной молитвы. Аарон-Клаус, наверное, их знал. Он был единственным известным Яэль человеком, у которого были похожие числа, похожая кровь. Который мог знать, как попрощаться с самим собой…
Но как зажечь мемориальную свечу, Яэль знала. Она села, скрестив ноги, и смотрела, как пламя танцует в темноте. Маленький и простой огонёк, но он кое-что изменил.
ОН кое-что изменил.
Только эта мысль помогала Яэль чувствовать реальность. Среди слёз Хенрики и проклятий Райнигера. В непростительной тишине телевизора. Аарона-Клауса больше нет, но его смерть была значимой. Он сдержал своё обещание Яэль: шагнул вперёд, изменил всё, убил ублюдка.
И ради этого… ради этого нужно не сдаваться.
Разве нет?
Яэль прижала колени к груди и, пока неотрывно смотрела на пламя, пока слёзы на глазах размывали его огонь, она ответила себе «да».
Так должно быть.
* * *
Вопрос: Как долго может гореть свеча?
Ответ: Пока от неё ничего не останется.
Свеча Аарона-Клауса горела двадцать шесть часов. Пламя уже умирало – сжалось до болезненной голубой каёмки, – когда в штаб-квартиру ворвался Райнигер. Лидер Сопротивления с такой силой захлопнул дверь, что вызвал порыв ветра. Он пронёсся по подвалу пивной, облизывая края сложенных в стопки папок.
Огонёк свечи потух. Поднялся дым, призрачными щупальцами потянувшись к бумажным самолётикам, которые они с Аароном-Клаусом сделали вместе. Но видела это только Яэль. Все остальные – Хенрика и другие германские боевики – смотрели на генерала национал-социалистов, задержав дыхание, ожидая вердикта.
– Он жив, – сказал Райнигер. – Ублюдок выжил.
Никто не проронил ни слова. Яэль не отрывала глаз от дыма, следя, как он поднимается. Растворяется, пока не осталось даже лёгкой дымки. Она знала, что Райнигер говорит не об Аароне-Клаусе.
Когда новость о том, что фюрер жив, достигла общественности, телевидение тоже вернулось к жизни. Экранные пиксели мерцали ярче, чем обычно. Адольф Гитлер – «Рейхссендер» назвали это чудом – смог выжить после трёх пуль, выпущенных Аароном-Клаусом ему в грудь. Сорок девятое покушение на убийство.
Вопрос: Сколько раз один фюрер может выжить?
Вопрос: Сколько раз один недоубийца может умереть?
Ответ: Столько раз, сколько «Рейхссендер» решит повторить эту сцену.
Они показывали эти кадры снова и снова, и снова, и снова. Все четыре выстрела.
Мгновение увековечили.
Очередная смерть оказалась напрасной.
Часть II
Дикая земля
Глава 13
Ходьба пешком никогда не была любимым способом передвижения Луки Лёве. Медленно, с плохим соотношением затраченной энергии и фактически покрытого расстояния. Его мотоциклетные ботинки начали впиваться в пятки при каждом шаге. Лука был почти уверен, что если снимет их, то найдёт на ногах волдыри размером с Везувий, и с его же «взрывоопасностью».
Но шанса снять ботинки у него не было. Приземлился Лука не особо грациозно, в переплетение сосновых веток. Ему потребовалось в лучшем случае полчаса, чтобы избавиться от ремней парашюта и добраться до земли, не переломав ноги. К тому времени Яэль его уже искала. Это было похоже на игру в жмурки: темнота, крик, темнота, крик – и так до тех пор, пока фройляйн не вывалилась из леса с бледно-зелёным Феликсом на буксире.
– Идём, – сказала она, крепко сжимая свой вновь сложенный парашют. – Нельзя медлить, вдруг наше приземление кто-то заметил.
В возможности оказаться замеченным Лука начинал сомневаться. В этих местах не было ни единого признака существования других людей, не говоря о цивилизации. Они уже много часов брели по талым остаткам зимних сугробов, мимо сосновых стволов, пихтовых, рябиновых… бесконечных рядов деревьев.
По крайней мере, казалось, Яэль знает, куда идёт. После бального зала внешность она не изменяла – волосы всё такие же белые, глаза ядовито-голубые, – быстрые движения делали её ещё больше похожей на ртуть. Одновременно струящейся и смертоносной. Она вела их на юго-восток, в сторону тяжёлых рассветных облаков. Несколько раз они останавливались у ледяных ручьёв ради долгих, жгучих глотков воды. Яэль отломала пару ветвей у ближайшей сосны, ощипала с них иглы, словно перья с птицы, и вручила парням.
– Пожуйте, – сказала она. – Это поможет перетерпеть голод, пока не найдём место для привала.
Лука закинул сосновые иголки в рот: «Вкус как у Рождества».
Они всё шли и шли, а утро уже превратилось в день. Они перебирались с холмов на холмы, пока Луку не стало мутить не только от деревьев, но и от скользкой ледяной корки под ногами. Волдыри надувались под ботинками, пока один не лопнул, пропитывая ткань носка. Ключицу нещадно жгло – будто невидимый штандартенфюрер шёл рядом и бесконечно прижимал к коже сигарету.
Лука сейчас многое бы отдал за хорошую затяжку. Он был слишком шокирован, чтобы воспользоваться возможностью и насладиться сигаретой, которую впихнул ему Баш. Она вывалилась у него изо рта в считанные секунды – стремительно улетающий пепел и крошечное обуглившееся пятно на полу бального зала, которое штурмманн СС сразу же затоптал. Какая потеря…
К слову о желаниях: Лука не отказался бы и от своего Цюндаппа. Не то чтобы мотоцикл здесь особо пригодился. Где бы это здесь ни было…
– Кто-нибудь знает, где мы находимся? – спросил он.
Феликс пожал плечами. После прыжка с самолёта он не проронил ни слова. Парень уверенно шёл вперёд, хотя последний час Лука стал замечать, что шаг его замедляется.
Яэль посмотрела на них через плечо. Нос её определённо был в очень плохом состоянии; толстая красная линия на сломанной переносице точно соответствовала порезу от кольца на скуле. Остальная часть лица превратилась в отёкший кровавый синяк.
– Где-то на территории Московии, – ответила Яэль.
Территория Московии. Бывшие советские земли. Не удивительно, что здесь так чертовски холодно. Отец Луки много послевоенных лет рассказывал об этих местах – о морозных ночах в окопах и застывающем в баках горючем.
– Мы где-то посреди тайги, – продолжала Яэль, не прекращая путь, – судя по типу лесов и животным, их населяющим, держу пари, мы недалеко от Урала.
– От Урала? – лицо Феликса обострилось. – Но… мы же в нескольких днях езды до Германии.
– Пешком и того дольше.
– Разве не хорошо оказаться в нескольких днях пути от людей, которые хотят открутить нам головы? – поинтересовался Лука.
Но механик вновь погрузился в угрюмую тишину. Одеяло из самолёта распахнулось за его спиной подобно плащу, когда Феликс запнулся о корень. Он взмахнул здоровой рукой, пытаясь удержать равновесие. Правая ладонь была спрятана от чужих глаз, засунута под запятнанную кровью рубашку.
– Здесь нам гораздо лучше, – сообщил ему Лука. – Территории Московии. Бесконечные земли съедобных сосен и… каких там животных ты здесь заметила, фройляйн?
– Чуть раньше я увидела соболя. А вот это, – она кивнула на ближайший клочок снега, он был серым от грязи, придавленным в некоторых местах, – волчьи следы.
– ВОЛЧЬИ?
– Мы в лесу, – напомнила Яэль.
– И явно попахиваем, словно проклятая мясная лавка. – Лука окинул взглядом побитое лицо фройляйн, окровавленную рубашку Вольфа. Может, здесь им и не лучше… – Да мы просто ходячий деликатес.
Яэль шагнула прямо на снежный островок, её узкие следы придавили отпечатки волчьих лап: «Они, скорее всего, слишком боятся людей, чтобы показаться».
– А если нет? – спросил Лука.
– Нужно не прекращать двигаться. Найти хорошее место для привала до темноты, – заметила она.
И они продолжили идти. Пейзаж особо не менялся. Деревья, деревья, снег, волчьи следы (теперь, когда Яэль показала отпечатки лап, Лука видел их повсюду), деревья, деревья, замёрзший ручей, деревья… И, наконец, дорога! Когда Лука только её заметил, то решил, что это галлюцинации. Тропинка выглядела одичало, с грязными застывшими лужами и голыми ветками давно почивших сорняков. Но Яэль тоже её заметила. Девушка опустилась коленями в грязь, изучая путь.
– Она должна куда-то вести. – Лука встал у Яэль за спиной. (Но не слишком близко. Он видел рефлексы девушки в действии и искренне желал, чтобы солнечное сплетение/нос/его пах так и оставались нетронутыми). – Ведь так?
– Этого я и боюсь. – Яэль нахмурилась. – Мы снова на территории Рейха. Здесь стоит бояться не только волков.
Точно. Лука задумался: интересно, а плакаты с надписью «РАЗЫСКИВАЮТСЯ» уже успели напечатать? Наверное, они взяли фотографию Феликса из досье в Гонке Оси. Портрет Луки можно было взять со старых плакатов времён победы в гонке 1953 года, только замазать лозунг «Слава Победе!». Вместо фотографии Яэль он представил большой знак вопроса.
Они ходячий деликатес, головы, за которые назначена награда.
– Слушай, как бы мне ни нравились сосновые иглы, нам нужно найти нормальную еду, – сказал Лука. – Еду, лекарства, место для сна, и не попасться на обед волкам. Пойти по тропинке – неплохой шанс найти всё это.
Яэль кивнула, но хмуриться не перестала. Это выражение казалось поистине зловещим на её окровавленном лице: «Мы пойдём вдоль дороги. Не по ней. Если столкнёмся с кем-либо, мы даже сбежать не сможем, не то что дать отпор».
Ещё несколько часов они брели в тишине, слишком уставшие, слишком измученные, чтобы говорить. Шаг Феликса становился всё медленней и медленней, оборвавшись, в итоге, резким падением. Колени на земле, лицо и грудь распластаны на покрытом ледяной коркой и волчьими следами снегу. На улице подмораживало, но по лбу Феликса тёк пот, светлые волосы прилипли к лицу.
Он упал так ровно и лежал неподвижно, что Лука испугался, как бы парень не умер прямо здесь и сейчас. Но когда Яэль кинулась к механику, тот принялся лопотать, слабо отталкиваясь от земли здоровой рукой: «Нет. Н-надо идти. Я д-должен с-спасти…»
Его голос потонул в приступе кашля.
– У него лихорадка. – Яэль перевернула Феликса на спину, вытаскивая больную ладонь парня из-под рубахи. – В ранах началось заражение.
Она была права. Даже его целые пальцы опухли и покраснели, надувшись до размеров небольших сарделек. Сейчас, когда Лука подошёл ближе, он понял, откуда исходила вонь. От неё его пустой желудок чуть не вывернуло наизнанку.
Брат Адель не сможет больше сделать ни шага, а значит, и они тоже.
– Итак, привал будет здесь. – Лука осмотрелся. Лишь мрачные сосны, окружённые густым ковром опавших иголок. Не лучший выбор места, если нужно спрятаться от ледяных ветров, блуждающих среди деревьев. И ещё хуже, если не хочешь стать закуской для волков.
Яэль бросила парашют, который несла всё это время, и принялась распиливать один из его тросов о ближайший камень.
– Я пойду поставлю пару ловушек. Посмотрим, что из еды ещё удастся найти. Оставайся здесь и присматривай за Феликсом. Попытайся раздобыть огонь. Когда я вернусь, сделаем из парашюта палатку.
Луке потребовалось в общей сложности десять минут, чтобы собрать ветки для костра, следуя смутным инструкциям из былых дней в Гитлерюгенд: сначала бумага или хворост для розжига, потом маленькие ветки, большие дрова в самом конце, не забыть оставить пространство для воздуха. Его куртка до сих пор была влажной после купания во рве (прошли почти сутки, но кожа была упряма). Пока они шли, Лука этого почти не замечал, но когда к вечеру температура начала падать, он осознал, что нужно развести костёр. Сейчас же.
Лука схватил две палки и начал тереть их друг о друга.
Кожа Феликса пошла пятнами – покраснели и побледнела. Механик дрожал под тканью парашюта и одеялами, в которые Яэль его укутала. Его губы двигались, бормоча безумное: «Прыгнули слишком рано. Нужно идти. Нужно идти дальше. Фюрер убьёт… х-всех. Н-нет, не спасены».
Нереальный, лихорадочный бред.
– Гитлер мёртв. – Лука тёр палки так быстро, как только мог. Быстрее, быстрее, пока одна не сломалась. Где-то вдалеке, за стеной деревьев, в ответ хрустнула другая ветка. Звук заставил Луку подпрыгнуть.
Может, волки пришли пораньше?
Плевать на сигареты и мотоцикл. Верните ему пистолет!
– Не мёртв! – Голос Феликса из бредового лепета стал безумным криком. – Он не убиваем! Не может! Не умрёт!
По мнению Луки, это было слишком громко и немного безумно. Феликс с тем же успехом мог заорать, призывая всех хищников в округе: «Вкусное мясо! Хватит на всех!» Победоносный как раз раздумывал, как побыстрее его заткнуть, когда Феликс внезапно сорвался на шёпот:
– Он-на виновата. Весь этот… этот план.
– О чём ты?
– Фюрер не убиваем, – Феликс попытался сесть. К удивлению Луки, у него даже получилось подняться на пару десятков сантиметров. – Ты! Ты мудак!
– Знаю, – согласился Лука. – А ты бредишь. Теперь лёг и заткнулся.
Чудесным образом он подчинился. Лука не был уверен, то ли это Феликс внезапно решил побыть сговорчивым, то ли просто потерял сознание. Какой бы ни оказалась причина, он был рад, что парень больше не кричал «Эй, волки, сюда!»
Но хруст веток становился громче. Ближе. Лука бросил попытки зажечь огонь и выхватил из заготовки для костра палку покрупней. Если лесные звери решили ими поужинать, ни за что на свете он не сдастся без боя. Лука сжимал основание сосновой ветки и наблюдал за полосой деревьев. Что-то появилось – яркие глаза, приближающиеся к парням на пугающей скорости.
Яэль.
Только заметив её среди деревьев, Лука сообразил: он и не сомневался, что она вернётся. Ему даже в голову не пришло, что фройляйн, возможно, решила бросить их в заснеженной тайге.
Ха!
Яэль сразу же метнулась к Феликсу, снимая с него парашют. Она расстелила ткань на земле и принялась перекатывать туда механика.
– Помоги его перетащить, – попросила Яэль, ухватившись за один конец парашюта и потянув его вперёд. Она соорудила носилки! Умно. Впрочем, когда Лука взялся за другой конец и Феликс исчез в складках белой ткани, парашют стал больше напоминать ему мешок для трупа.
– Перенести его куда?
Когда фройляйн обернулась к Луке, волосы её были месивом из окровавленных прядей, лицо – и того хуже. Но улыбку он увидеть не ожидал – дикую, белозубую, озаряющую всё её лицо торжеством.
– Я нашла дом.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?