Читать книгу "Гробовщик"

Гробовщик
Редъярд Киплинг

Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов

Переводчик Алексей Борисович Козлов

© Редъярд Киплинг, 2019

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2019

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2019

ISBN 978-5-0050-1029-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Когда вы говорите Табаки: «Брат! Брат мой! Когда ты позовёшь… гиен к мясу, то можешь оплакать дружбу с пузатым Шакалом!»

Таков Закон Джунглей: «Уважай стариков!»…

Это был хриплый голос… такой хриплый голос, который несомненно заставил бы тебя… задрожать от ужаса – голос, как будто что-то мягкое разодралось надвое. В нём была дрожь, карканье и скулёж!

– Уваж-жай стар-риков! О, мои р-речные бр-рательники, уваж-жайте стар-риков!

На широчайшем зеркале реки не было видно ничего, кроме небольшого островка, к которому прилипла небольшая флотилия барж под квадратными парусами с деревянными креплениями, барж, сплошь нагруженных строительным камнем. Они только что прошли под железнодорожным мостом, и медленно дрейфовали вниз по течению. Лоцманы задирали свои неуклюжие рули выше головы, чтобы избегнуть песчаной отмели, намытой позади мостовых опор, и когда они прохрдили отмели по трое в ряд, снова раздался ужасный карк:

– О бр-рамины р-реки, уваж-жайте стар-рых и немощ-щных!

Лодочник, сидевший на планшире, повернулся и поднял голову и сказал что-то, что явно не было благословением, а скорее всего было грязным ругательством, и лодки повлеклись дальше, поскрипываяснастями в надвигающихся сумерках.

Широкая индийская река, больше похожая на цепочку маленьких озер, чем на стремнину, была гладка, как стекло, и в самой середине её отражалось песчано-красное небо, а рядом, под низкими берегами виднелись пятна желтого и темно-пурпурного цвета.

В сезон дождей ручьи шумно врывались в реку, но теперь их пересохшие пасти зависли над водой.

На левом берегу, чуть ли не под железнодорожным мостом, было нищее селение – свалка глинобитных домов под соломенными крышами, и главная улица деревни, всегда полная скота, возвращающегося в свои хлева, добегала прямо к воротам у реки и заканчивалась чем-то вроде корявого кирпичного мола, где те, кто хотел умыться, могли шаг за шагом войти в воду. Деревня называлась Маггер-Гаут.

Над чечевичными и рисовыми полями и хлопчатником в низине, ежегодно затопляемым рекой, на камыши в крутой излучине, и спутанные джунгли пастбищ за неподвижным тростником быстро опускалась ночь.

Попугаи и вороны отщебетали и откричали над рекой и теперь улетели кормиться в глубине джунглей, а к молу, быстро пересекая реку, устремлялись шумные батальоны летучих лисиц, облако за облаком, и следом за ними – стаи водоплавающих птиц, свистя и горланя, выпархивали на крышу тростника. Это были гуси с бочковидными головами и иссиня-черными спинами: Тилли, Уиджер, Маллард и Шелдрейк. Они оказались совсем рядом с кроншнепами, и соседями многих уже приземлившихся фламинго.

Неуклюжий марабу по имени Адъютант замыкал процессию, летя, как на крыльях так, как будто каждый взмах крыльев был последним в его жизни.

– Уваж-жай стар-риков! Бр-рамины р-реки – уваж-жайте стар-риков!

Адъютант полуобернулся, слегка поводя крыльями, пытаясь проследить направление голоса, и приземлился неподвижно на песке у мола, чуть ниже моста.

Скоро вы увидите, какой он на самом деле негодяй.

Ему было около шести лет, и вид сзади у него был очень респектабельный, потому что сзади были видны только высокие, тонкие ноги, и выглядел он как настоящий плешивый святоша.

Впереди все было по-другому, здесь была величественная, всегда слегка наклоненная голова, и на шее у него было ни перышка, зато был ужасный мешочек из сырой морщинистой кожи под подбородком – сейф для всего, что он мог добыть кривым, как кирка, клювом. Ноги у него были длинные-предлинные, тощие-претощие, но двигал он ими с так осторожностью и с такой гордостью рассматривал, непрестанно расправляя пепельно-серые перья хвоста, что у него не было времени, оглянувшись через гладкое плечо, напрячься.

– А ну стоят-ть! Смир-рно!

Паршивый маленький Шакал, который жадно тявкал в углу заводи, блефуя, что сыт по горло, поднял вверх уши и хвост, и затрусил по мелководью к Адъютанту.

Он был самой низшей тварью из своей касты – не то, чтобы лучшие из шакалов много лучше, но этот был вообще отстоем стаи, наполовину нищебродия, наполовину преступник – пожиратель деревенских отбросов, отчаянно трусливый герой или безумно смелый трус, вечно голодный странник и редко сытый сибарит, чья хитрость и изворотливость ни разу не пошла ему на пользу.

– Фу! – сказал он, печально встряхиваясь на берегу, – Пусть красная парша-волчанка уничтожит всех собак этой мерзкой деревни! Каждая укусила меня три раза за каждую блоху на мне, и все потому, что я взглянул, заметьте, только взглянул на старый башмак в коровнике! Я, что, рождён жрать одну грязь?

Он почесал у себя под левым ухом.

– Я слышал, – сказал Адъютант голосом тупой пилы, пробирающейся через толстую доску, – я слышал, что в том башмаке был новорожденный щенок…

– Одно дело – слышать, другое – знать! – нагло заявил Шакал, нахватавшийся замшелых пословиц у мужланов, вечно куковавших вокруг деревенских костров по вечерам.

– Совершенно верно! Так вот, чтобы убедиться в этом, я позаботился об этом щенке, пока собаки тусовались в другом месте!

– Да! Они были очень заняты! – сказал Шакал. – Ну, теперь мне придётся потерпеть и не шляться какое-то время в деревню за объедками! А что, в этом башмаке, и правда, был новорождённый щенок?

– Он теперь здесь! – сказал Адъютант, щурясь поверх клюва и показывая на полный кожаный мешок, – Мелочь конечно, но теперь, когда благотворительность не в моде, такими мелочами не приходится пренебрегать!

– Ахой! В наши дни мир стал жестоким! Просто жесть! – простонал Шакал.

Затем его беспокойный взгляд уловил едва заметную рябь на воде, и он быстро продолжал:

– Жизнь тяжела для всех нас, и я не сомневаюсь, что даже наш превосходный хозяин, гордость Магер Гаута и зависть реки…

– Лжец, Льстец и Шакал – все вылупились из одного и того же яйца! – сказал Адъютант, обращаясь не весть к кому, – Сам по себе, особенно когда не ленился, он всегда был довольно хорошим лжецом…

– Да-да, зависть реки! – повторил Шакал, поднимая голову и возвысив голос. – Даже он, я в этом не сомневаюсь, находит, что с тех пор, как был построен этот дурацкий мост, еда стала более дефицитна! Но с другой стороны, хотя я ни в коем случае не сказал бы этого лично перед его благородным ликом, он такой мудрый, сильный и такой невероятно добродетельный, каким, увы, я не являюсь…

– Когда Шакал начинает утверждать он серый, значит он чернее грязи! – пробормотал Адъютант. Он не видел, что происходит за его спиной.

– Что его пища его никогда не подводит, и, следовательно…

Послышался мягкий скрежещущий звук, как будто лодка только что налетела на мель.

Шакал быстро обернулся и посмотрел на то (это всегда лучше к лицу) существо, о котором он только что говорил. Это был двадцатичетырехфутовый крокодил, заключенный во что-то похожее на клёпаный чугунный котёл, весь шипованный, усаженный зубцами и при колючем гребне на голове. Желтые концы его верхних клыков чуть нависали над его красиво очерченной нижней челюстью. Это был натуральный тупорылый разбойник и грабитель Маггер-Гаута, который будучи много старше любого мужчины в деревне, дал ей свое имя. Перед возведением железнодорожного моста это был полновластный демон брода, убийца, людоед, и местный фетиш в одном лице. Он лежал подбородком на мелководье, удерживаясь на месте едва заметной рябью мощного хвоста, но Шакал хорошо знал, что один взмах этого хвоста вынесет этого грабителя из воды на берег с силой парового двигателя.

– Какая встреча, о несравненный защитник бедных и обиженных! – залепетал Шакал, заискивая и пятясь при каждом слове, – Послышался столь приятный, нежный голос, и мы пришли сюда в надежде на приятный разговор! О, у меня столь куцая презумпция, ожидая здесь чуда, я действительно заговорил о тебе, несравненый! Я надеюсь, что ты ничего не слышал!

Теперь Шакал говорил только для того, чтобы его наконец выслушали. Лесть во все времена была лучшим способом добыть еду, и он был готов к ней в любую секунду.

Грабитель понимал, что Шакал говорил с именно этой целью, и Шакал знал, что грабитель знает, что грабитель знал, что Шакал знал, что грабитель знает, и они все были в курсе и очень довольны друг другом.

Старый зверь толкался, пыхтел и хрюкал на берегу:

– Уваж-жайте стар-риков и немощ-щных! – вопил он, и все время его маленькие злобные глазки горели, как угли, спрятанные под тяжелыми роговыми веками, запрятанными на макушке треугольной головы, когда он пихал своё раздутое бочкообразное тело между толстыми костылями ног. Потом он успокоился, и залёг, и, как ни привык Шакал к его обычному облику, он не мог не поддаться искушению начать, в сотый раз, как всегда, когда он видел его, верить что пред ним бревно, выброшенное из реки на песчаный берег, так ловко речной разбойник сымитировал это.

Он даже, кажется, приложил усилия, чтобы всё правильно рассчитать с учётом русла и скорости течения воды, и лежать именно под таким углом, под каким натуральное бревно может сесть на мель, чтобы расположиться в единственно нужном для бревна месте.

Все это было, конечно, лишь делом привычки, инстинкта, потому, что Маггер сошел на берег не ради охоты, но… так как крокодил никогда не бывает вполне сыт, а если бы Шакал… способен был бы обманутся этим подобием, он бы не дожил бы до философствований на эти сложные темы.

– Дитя мое! Я ничего не слышу! – сказал Грабитель, закрывая один глаз, – Вода залилась у меня в уши, и я очень ослаб от голода! С тех пор, как был построен этот дурацкий железнодорожный мост, мои люди в моей деревне перестали любить меня, и это разбивает мне моё бедное сердце!

– Ах, какой позор! – сказал Шакал, – И такое благородное сердце! Но люди, на мой взгляд, все одинаковы! Мерзость!

– Нет, есть очень большие различия! – сказал грабитель в очень мягкой, интеллигентной манере, – Некоторые из них, как согнутые худые палки! Другие – толстые, как молодые собаки! Я никогда не стал бы беспричинно поносить людей! Они все в тренде, но долгие годы показали мне, что, какого из них ни возьми, все они очень, оч-чень по-своему хороши! Мужчины, женщины, дети! У меня нет к ним вообще никаких претензий! И помни, дитя моё, тот, кто осуждает мир, тот проклят этим миром!

– О-у! Лесть гремит в желудке хуже пустой консервной банки! Но то, что мы только что услышали – это величайшая мудрость мира, – велеречиво сказал Адъютант, припадая вниз на одну ногу.

– Подумайте, однако, об их кощунственной неблагодарности по отношению к этому превосходному че… существу! – нежно пропел Шакал.

– Нет, нет, это не неблагодарность! – ответил грабитель. Они просто не думают о других – вот и все! Но я заметил, лёжа на своем посту чуть ниже брода, что на ступени нового моста жестоко трудно карабкаться, как для стариков, так и для маленьких детей. Старики, действительно, не так достойны внимания, но я ещё больше огорчен, даже опечален… я искренне опечален из-за несчастий этих толстых детей. До сих пор, думаю, они заблуждались, но через некоторое время, когда новизна моста измучит их, мы ещё увидим их голые, юные, загорелые ноги, славные ноги моего народа храбро, как и прежде, с плеском переходящие через старый, излюбленный Брод. Тогда старый грабитель будь снова польщен их вниманием, и они вернут ему своё глубокое, жирное уважение!

– Но я, конечно же, видел венки из календулы, свисающие с края реки и плывшиепо ней… вдоль Гаута только сегодня днем! – нерешительно сказал Адъютант. Венки из ноготков – знак любви и уважения всей Индии!

– Ошибка, ошибка! Это была жена продавца сластей! Она теряет зрение год за годом и уже не может отличить бревно от бревна! Я – признанный грабитель древнего Гаута! Я первый увидел её ошибку, когда она бросила гирлянду, ибо я лежал у самого подножия Гаута, и если бы она сделала еще один ложный шаг, я бы показал ей кое-что. Она бы поняла, вот в чём разница! Но она хотела как лучше, и мы должны принять во внимание её духовные запросы!

– Что толку в венках из календулы, когда ты на помойке? – взвизгнул Шакал, охотясь на блох, но держа ухо на стрёме, и приглядывая одним глазом за благородным защитником сирых стариков и маленьких беззащитных детишек.

– Верно, но люди еще не начали создавать ту кучу мусора, на которую вынесут меня! Пять раз я видел, как река отступала и деревня отвоёвывала новую землю в конце улицы. Пять раз я лицезрел, как деревню перестраивали на берегу, и я ещё увижу в будущем, как она станет в пять раз больше!

Я не вероломный, о нет, я не рыба какая-нибудь, сегодня я не охочусь на гавиала в Каси, а завтра-на Праяга, Я – истинный и постоянный наблюдатель обстановки близ Брода! Так что не зря, дитя мое, сложилось так, что деревня носит мое славное имя, и… да будет тебе известно – «кто долго наблюдает, – как говорится в древней волчьей пословице, – тот наконец и получает свою долю!»

– Я наблюдал за вами долго – очень долго – почти всю свою жизнь, и мой отец тоже! И в награду получал только укусы и палки! – возопил Шакал.

– Хо! Хо! Хо! – взревел Адъютант, – В августе родился Шакал! Дожди выпали в сентябре! Теперь такое страшное наводнение, как никогда!

– Он говорит: «Я не помню!»

У Адъютанта есть одна очень неприятная особенность. В сложные времена он страдает от острых приступов беспокойства и имеет судороги в ногах, и хотя он более добродетелен, чтобы видеть, что он не хуже, чем любой из журавлей, которые все по отдельности чрезвычайно респектабельны, а все вместе– прекрасны, он начинает вовлекаться в дикие боевые танцы на ходулях, раскрывая крылья и покачивая лысой головой вверх и вниз, по этой причине он очень осторожен, и его худшие приступы всегда совпадают с его самыми отвратительными замечаниями и замашками.

На последнем слове Шакал поморщился. Хотя ему было от роду целых три сезона, но как обижаться на оскорбление от твари с клювом длиной в ярд, и силой, брошенного в копну дротика? Адъютант был самым известным трусом в Джунглях, но Шакал был еще трусливее.

– Мы должны долго жить, прежде чем чему-либо научимся! – сказал грабитель, – это значит, что маленькие шакалы очень распространены, дитя моё, но такой грабитель, как я – большая редкость. И все же я не горжусь этим, так как гордость – есть разрушение личности, но обратите внимание, это судьба, и никто, кто плывет, ходит или бегает на четырёх ногах, не должен, что бы ни приключилось, выступать против своей судьбы! Я вполне доволен своей судьбой! При удобном случае, наличии удачи, острого глаза и постоянной наблюдательности, ручей это или нет, где у заводи есть выход, где вход, многое можно свершить!

– Однажды я слышал, что даже Защитник Обиженных совершил непростительную ошибку! – злобно прошипел Шакал.

– Верно, но тогда мне потворствовала судьба. Это было до того, как я вошёл в мой полный рост – это было задолго до последнего голода (по совести говоря, протоки справа и слева от Гунги в те дни были под завязку забиты всякой нечистью)! Да, я был молод и легкомыслен, и когда пришел потоп, кто мог быть так доволен так, как я? Тогда я был очень счастлив!

Деревня утонула в глубоком половодье, и я незаметно для себя заплыл так далеко в глубь материка, к рисовым полям, где плескалась хорошая, жидкая грязь. Помню также пару браслетов, которые я нашёл (они были стеклянные, и в тот вечер ничуть не обеспокоили меня). Да, стеклянные браслеты и, если мне не изменяет память, башмак. Я должен был снять оба башмака, но я был голоден. Потом я стал много опытнее. Да. Так я питался и отдыхал, но когда я был готов снова вернуться к реке, потоп куда-то испарился и мне пришлось дефилировать по грязи вдоль главной авеню этих трущоб. Кто, как не я, был способен на такое? Вышел весь мой народ, священники, женщины и дети, и я смотрел на них благосклонно, благословляя и напутствуя их словом своех! Дружба – непреходящая ценность! К тому же грязь ведь – не лучшее место для битвы!

Один лодочник тогда просто заходился на берегу: «Возьмите топоры и убейте его, ибо он грабитель Брода!»

– Это не так, – возразил вежливый брамин, – Смотрите, он помогает нам! Он изгоняет поток перед собой! Он – главный божок нашего села!

Тогда они стали бросать в меня охапки цветов, и им пришла в головы счастливая мысль привести козу и поставить её поперёк дороги!

– Как хороша, как вкусна юная козочка! – подтвердил Шакал, облизываясь.

– Волосатая… она слишком волосатая, и когда её случайно находят в воде, это более чем вероятно означает, что внутри неё спрятан острый крестообразный крючок. Но козу я принял и пополз вниз к Гауту с великой честью! Позже, моя судьба послала мне лодочника, который хотел отрубить мне хвост топором. Его лодка причалила к старой отмели, о которой ты и не вспомнишь!

– Мы здесь не все шакалы! – деликатно отметил Адъютант, – Не то ли это мелководье, где в год великой засухи затонули лодки с большими камнями – длинная отмель, которая продержалась три наводнения?

– Их было две, – сказал Грабитель, – верхняя и нижняя отмели!

– Ах, да, я забыл! Канал разделил их, а затем пересох опять! – сказал Адъютант, гордившийся своей поразительной памятью.

– На нижней отмели и засел корабль моего доброжелателя! Он в это время спал, тут он сел на мель, и, в полудрёме, соскочил в воду и стоял там по пояс в воде, нет, вру, не больше, чем до колен, – всё хотел подтолкнуть лодку…

Тут его пустая лодка пошла дальше, и снова засела на мели недалеко от меня. Дай вспомню, как шла тогда река. Я последовал за ним, потому что знал, что мужчина последует за мной, а другие придут, чтобы вытащить лодку на берег!

– И они это сделали? – сказал Шакал, немного испуганный.

Такая охота произвела на него сильное впечатление.

– Там и ниже по течению они это сделали. Я не пошел дальше, но это дало мне сразу троих в один день – хорошо откормленных Манджи (бурлаков) все, и, кроме последнего (тогда я был очень неосторожен), слова не проронили и никто не пикнул, предупреждая тех, кто оставался на берегу!

– Ах, какая благородная забава! Но какой это великий ум и великая внутренняя философия потребовалась для этого! – протявкал Шакал.

– Не ум, дитя мое, а только мысль! Я просто немного поразмышлял! Размышление – основа мысли! Жизнь вообще подобна соли на рисе, как говорят лодочники. И я всегда глубоко задумывался о сути происходящего. Гавиал, мой кузен, славный рыбоед, рассказывал мне, как трудно ему порой уследить за своей рыбой, и как одна рыба отличается от другой, и как хорошо он должен знать их все, и вместе, и порознь. Я утверждаю, что это и есть мудрость, но, с другой стороны, мой кузен, гавиал, живет среди своего народа, а мой народ не плавает в компании рыб, с их ртами, вечно закрытыми в воде, что заставляет их всё время подниматься к поверхности, как его Рева, и не переворачиваются на бок, как Моху и Литтл или Чапта, и им несвойственно собираться в косяки после потопа, как это делает Бачуа и Чилва…

– Все они очень, очень вкусны и питательны! – сказал Адъютант, стуча клювом от нарастающего вожделения.

– Так говорит мой двоюродный брат, когда устраивает большую суматоху, охотясь на них, но они гордо не лезут на берег, чтобы избежать его острого носа… Мой народ – совсем другое дело. Они живут на земле, в домах, среди скота. Я должен знать, что они делают, и что они собираются сделать, и, образно говоря, «добавляя хвост к хоботу, так и я выдумываю слона целиком». Есть ли Зеленая ветвь и железное кольцо над дверью? Есть? В таком случае старый грабитель знает, что в этом доме родился мальчик, или когда-нибудь он должен родиться, и скоро он подрастёт, чтобы прибежать к Гауте поиграть на тёплом песочке. Снегурочка решила жениться? Жених не против? Хорошо! Старый грабитель знает об этом раньше их самих, потому что видит, как люди охапками тащут дары, и невеста тоже спускается к Гауту, чтобы искупаться. Скоро её свадьба, и я тут как тут! Река изменила своё русло, и намыла новую землю, где раньше был только песок? Грабитель знает!

– Ну и что толку от этих знаний? – сказал Шакал, – Река меняла русло по нескольку раз даже в течение моей короткой жизни! Реки Индии почти всегда передвигаются в своих владениях и порой перемещаются, иногда, на две-три мили за сезон, топя поля на одном берегу и нанося хороший ил на другой!

– Нет знания более полезного, – сказал грабитель, – чем новое! Новая земля означает новые ссоры. Грабитель знает. Всё! Охо! Грабитель знает! Как только вода спадает, он ползет вверх по склону, прячась в маленьком ручье, в котором, как полагают люди, не спрячется и собака, и там он ждет. Вскоре приходит фермер и говорит, что посадит огурцы. здесь, а дыни там, в Новой Земле, которую дала ему река.

Пальцами босых ног он пробует вкусную грязь. Ан, тут приходит другой и говорит, что здесь он посадит лук, морковь и сахарный тростник.

Они встречаются, как встречаются дрейфующие лодки, икаждый закатывает глаза под большим синим тюрбаном.

Старый грабитель видит и слышит. Каждый называет другого «братом», и они идут размечать границы Новой Земли.

Грабитель спешит вслед за ними из пункта в пункт, очень шаркая ногами, низко пригнувшись в грязи. Теперь они начинают ссориться! Теперь они говорят друг другу горячие, горькие, обидные слова! Теперь они срывают друг с друга тюрбаны! Теперь они поднимают свои палки, и, наконец, один падает навзничь в грязь, и другие убегают. Когда он вернется, спор будет улажен. Окованный железом бамбук сообщает ему об этом. Но это не так. Никто не выражает благодарности грабителю! Нет, они кричат: «убийство!«и их семьи дерутся палками, по двадцать палок с каждой стороны. И какие люди! Мои люди хорошие, Люди Большого Полёта и несказанных идеалов! Джатс-Малвейс Пари, так сказать. Они не наносят ударов забавы ради, а когда бой окончен, старый грабитель ждет далеко вниз по реке, подальше от деревни, за кустом Кикара. Потом они спускаются, мои родненькие, широкоплечики, Джатсы – восемь или девять штук, вместе под звездами, несут мертвеца на носилках. Сколько звёзд на небе! Это старики с седыми бородами и горлопаны, ничуть не хуже меня! Они разводят небольшой костер… о, как хорошо я это знаю! Они разводят костёр! И они пьют табак, и они кивают головами вместе, и всё время указывают на мертвеца, лежащего на земле.

Они говорят, что английский закон придет с веревкой для этого семейства, дело в том, что такому человеку в семье будет стыдно, потому что такой человек должен быть повешен на главной площади тюрьмы.

Тогда начинают говорить друзьям мертвеца: «Пусть его повесят!». Они говорят об этом всё время, раз двадцать-тридцать за ночь. Затем один из них говорит: «Бой был честным. Возьмем с них кровавые отступные, немного больше, чем предлагает убийца, и забудем об этом!»

Потом они торгуются, над кровавыми деньгами, ибо мертвый был сильным человеком, и у него осталось много сыновей. А потом ещё до Арматвелы (Восхода) они по обычаю, кладут его в огонь, чтобы немного обжарить, и мертвец приходит ко мне на стол и больше никто ни о чём не говорит. Ага! Мои детки, грабитель знает… грабитель знает – и мой Малвах-Джатс – прекрасный народ!

– Они слишком низкие, слишком жадные! – прохрипел Адъютант, – От них не дождёшься крошки от коровьего рога, как говорится, кто может собрать хоть корку после этого Малваха?»

– А, я… подбираю… их, – сказал грабитель.

– Когда-то, в стародавние времена, в Калькутте на юге, – взвился Адъютант – всё выбрасывалось на улицу, и мы выбирали… и был выбор… Какие были времена! Но сегодня они держат свои улицы чистыми, как яйца снаружи, а мои парни должны убираться прочь. Быть чистым – это одно, но смывать пыль, подметать и посыпать семь раз в день… так можно утомить даже самих Богов!

– Один Шакал из глубинки узнал об этом от своего брата, который сказал, что в Калькутте, на юге, все шакалы толстые, выдры во время дождя и ленивые, как мухи! – сказал Шакал, и у него потекли слюнки при одном воспоминании об этом.

– Да, но там есть эти белолицые англичане, и они волокут с собой собак откуда-то с реки на лодках – больших жирных собак – чтобы держать этих шакалов в тонусе! – сказал Адъютант.

– Значит, они такие же бессердечные, как эти люди? Кто бы сомневался? Ни земля, ни небо, ни вода не проявляют милосердия к Шакалу! Я как —то увидел палатки бледнолицых в прошлом сезоне, после дождей, и одолжил у них новую желтую уздечку, чтобы покушать! Бледнолицые не выделывают кожу должным образом! Как сильно я болел после, уму непостижимо!

– У меня было ещё хуже! – сказал Адъютант, – Когда я был примерно трёх сезонов от роду, я был молодой и смелой птицей, и спустился как-то раз к реке, куда приходят большие лодки. Лодки англичан в три раза больше, чем эта деревня!

– Он утверждает, что был в Дели и там все ходят на голове! – пробормотал Шакал.

Маггер открыл левый глаз и пристально посмотрел на Адъютанта.

– Это правда! – настаивала большая птица, – Лжец лжет только тогда, когда надеется, что ему поверят! Никто, кто не видел эти лодки, никогда не поверит, что я говорю правду!

– Вполне резонно! – сказал Маггер, – И что дальше?

– Из желудка этой лодки извлекали большие куски, белые кубы, которые, немного погодя, превращались в воду.

Много при этом откалывалось и падало на берег, а остальное быстро переносилось в дом с толстыми стенами. Но лодочник, который больше всех смеялся, взял кусочек размером с маленького щенка собачки и бросил его мне. Я (весь мой народ вместе со мной) глотаем без раздумий, я тоже кусок проглотил, как у нас принято. Тут же я был огорчён, потому что почуял чрезмерный холод, который, начиная с моего желудка, перешел во все кусочки моего тела и мгновенно докатился до кончиков лап, и сразу лишил меня даже дара речи, так мне стало плохо, а лодочники всем кагалом смеялись надо мной. Никогда еще мне не было так холодно и стыдно!

Я танцевал в своем горе и изумлении, пока не пришел в себя, и снова смог дышать, а потом я танцевал и кричал на фальшивых лодочников, а они насмехались надо мной, пока не упали от смеха на землю.

Главным чудом этого дела был вопрос, почему, когда у меня в желудке поселился такой дикий холод, после он оказался совершенно пуст?

Адъютант сделал все возможное, чтобы наиболее художественно изобразить свои ощущения после проглатывания семифунтового кусочка Венгемского озерного льда, с Американского ледокола, в дни, когда Калькутта ещё не познакомилась с искусственным льдом.

Но так как Марабу не знал, что такое лед, и так как Маггер и Шакал знали о льде ещё меньше, история не зажгла их сердца особым энтузиазмом.

– Все, что угодно! – ответил грабитель, снова закрывая левый глаз.

– Всё возможно! Все, что выходит из лодки в три раза больше, чем Маггер-Гаут, возможно! Моя деревня ведь не такая маленькая!

Раздался громкий свист, мост загрохотал, и мимо пронёсся Делийский почтовый экспресс, все вагоны блестели от света, и тени преданно мелькали вдоль реки. Поезд лязгнул и снова канул в темноту, но Маггер и Шакал были так привычны к железнодорожному сообщению, что даже не повернули голов.

– Разве вот это менее чудесно, чем лодка в три раза больше Маггер Гаута? – сказала птица, задирая голову навверх.

– Я видел, как его строили, дитя моё! Камень за камнем! Я своими глазами видел, как они возводили опоры моста! Прикиньте, эти люди иногда даже падали с моста в воду, хотя были удивительно сильны! Но когда они падали, я был на стрёме! После того, как первый пирс был сделан, они никогда не додумались бы смотреть вниз по течению, чтобы искать тело упавшего, и поджаривать его! Здесь я снова избавился от многих хлопот! И избавил их от хдопот тоже! В строительстве моста, строго говоря, не было ничего удивительного! – сказал Маггер меланхолически.

– Но это, что идет через реку и тянет крытые телеги, всё равно очень странно! – повторил Адъютант.

– Их тянут буйволы новой породы! Когда-нибудь они не смогут сохранить равновесие, и упадут вниз, как и люди! Старый Маггер будет тут как тут!

Шакал посмотрел на Адъютанта, а Адъютант посмотрел на Шакала. Если была такая вещь, в которой они оба были более уверены, чем в другой, это было то, что эта штука могла быть чем угодно, но только не буйволом. Из-за высокой гряды алоэ Шакал часто наблюдал, за движущейся диковинкой, да и Адъютант имел возможность видеть движущиеся механизмы с тех пор, как первый паровоз, изрыгая дым, пробежал по Индии. Но Маггер мог смотрть на вещь только снизу, где был медный купол, и он казался ему похожим на горб быка.

– М-да, новый вид быка! – повторил Маггер тяжко, чтобы уверить себя в том, что не ошибся.

– Конечно, это вол! – неуверенно сказал Шакал.

– И всё же, это могло бы быть… – злорадно начал Маггер.

– Конечно – конечно! – затараторил Шакал, чтобы поскорее прикончить дурацкий разговор.

– Что? – сердито спросил Маггер, потому что вдруг ощутил, что другие знали больше, чем он, – Чем бы это могло быть? Ты никогда не даёшь мне закончить! Никогда! Вы сказали, что это был бык…

– Чем бы ни казалось это существо, умеющее пересекать реку, Защитнику Бедных, во всём он окажется прав! Я полностью его раб! Нет, не раб движущейся телеги, а твой!

– Что бы это ни было, это работа бледнолицых! – загорячился Адъютант, – и со своей стороны, я не стал бы проводить время так близко к месту, и держался бы подальше от этой злосчастной мели!

– Вы не знаете английский, как я! – холодно сказал Маггер, – Там был один бледнолицый, который, когда мост был построен, по вечерам брал лодку и шаркая ногами по её дну, всё время шептал: «Он здесь? Где он?? Принеси мне моё ружьё!» Я мог прекрасно слышать его прежде, чем увидеть – каждый звук, что он сделал, слышал – скрипы его ружья, пыхтение и ругань, когда он сновал вниз и вверх по реке. Так же верно, что когда я подобрал одного из его рабочих, и так сэкономил ему на древесине большие расходы на костёр, он просто вышел из себя, прибежал на мол, и стал кричать, что, видит бог, будет охотиться на меня, и избавит реку от меня, вы только послушайте, от меня, Магера, Маггера Гаута! Меня! Дети мои, вы не поверите, я часами плавал под днищем его лодки, и час за часом он стрелял из ружья по бревнам; и когда однажды я убедился, что он устал, я выскочил с его стороны и щелкнул челюстью ему прямо в физиономию. Когда мост был закончен, он уехал! Все англичане охотятся точно таким образом, кроме случаев, когда охотятся на них самих!