Читать книгу "Сервер 0"

Рейн Карвик
Сервер 0

Глава 1. «Опальный».

Кофе получался слишком крепким, потому что я каждый раз пересыпал, будто пытаясь вытравить из тела сон не вкусом, а химическим приказом. Вода в чайнике закипала с тихим злым шипением, и этот звук всегда казался мне честнее любых слов: ни одного лишнего смысла, только давление, температура, неизбежность. Я стоял у узкой кухонной столешницы и слушал, как в соседней комнате работает вентилятор системника, ровно, без эмоций, как сердце, которое не умеет сомневаться. Снаружи, за окном, город был ночным даже днём: стеклянные фасады серели под низким небом, рекламные панели мерцали зелёным и синим, и отражения в них выглядели чужими, словно у каждого здания было второе лицо, которое оно прятало от людей.

Я пил из кружки без рисунка, потому что рисунки раздражают – они обещают настроение, а настроение в моей профессии всегда предательство. В квартире было мало вещей, и это не из бедности, а из дисциплины: любая лишняя поверхность собирает пыль, любой предмет может стать точкой привязки для чужого взгляда, а чужой взгляд в конечном счёте всегда заканчивается вопросом. Я привык жить так, будто меня уже ищут, даже когда никто не ищет, потому что однажды я позволил себе поверить, что я снова «внутри», и эта вера обошлась мне слишком дорого.

В комнате, где стоял стол, было темно, хотя лампа над ним горела. Свет от неё падал узким кругом на клавиатуру и на чашку, и всё остальное растворялось в полутени: стенка, полка с редкими книгами, стопка старых плат, которые я не выбрасывал не из сентиментальности, а потому что они напоминали, как выглядит настоящая простота. Монитор был единственным настоящим окном в квартире, и я иногда ловил себя на том, что смотрю в него так же, как другие смотрят на город: ожидая, что там произойдёт что-то, что объяснит смысл моей бессонницы.

Я включил терминал ещё до того, как допил кофе, и первые строки приветствия мелькнули на экране как короткая молитва, произнесённая без веры, но с привычкой. Я давно перестал использовать графические оболочки, потому что они похожи на улыбки людей, которые пытаются скрыть свои намерения. Терминал был честен: он не обещал, что мне станет легче, он просто показывал, что происходит.

Пальцы легли на клавиши так, будто это не пластик, а холодный металл рукояти. Я пролистал логи ночного трафика на своём роутере, пробежался глазами по списку входящих соединений, отметил несколько пакетов, которые выглядели слишком «любопытно», хотя в мире, где любопытство стало автоматическим, это почти ничего не значило. Я проверил, не появилось ли новых упоминаний моего имени в тех местах, где люди обсуждают чужие ошибки как способ забыть о своих. Это было унизительно, но необходимо: интернет не умеет прощать, он умеет только сохранять и размножать.

Там, где раньше меня называли «талантом», теперь писали слово «опальный» с наслаждением, будто оно не про статус, а про диагноз. Я не читал всё подряд, но некоторые заголовки цеплялись за взгляд, как крючки: «Слив века», «Разоблачение», «Предатель или жертва». Они всё ещё спорили, хотя прошло достаточно времени, чтобы спор стал ритуалом. Никто не знал всей правды, и это, наверное, было даже лучше, потому что правда слишком часто превращается в повод для новой охоты. Я оставался вне системы не потому, что система закрыла дверь, а потому, что однажды я увидел, как легко эта дверь превращается в пасть.

Я тогда работал на людей, которые любили говорить о безопасности так, будто она священна, и одновременно торговали ею как наркотиком. Я сделал то, что делал всегда: вошёл туда, куда нельзя входить, увидел то, что нельзя видеть, и вынес наружу то, что, по их мнению, должно было умереть внутри. Мне казалось, что я поступаю правильно, что свет важнее тени, но система не различает нравственных оттенков – она различает только принадлежность. Я перестал быть «своим» в тот момент, когда доказал, что границы условны. Это и называется опалой: ты не изгнан, тебя просто перестают считать человеком.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на своё отражение в выключенном втором мониторе. Тусклое лицо в стекле выглядело так, будто оно принадлежит кому-то, кто давно не спал и давно не смеялся. Нервность в моих движениях была не из страха, а из привычки к риску; страх давно стал фоном, как шум от проводов в стенах. Я провёл ладонью по волосам, почувствовал, как кожа на пальцах сухая от кофе и времени, и снова наклонился к экрану.

Работа обычно начиналась тихо. Никаких героических взломов, никаких драматичных отсчётов, никакой музыки в голове. Просто список задач, как у любого офисного человека, только вместо совещаний – чужие порты, вместо отчётов – уязвимости, вместо коллег – тишина. Люди любят думать, что хакер живёт в постоянном адреналине, но правда в том, что адреналин убивает внимательность. Моя жизнь была аскезой не потому, что я стремился к чистоте, а потому что только в пустоте слышны слабые сигналы.

Я открыл почту через защищённый клиент, который каждый раз требовал от меня подтверждений, как ревнивый любовник. В ящике было несколько обычных сообщений – счета, уведомления, пара спам-писем, где кто-то пытался продать мне инвестиционное спасение. И ещё одно письмо без темы, с адреса, который выглядел так, будто его собрали из случайных символов, но в случайности всегда есть стиль, если приглядеться.

Я навёл курсор, и на секунду рука задержалась, потому что тело иногда понимает раньше головы. Паранойя – это не болезнь, это форма выживания в мире, где каждый пакет данных может быть взглядом. Я проверил заголовки письма, пробежался по маршруту, по подписи, по меткам времени. Всё было чисто, слишком чисто, как комната, в которой недавно кто-то убрался перед приходом следователя.

Я открыл письмо.

Текст был коротким, но в нём чувствовалась уверенность человека, который не привык просить. «Нужен доступ к архиву Omnicore. Оплата – 250 000. Подробности после подтверждения». Ни имени, ни объяснений, ни попытки произвести впечатление. Просто сумма, от которой у большинства людей изменился бы голос.

Я перечитал цифры ещё раз, не потому что не понял, а потому что пытался почувствовать, что за ними стоит. Суммы такого уровня не предлагают за обычную работу. За обычную работу предлагают меньше и говорят больше. Здесь говорили мало, но это молчание было громким.

Omnicore. Само слово в голове отзывалось металлическим эхом. Корпорация, которая держит инфраструктуру так, будто держит горло миру: дата-центры, облака, узлы связи, архивы, те слои реальности, про которые обычные люди не думают, пока не исчезает связь и не становится ясно, что их жизнь подвешена на тонких волокнах. Omnicore не взламывают ради денег. Omnicore взламывают либо из отчаяния, либо из веры.

Я почувствовал, как внутри поднимается знакомое чувство, которое всегда предшествовало беде: не азарт и не жадность, а одержимость, холодная и ясная, как геометрия. У меня было правило – не связываться с теми, кто предлагает «неприличные» суммы без разговора. Но у меня было и другое правило, старое, выжженное в памяти тем самым скандалом: если система сама протягивает тебе нитку, значит, она хочет, чтобы ты снова вошёл в её лабиринт.

Я открыл поиск, набрал несколько запросов по ключевым словам, посмотрел последние новости, сухие отчёты, корпоративные релизы. Omnicore молчала о своих архивах, как молчат о семейных тайнах. Внутренние документы, исторические метки, устаревшие протоколы, всё то, что обычно прячут глубже всего. Почему кому-то понадобился именно архив? Не текущие данные, не доступ к счетам, не компромат, а архив – то место, где информация лежит не для использования, а для смысла.

Это слово – смысл – я ловил в себе всё чаще в последние годы, и каждый раз оно звучало почти неприлично, потому что в мире технологий смысл считается побочным продуктом. Машины не ищут смысл, они ищут результат. Люди тоже делают вид, что ищут результат, потому что смысл слишком опасен: он заставляет задавать вопросы, на которые нельзя ответить отчётом.

Я закрыл новости и снова посмотрел на письмо. В нём не было угрозы, но в нём была уверенность. Кто-то знал, что я прочту. Кто-то знал, что я не просто умею ломать, но и люблю копаться в старых слоях, как археолог, который ищет не золото, а язык. Я не говорил об этом вслух никому, но это знание было во мне, как инородное тело: убеждение, что в машинных структурах есть скрытая грамматика, что за протоколами и стандартами существует другой уровень – не функциональный, а почти сакральный.

Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к тишине квартиры. Это был странный рефлекс: как будто письмо изменило воздух. Вентилятор системника всё так же работал ровно, холодильник где-то в глубине кухни щёлкнул реле, трубы в стенах отозвались лёгким стоном, но между этими бытовыми звуками я различил ещё один слой – тонкий, едва заметный, будто кто-то далеко-далеко провёл пальцем по струне.

Шум.

Не тот, что идёт от улицы или соседей, а сетевой, электрический, такой, который обычно слышишь только в наушниках, когда линия плохо экранирована. Только сейчас у меня не было наушников, и никакие устройства не должны были давать такого фона. Он был слабым, почти воображаемым, и именно поэтому от него морозило кожу: воображаемые звуки исчезают, когда отворачиваешься, а этот держался, как мысль, которая не хочет уходить.

Я поднялся, подошёл к окну и посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Город снаружи не отвечал, он просто существовал в своём стеклянном сне. Я видел свои глаза – внимательные, усталые, слишком живые для того, кто большую часть времени разговаривает с машинами. И где-то в глубине этого отражения мне показалось, что тьма за спиной не пустая, что она слушает вместе со мной.

Я вернулся к столу, сел, положил руки на клавиатуру и набрал ответ, стараясь, чтобы слова выглядели нейтрально, как будто я делаю обычную работу: «Уточните детали. Какой именно архив. Какие сроки. Какая форма доступа». Я не добавил ничего лишнего. Я не спрашивал, откуда они меня знают. Я не спрашивал, почему такая сумма. Эти вопросы слишком часто становятся приглашением к разговору, а разговор – это уже связь.

Перед тем как отправить, я на секунду задержал палец над клавишей Enter и снова прислушался. Шум не исчез. Он будто стал чуть ближе, будто сеть, о которой я думал, услышала, что я думаю о ней, и отозвалась. Я нажал Enter, и письмо ушло, растворившись в инфраструктуре, которая не принадлежит никому и одновременно принадлежит тем, кто умеет её держать.

Я откинулся назад и почувствовал, как в груди пустота шевельнулась, как если бы в ней кто-то проверил резонанс. Это было то самое чувство, с которым я жил с тех пор, как стал опальным: ощущение, что я выпал из общего языка, что мир разговаривает на диалекте, который мне больше не доступен. И всё же где-то там, в глубине машинных слоёв, существовал другой язык, и он манил меня не обещанием денег, а обещанием смысла. Мне следовало бы отказаться, включить здравый смысл, сделать вид, что я взрослый человек, который бережёт свою свободу.

Но свобода, как и безопасность, часто оказывается просто другим названием для одиночества.

Шум в тишине квартиры продолжал звучать, и я понял, что даже если я не возьму этот заказ, он всё равно уже вошёл сюда, как вошли когда-то те утечки и тот скандал, оставившие меня вне системы. Вопрос был только в том, войду ли я сам в эту новую дверь, или она однажды откроется без спроса.

Ответ обычно приходит не сразу, и это тоже часть игры: тебя заставляют посидеть в собственных мыслях, дать им разрастись, чтобы потом любой следующий сигнал воспринимался как облегчение. Я смотрел на пустой экран почты, на тихо мигающий индикатор соединения, и мне казалось, что эта мигающая точка – единственное живое существо в комнате, которое не притворяется. Шум всё ещё держался где-то на границе слышимости, как будто город за стенами дышал кабелями, и каждый вдох проходил через мои трубы, через мои розетки, через мою кожу.

Я заставил себя заняться рутинными вещами, потому что рутина – это спасательный круг, когда вода вокруг становится слишком тёмной. Проверил виртуальные машины, обновил ключи, прогнал автоматические скрипты на предмет незаметных изменений, как будто мог поймать чужое намерение по едва заметному смещению в строке. На секунду подумал о том, что я делаю это так же, как люди протирают зеркала, стараясь не смотреть на себя слишком прямо: если ты достаточно занят отражением, можно не думать о том, кто стоит позади.

Я открыл список клиентов в мессенджере на одном из закрытых каналов и пролистал его без интереса. Там были привычные никнеймы, за которыми стояли то мелкие мошенники, то корпоративные параноики, то те, кто заказывает “проверку на устойчивость” своих систем, а на самом деле хочет проверить, можно ли украсть у конкурента чужие секреты. Меня держали в этих сетях не потому, что я был нужен каждому, а потому, что я был удобен всем: человек без флага, без контракта, без офиса, который за деньги делает то, что другим стыдно даже формулировать.

Я никогда не говорил себе, что я лучше их. Я просто знал, что у меня другой голод. Большинство охотится за данными, как за мясом, а меня всегда интересовал скелет, структура, то, на чём держится смысл. Когда-то это казалось романтикой – желание понять “как устроен мир”, только миром для меня были системы, протоколы, сетевые карты. Потом романтика закончилась тем, что меня выкинули из профессионального круга с формулировкой, которую произносят так же холодно, как медицинский диагноз. И всё же от голода это не лечит.

Шум снова чуть усилился, и я поймал себя на том, что не могу определить, из какой он точки. Он не был направленным, как звук из окна или из соседской квартиры; он был везде одинаково, как если бы сам воздух начал шуршать от напряжения. Я подошёл к розетке, приложил ладонь к стене, не потому что ожидал физического тепла, а потому что хотел убедиться: это не галлюцинация, не игра усталого мозга. Стена была холодной и твёрдой, и в этом была своя утешительная жестокость. Я вернулся к столу и с раздражением понял, что ищу причину там, где, возможно, причина вообще не обязана существовать.

На экране всплыло уведомление о новом сообщении, и я вздрогнул – не от страха, а от того, как быстро тело подстраивается под ожидание. Письмо пришло с того же адреса, и на этот раз тема была, как ни странно, поставлена: “архив”. Слово, которое в обычной переписке выглядит сухо, здесь звучало почти как имя.

“Архив Omnicore, сегмент HERMES. Доступ нужен чтение/копирование, без модификаций. Срок – 72 часа. Контакт и перевод – после согласия. Условия: никакой третьей стороны, никакого шума в публичных сетях. Если согласны – ответьте одним словом.”

Я перечитал всё дважды, как будто искал в этих строках второе дно. Сегмент HERMES – это не просто название; у Omnicore каждый внутренний сегмент назывался так, чтобы звучать как мифология, потому что мифология помогает продавать инфраструктуру так же, как религия помогает продавать страх. Герметичность, посланник богов, быстрые дороги между мирами – они явно любили такие ассоциации. Но меня зацепило другое: им нужен был доступ “чтение/копирование”, будто они не собирались разрушать, а собирались читать. И ещё – эта странная просьба “никакого шума”. Люди, которые заказывают взлом, редко думают о шуме в терминологии безопасности так поэтично. Обычно говорят “без следов”, “тихо”, “незаметно”. Здесь звучало иначе, как будто слово “шум” было не техническим, а каким-то внутренним, почти личным.

Я взглянул на системные часы. Время текло нормально, цифры менялись без пауз, но в голове всё равно шевелилась мысль, что где-то на другом уровне времени уже случилось то, о чём я ещё не знаю. Это чувство иногда приходило ко мне в последние месяцы – не пророчество, а странная логика, будто причинность можно ощупать руками и почувствовать, где она рыхлая. Я решил, что это просто последствие той самой опалы: когда тебя вытаскивают из привычной структуры, ты начинаешь видеть, насколько она условна, и условность прорастает везде, даже в собственном ощущении минут.

Ответить одним словом. Они предлагали сделать выбор так, чтобы он выглядел простым, почти детским, будто да или нет. Но выбор никогда не бывает простым, когда ты знаешь цену дверей.

Я откинулся назад и позволил себе на секунду закрыть глаза. Внутри было пусто, но эта пустота не была спокойствием; она была, скорее, коридором без мебели, где шаги звучат слишком громко. Я подумал о том, как легко было бы отказать, удалить письмо, переключиться на мелкую работу, на безопасные задачи, где риски распределены и привычны. Я даже представил себе этот сценарий: я снова превращаюсь в невидимого специалиста, который чинит чужие замки и не задаёт вопросов, а ночью пьёт кофе и делает вид, что его жизнь – выбор, а не инерция.

Но затем перед внутренним взглядом всплыло слово “архив”, и к нему, как тень, прилипло другое – “язык”. Там, внутри Omnicore, в их слоях памяти, могло лежать не просто старьё, а что-то, что объясняет, почему корпорации так уверенно строят свои храмы из стекла и серверов. Я уже ловил себя на мысли, что хочу увидеть не их данные, а их грамматику, их скрытую молитву, если она у них есть. И это желание было не рациональным; оно было почти телесным, как жажда.

Я открыл терминал и запустил проверку на внешние подключения, чтобы убедиться, что письмо не было наживкой с активной нагрузкой, хотя умом понимал: они бы не стали так грубо. Пробежался по процессам, по сетевым таблицам, по статусам интерфейсов. Всё выглядело нормально, слишком нормально. Я поймал себя на том, что ищу угрозу так же, как человек ищет опухоль, ощупывая собственное тело: чем больше ищешь, тем сильнее кажется, что найдёшь.

Шум стал тоньше, почти исчез, и от этого стало хуже. Мне хотелось, чтобы он был, потому что тогда я мог бы объяснить себе: это техника, это помехи, это город. Когда он уходил, оставалась тишина, в которой любые мысли звучали как чужие шаги.

Я подошёл к зеркалу в коридоре, задержался перед ним на секунду. Лицо было бледным, под глазами – тень, которая не исчезает от сна, потому что она не про сон. Я выглядел как человек, который слишком долго разговаривает с тем, что не отвечает словами. И вдруг я подумал: может, они выбрали меня не за навыки, а за состояние. Может, им нужен был именно опальный, тот, кто уже выпал из нормального языка, потому что ему легче принять другой.

Я вернулся к столу и снова перечитал письмо. “Никакой третьей стороны.” Они заранее отсекали варианты, которыми я обычно страхуюсь: договориться с коллегой, чтобы он подстраховал, оставить копию у доверенного лица, распределить риск. Они хотели, чтобы я остался один на один с Omnicore, как будто это не взлом, а исповедь. “Никакого шума в публичных сетях.” Как будто я мог не выдержать и закричать.

Я усмехнулся, но улыбка получилась механической, без тепла. Кому вообще приходит в голову писать подобные условия? Если это ловушка, то ловушка умная, почти литературная.

Я набрал в ответ одно слово: “Согласен”. Пальцы на секунду задержались, и я почувствовал, как внутри поднимается что-то вроде предвкушения, но не радостного, а того, которое испытываешь перед тем, как открыть дверь в помещение, где уже давно горит свет, хотя ты точно знаешь, что никого там быть не должно. Я нажал Enter.

Письмо ушло, и вместе с ним будто ушёл последний остаток дистанции между мной и этим заказом. Мир не изменился мгновенно, не вспыхнул, не погас, но воздух в комнате стал плотнее, как перед грозой. Шум, который почти исчез, вернулся – на этот раз более уверенно, как если бы кто-то на другом конце линии услышал мой ответ и приблизился.

Через минуту пришло новое сообщение, и на этот раз в нём было больше конкретики, но всё равно оставалась эта странная лаконичность, будто слова здесь – опасный ресурс. “Инструкции: не используйте свои обычные каналы. Ссылка на одноразовый узел ниже. Пароль – после подключения. Оплата – по факту доступа, аванс невозможен. Выход – только через меня. Ошибка – ваша.”

Ссылка была набором символов, похожим на адрес в той части сети, где всё построено на доверии к анонимности и на ненависти к свету. Одноразовый узел означал, что они действительно подготовились: подняли инфраструктуру специально под меня, чтобы я вошёл туда как в заранее построенный тоннель. Пароль – после подключения, значит, они хотели убедиться, что я уже внутри, прежде чем дать ключ. Я почувствовал, как в груди появляется сухое раздражение: они пытались контролировать меня. Это было естественно, но именно это и делало предложение опасным. Контроль всегда начинается с мелочей: с условий, с лаконичных приказов, с “выход – только через меня”.

Я хотел отказаться. Я почувствовал это ясно, как вспышку здравого смысла. Но вместе с этим я понял, что уже поздно: не потому что меня физически заставят, а потому что внутри меня что-то уже приняло этот сюжет как единственно возможный. Опальный живёт так, будто любая дверь может стать последней, и всё равно открывает. Не из храбрости – из привычки к пустоте, которая становится невыносимой.

Я сохранил ссылку в отдельный зашифрованный контейнер, не потому что боялся потерять, а потому что это было похоже на ритуал: дать опасной вещи место, где она будет лежать, как нож в ножнах. Затем я выключил почтовый клиент и на секунду просто сидел, слушая.

Шум теперь был не просто фоном. В нём появились неровности, как в речи, где кто-то подбирает слова. Я поймал себя на мысли, что если очень сосредоточиться, можно услышать в этом электрическом дыхании что-то похожее на ритм, на чужое намерение, на присутствие. Я резко встал, будто хотел стряхнуть с себя эту мысль, и прошёлся по комнате, глядя на монитор, на окно, на тёмные углы, как будто искал, где именно в пространстве поселилось то, что я только что впустил.

В окне отражалась моя фигура, и за моей спиной отражалась комната, такая же тёмная, как до этого. Но на миг мне показалось, что отражение смотрит на меня чуть иначе, чем должно, будто в стекле есть задержка, едва заметный сдвиг, как у плохого видеокодека. Я моргнул, и всё стало нормальным. Я сказал себе, что устал, что кофе слишком крепкий, что паранойя любит такие шутки.

И всё же, возвращаясь к столу, я ощутил, как одержимость внутри меня сжалась в тугой узел, и узел этот был не про деньги и не про риск. Он был про то, что где-то там, за стеклом Omnicore, в архиве под именем посланника, меня ждёт не файл и не доступ, а язык, который, возможно, всегда ждал, когда я снова окажусь достаточно один, чтобы его услышать.

Я не стал подключаться сразу, хотя желание было почти физическим, как зуд под кожей, который можно унять только движением. Опыт научил меня: если кто-то строит для тебя тоннель, то он рассчитывает на твою поспешность, на то, что ты прыгнешь в темноту, не проверив, чьи там руки. Я поднял температуру в комнате чуть выше, чем обычно, не ради комфорта – просто от холода хуже думается, а мне нужно было думать так, будто от этого зависит не только моя шкура, но и сама логика происходящего. Кофе остыл, и я налил себе свежий, потому что ритуалы помогают не скатиться в хаос, даже если ты давно перестал верить в их магию.

Я открыл изолированную машину, ту, которую держал отдельно от всего, как стерильную операционную, где можно вскрывать чужие тела данных, не рискуя заразить свои. Проверил хэш образа, прогнал быстрый тест на целостность, восстановил снапшот, чтобы каждый раз начинать с чистого листа, как будто чистый лист вообще существует. Эта привычка была моим способом говорить миру: ты можешь быть грязным, но я хотя бы попробую сохранить границу между твоей грязью и моей.

Шум в квартире то усиливался, то уходил, и я поймал себя на мысли, что он реагирует на мои действия, как животное реагирует на шаги хозяина. Я ненавидел такие мысли, потому что они приписывают смысл тому, что должно быть случайностью. Смысл – это ловушка: стоит тебе признать, что что-то “значит”, и оно начинает вести тебя, как поводок. Я заставил себя переключиться на чистую технику. Любой мистике, если она существует, всё равно придётся пройти через порты и протоколы.

Ссылка на одноразовый узел выглядела как обычный адрес в скрытом сегменте, но “обычность” там была понятиям условным. Я прогнал её через пару проверок на репутацию, хотя репутация в таких местах – это не список заслуг, а следы крови. Ничего. Ни упоминаний, ни связей, ни привычных отпечатков. Как будто этот узел возник из воздуха специально под меня и исчезнет так же бесследно, как только я сделаю то, что от меня хотят.

Я посмотрел на часы и понял, что, если я продолжу откладывать, внутри меня начнёт расти раздражение, и это раздражение станет слабостью. Лучше входить, когда ты холоден, чем когда ты зол. Я подвинул клавиатуру ближе, положил ладони так, чтобы почувствовать её шероховатость, и на секунду задержал дыхание, словно перед погружением.

Подключение прошло слишком гладко. Меня всегда настораживает гладкость, потому что реальный мир любит мелкие сбои: задержки, ошибочные пакеты, непредвиденные тайм-ауты. Здесь же всё сработало так, будто меня ждали, и узел открылся, как дверь, которую заранее смазали. На экране всплыла строка приветствия, сухая и безэмоциональная: “NODE READY. AUTH REQUIRED.”

Я ждал пароль, как они обещали. Вместо этого пришло сообщение в том же канале, где мы переписывались, только теперь оно было короче, и от этой краткости веяло не деловитостью, а чем-то более личным, почти интимным: “Скажи, что ты видишь.”

Я перечитал. Сначала решил, что это проверка: они хотят убедиться, что я действительно внутри и что я действительно вижу именно то, что должны видеть. Но потом до меня дошло: они не спрашивали “подключился ли ты”, они спрашивали “что ты видишь”. Вопрос не про статус соединения, а про восприятие, про взгляд. Как будто важен не факт доступа, а то, как я его ощущаю.

Я не ответил сразу. Посмотрел на терминал, на стандартную надпись, на мигающий курсор. Курсор мигал ровно, как положено, и всё же мне показалось, что в этом мигании есть нечто слишком внимательное, будто он не просто показывает готовность к вводу, а слушает. Я поймал себя на том, что снова прислушиваюсь к шуму в квартире, и шум, как назло, стал тоньше, словно отступил, чтобы не мешать.

“Вижу узел. Ждёт авторизацию,” – написал я, выбирая слова нейтральные, сухие. Я не собирался играть в их странную лирику.

Ответ пришёл почти мгновенно: “Хорошо. Пароль: OPAL. Дальше – по инструкции. В архиве не трогай ничего руками. Только смотри.”

OPAL. Опальный. Они знали. Конечно, они знали, но одно дело знать, другое – положить это знание в пароль, превратить мою метку изгнания в ключ. Внутри меня что-то неприятно щёлкнуло, как будто кто-то проверил, насколько легко меня задеть. Я на секунду почувствовал злость, и вместе с ней – стыд, потому что злость означала, что я реагирую. Я не хотел быть тем, кого можно вести словами.

Я ввёл пароль, и узел пропустил меня глубже. Появилась новая строка: “ROUTE ESTABLISHED. TARGET: OMNICORE / ARCHIVE / HERMES.” Ни картинок, ни графики, только текст, как если бы всё происходило в старом монастырском скриптории, где вместо перьев – команды, а вместо свечей – индикаторы.

Я ожидал увидеть стандартный набор защит, цепочку шлюзов, ловушки, которые корпорации ставят для таких, как я, чтобы потом их ловить на доказательствах. Но вместо этого меня встретила странная структура каталогов, будто архив был не просто хранилищем, а тщательно организованной библиотекой, где кто-то любил порядок ради порядка. Это уже было подозрительно: корпорации обычно не любят изящества в том, что не видит клиент.

Я начал с разведки. Запросил список доступных путей, аккуратно, без лишнего трафика, как если бы шёл по чужому дому в носках, чтобы не скрипнуть. Ответы приходили быстро, но не мгновенно; задержка была почти человеческой, как пауза между вопросом и ответом, когда собеседник думает. Я сказал себе, что это просто нагрузки, что где-то на пути стоит ограничитель, но мысль о паузе всё равно осталась, как заноза.

Шум в квартире вернулся и стал плотнее, будто сеть за стенами стала ближе. Я вдруг понял, что давно не слышал настоящей тишины; даже когда всё выключено, город живёт, и его жизнь – электрическая. Только раньше этот фон был нейтральным, а теперь он звучал так, будто в нём появилась интонация.

Я нашёл сегмент HERMES. Доступ действительно был “чтение/копирование”. Даже права были подписаны так, будто кто-то сознательно понял, что я буду искать, и заранее убрал возможность оставить следы модификаций, чтобы я не мог оправдаться “я случайно”. Меня это раздражало: когда тебе ограничивают руки, тебе напоминают, что ты не хозяин в этом пространстве. Но одновременно это и облегчало: если я не могу ничего изменить, значит, меньше шансов сделать ошибку, за которую меня потом посадят.

Внутри сегмента были подкаталоги с датами, и даты уходили дальше, чем мне хотелось бы видеть. Не в смысле “старые документы”, а в смысле “почему корпорация хранит это здесь”. Были файлы с пометками, похожими на внутренние коды, и среди них вдруг мелькнула строка, которая выглядела как шутка: “HERMES/FOUNDATION/PROTO/1962”. Это был год, когда многие сети ещё только мечтали родиться, когда инфраструктура была грубой и военной. Omnicore, конечно, могла хранить историю отрасли как часть своего бренда, но это всё равно было странно: архив, который не для клиентов, редко содержит романтические корни.

Я выбрал один из файлов, самый нейтральный, чтобы проверить, как устроен доступ. Запросил метаданные. Вместо привычного ответа о размере, времени создания, контрольных суммах, я увидел список, который походил на молитвенный распев: поля были названы не стандартно, а как-то иначе, слишком образно для инженеров, которые обычно ненавидят метафоры. “origin”, “witness”, “echo”, “silence”. Я моргнул, перечитал. Мета-ключи могли быть переименованы, конечно; кто-то мог просто развлечься. Но это было не похоже на развлечение. Это было похоже на язык.

Я вспомнил свою собственную одержимость, те мысли, которые я держал при себе: что в системах есть грамматика, что протоколы – это не только инструкции, но и структуры веры. И теперь я видел перед собой архив, который словно подтверждал эту мысль не доказательством, а насмешкой, как если бы кто-то давно знал, что я к этому приду, и подготовил декорации.