Читать книгу "Дорога, которой нет на карте"

Старик, который продаёт фотографии

После гостиницы я долго шёл вдоль трассы.

Снег к утру превратился в грязную кашу. По обочине тянулись серые ледяные полосы, продавленные колёсами. От полей пахло мокрой землёй и бензином. Гостиница осталась где-то позади, но я всё равно несколько раз оборачивался, будто ещё мог разглядеть её сквозь метель.

Ключ от двенадцатого номера лежал в кармане.

Я то и дело нащупывал его пальцами.

Хотел выбросить.

Не выбросил.

Металл был тёплым. Будто ключ только что держали в руке.

К обеду показался город.

Ничего особенного: рынок возле остановки, серые пятиэтажки, склады у железной дороги. Из труб тянулся дым. У магазина мужик курил прямо под табличкой «Не курить». Рядом женщина ругалась на ребёнка за то, что тот залез в лужу.

Я почти сутки ничего не ел. Купил пирожок в ларьке, надкусил и выкинул. Тесто внутри оказалось сырым.

На рынок я зашёл просто потому, что там были люди.

После гостиницы не хотелось оставаться одному.

Под навесами продавали дешёвые куртки, старые кастрюли и инструменты без ручек. У рыбного ряда воняло водой и солью. Кто-то спорил из-за мелочи.

Старик сидел с самого края.

Перед ним стоял складной столик. На нём лежали старые часы, несколько фотоаппаратов, банка с пуговицами и фотографии.

Много.

Я прошёл мимо.

Но зачем-то вернулся.

Старик поднял глаза.

– Смотреть будешь?

Голос у него был сиплый, простуженный.

– Это чьи?

– Чужие.

– Вижу.

Он пожал плечами.

– Своих обычно не приносят.

Я наклонился к столу.

На снимках были обычные люди.

Женщина на остановке.

Мужик с пакетами у магазина.

Парень возле машины.

Никаких семейных кадров.

Никаких праздников.

Будто кто-то просто ходил по городу и снимал прохожих.

Среди снимков я заметил фотографию мужчины возле шаурмы.

Чёрная куртка. Пакет в руке. Сигарета.

Внизу карандашом:

14:20.

Я посмотрел другие снимки.

08:15.

21:40.

03:10.

– Это время?

– Угу.

– Зачем подписывать?

– Чтоб потом не вспоминать.

Я не стал уточнять.

За спиной кто-то громко выругался. У рыбного ряда женщина уронила пакет, и рыба вывалилась прямо в снег. Продавец начал орать, что теперь ничего менять не будет.

Когда я снова повернулся, фотография мужчины лежала ближе ко мне.

– Возьми, – сказал старик.

– Не надо.

– Да бери.

– Зачем?

Он почесал щёку.

– Не люблю, когда они долго лежат.

Я взял снимок, не снимая перчатку.

Ничего не произошло.

Рынок шумел. Скрипели тележки. Из ларька тянуло пережаренным маслом.

Старик смотрел на меня спокойно.

– И что теперь?

– Ничего.

– Тогда зачем?

– Посмотришь.

– На что?

– На человека.

Я усмехнулся.

– Людей я и без этого насмотрелся.

Старик криво улыбнулся.

– Ты всё больше на мёртвых смотришь. А тут пока живой.

От его слов стало неуютно.

Я сунул фотографию в карман.

И ушёл.

Минут через десять увидел того самого мужика.

Он стоял возле шаурмы.

Та же куртка. Тот же пакет. Сигарета.

Я даже остановился.

Посмотрел на часы над киоском.

14:17.

Мужик бросил окурок и пошёл через дорогу.

Сам не знаю зачем, но пошёл следом.

Наверное, хотел убедиться, что старик врёт.

У подъезда он поскользнулся.

Под снегом был лёд.

Мужик рухнул назад.

Будто кто-то выбил ему ноги.

Затылком прямо о бетонную ступень.

Звук вышел короткий.

Глухой. Неправильный.

Люди выбежали почти сразу.

Кто-то закричал сверху.

Парень в спортивной куртке присел рядом и начал трясти его за плечо.

Белый пакет валялся в снегу.

Из него выкатилась коробка с лекарством.

Мужик ещё дышал.

И перестал.

Я посмотрел на фотографию.

14:20.

Идиотская мысль крутилась в голове: если порвать снимок, что-то изменится.

Но я ничего не сделал.

К старику я вернулся почти бегом.

Он сидел там же.

– Упал? – спросил он.

– Ты знал?

– Я фотографии продаю.

– Хватит нести эту херню.

Старик посмотрел на меня спокойно.

Именно это взбесило.

Я схватил его за рукав.

И сразу пожалел.

Перед глазами вспыхнула красная лампа.

Тёмная комната.

Мокрые фотографии на верёвке.

Молодой ещё старик стоит над фотографией девочки в школьной форме.

Рядом газета.

Автобус сорвался с моста.

Список погибших.

Старик смотрит на фотографию так, будто ещё можно что-то изменить.

Потом всё исчезло.

Я отпустил рукав.

– Дочь? – спросил я.

Он кивнул.

На рынке лязгнула металлическая ставня. Кто-то засмеялся возле овощного ряда.

От этих звуков стало не по себе.

– Ты предупреждал людей?

– Пытался.

– И?

Он помолчал.

– Не всегда.

Старик отвёл глаза.

И я понял, что хотя бы один раз он не успел.

И до сих пор носит это с собой.

Он достал новый снимок.

Женщина в красном пуховике поправляет мальчику шапку.

Внизу:

16:05.

– Нет, – сразу сказал я.

– Возьми.

– Она тоже?

– Возьми.

Я нашёл их у выхода с рынка.

Мальчик просил шарик. Женщина устало отмахивалась.

После этого поправила ему шапку.

Точно тем же движением, что на фотографии.

Я подошёл ближе.

– Извините.

Женщина посмотрела настороженно.

Сразу подтянула мальчика ближе к себе.

– Что?

Я открыл рот.

И понял, что говорить нечего.

Не скажешь же человеку:

через несколько минут тебя собьёт автобус.

Она ждала.

Потом нахмурилась.

– Вам что-то нужно?

Мальчик смотрел на меня снизу вверх и крутил в руках воздушный шарик.

Я покачал головой.

– Нет.

Они ушли к переходу.

Я ещё некоторое время смотрел им вслед.

Перевёл взгляд на фотографию.

Бумага была холодной даже через перчатку.

И впервые захотелось, чтобы старик оказался сумасшедшим.

В этот момент у женщины зазвонил телефон.

Она остановилась у дороги.

Мальчик выдернул руку и побежал обратно к шарикам.

Тормоза. Крик. Удар.

Пакет с мандаринами разлетелся по дороге.

Один мандарин докатился до моего ботинка.

Мальчик стоял посреди улицы и орал.

Даже не плакал.

Просто орал.

Я поднял мандарин.

Не знаю зачем.

Он был тёплый.

От этого стало хуже.

И сразу пришло чужое.

Женщина лежит на асфальте.

Пытается сказать мальчику, чтобы он не смотрел.

И думает не о себе.

О том, что он опять вышел без шарфа.

Когда меня отпустило, я сидел возле бордюра и никак не мог отдышаться.

Кто-то трогал меня за плечо.

Что-то спрашивал.

Я ушёл.

В тот вечер я впервые смотрел не только на людей на фотографиях.

Но и на то, чего на них не было.

На некоторых снимках будто кто-то только что вышел из кадра.

Или должен был появиться через секунду.

К вечеру рынок почти опустел.

Старик перебирал фотографии.

Я сидел рядом и смотрел на лица.

Обычные люди.

Никто не выглядел обречённым.

Поэтому было страшнее.

Ветер вдруг поднял несколько снимков.

Я машинально наклонился помочь и взял один голой рукой.

Только потом вспомнил про перчатки.

Всё исчезло сразу.

Белый свет.

Металл под спиной.

Где-то капает вода.

– Этого пока не оформляй.

– Так он же…

– Потом сказал.

Я увидел серую руку.

На секунду показалось – свою.

И всё оборвалось.

На фотографии был я.

Автостанция. Ночной снег. Тёмное стекло павильона.

23:10.

– Я умру сегодня? – спросил я.

Старик промолчал.

Лучше бы соврал.

– А если не пойду туда?

– Значит, не пойдёшь.

– Тогда почему снимок?

Старик устало потёр лицо ладонью.

– Не всё меняется.

Я ушёл.

Через дворы.

Мимо гаражей.

Лишь бы не видеть станцию.

Сам не заметил, как вышел к реке.

Вода посередине была чёрной.

22:47.

Пешком я не успевал.

– Мужчина.

Я обернулся.

Мальчишка лет двенадцати.

Без шарфа.

С пакетом.

– Не подскажете, как к автостанции пройти? Телефон сел.

Я посмотрел на мальчишку.

На реку.

И снова на него.

Всё уже было.

Просто я ещё не дошёл.

Стало очень тихо.

Даже реки стало не слышно.

– Пойдём, – сказал я.

Мы шли молча.

На станции почти никого не было.

Снег мело вдоль платформы.

Автобус стоял у дальнего перрона.

– Мне туда, – сказал мальчик.

– Иди.

Он побежал, потом обернулся.

– Спасибо.

Я ничего не ответил.

Только достал фотографию.

Теперь совпадало всё.

Та же поза. Тот же свет.

И только тогда я заметил старика в отражении стекла.

Хотя рядом никого не было.

– Покупатель? – спросил я.

Старик чуть наклонил голову.

– Не всегда тот, кто платит.

Где-то под платформой прошёл глухой гул.

Будто под станцией текла вода.

Ключ в кармане снова стал тёплым.

Фотография начала темнеть.

Сначала исчез фонарь.

Потом лицо.

Потом проступило другое.

Белый стол. Бирка на руке.

Моё лицо под простынёй.

Глаза открыты.

Я смотрел прямо в объектив.

– Теперь увидел.

Я посмотрел на фотографию.

Перевёл взгляд на него.

– И что дальше?

Старик долго молчал.

Где-то за станцией скрипнул снег.

Наконец пожал плечами.

– Ничего.

– Просто теперь ты тоже знаешь.

Я закрыл глаза.

Когда открыл – отражение исчезло.

Только снег.

Станция.

Автобус уже уходил в темноту.

Фотография снова стала прежней.

23:10.

А ниже появилась новая надпись.

Не сегодня.

Я смотрел на эти слова.

Убрал фотографию в карман.

К ключу.

И пошёл прочь.

У выхода с площади я машинально потрогал карман.

Фотография всё ещё была тёплой.

Женщина, которая пахнет снегом

Сначала я подумал, что просто перемёрз.

После автостанции ночь никак не заканчивалась.

Автобус ушёл в темноту, мальчишка уехал, старик исчез из отражения, а я всё ещё стоял возле пустого павильона и смотрел на фотографию.

23:10.

Не сегодня.

Надпись была написана тем же карандашом, что и время. Неровная, торопливая.

Я хотел порвать снимок.

Не порвал.

Убрал во внутренний карман – туда же, где лежал ключ от двенадцатого номера.

Иногда казалось, что они тёплые сами по себе.

Снег был мелкий, сухой. Не падал, а висел в воздухе. Казалось, к утру его не станет.

Я пошёл от станции.

Без цели.

Ночью города похожи друг на друга: аптека с зелёным крестом, закрытый ларёк, мужик у остановки, который то ли спит, то ли уже нет. Женщина тащит ребёнка через дорогу, ребёнок ревёт беззвучно – только рот открыт.

У круглосуточного магазина горел жёлтый свет.

Я зашёл внутрь. Там были люди.

Продавщица листала журнал.

Парень в рабочей куртке пересчитывал мелочь у кассы.

На полу возле двери таял снег.

От батареи пахло пылью.

И тогда я впервые почувствовал его.

Снег.

Но не уличный.

Чистый.

Холодный.

Будто рядом лежало пустое зимнее поле.

Я поднял голову.

Она стояла возле хлебного стеллажа.

Женщина лет тридцати пяти или сорока. Светлое пальто. Серый платок. Самая обычная.

Только кожа была слишком бледной.

Она держала батон и смотрела на него так, словно не понимала, зачем людям нужен хлеб.

Через секунду ко мне.

Я отвёл взгляд.

Не из страха.

Тогда ещё нет.

В её глазах было что-то пустое.

Как квартира после переезда.

Парень у кассы наконец досчитал мелочь.

– И сигареты ещё.

Продавщица устало полезла за пачкой.

Женщина положила батон обратно и вышла.

Колокольчик над дверью коротко звякнул.

Запах снега остался.

Я стоял между полками. Внутри медленно поднималась тревога.

Но это было не похоже на чужую смерть.

Что-то другое.

Парень у кассы посмотрел на дверь.

– Странная, – сказал он.

Продавщица ничего не ответила.

Я купил чёрствую булку и чай в пластиковой бутылке.

Есть не хотелось. Руки должны были что-то держать.

Когда вышел наружу, женщины уже не было.

Парень курил возле магазина, пряча огонёк сигареты в ладони.

– Видел, куда она пошла?

Он нахмурился.

– Кто?

– Женщина. В светлом пальто.

– Тут никого не было.

Я решил, что он издевается.

– Она только что вышла.

– Мужик, я здесь один стою.

Он отвернулся.

Я вернулся внутрь.

– Женщина сейчас была возле хлеба.

Продавщица подняла глаза от журнала.

– Какая женщина?

– В пальто.

– Вы что-нибудь ещё будете брать?

Голос у неё был раздражённый.

Я не стал спорить.

Возле хлебной полки лежал снег.

Не растаявший.

На тёплом линолеуме.

И только тогда я понял, что боюсь.

На следующий день я почти забыл про этого парня.

Проснулся на вокзальной лавке с затёкшей шеей. Сидел и вспоминал, где оказался.

Достал фотографию.

23:10.

Не сегодня.

Надпись оставалась на месте.

Я пошёл обратно к магазину.

Днём он выглядел хуже.

Грязные окна. Пивная реклама. Ящики возле стены.

За кассой сидела другая женщина.

– Вчера ночью тут парень сигареты покупал.

– Ну и?

– Где он?

Она пожала плечами.

– Не знаю.

– Молодой. В рабочей куртке.

– У нас половина города в рабочих куртках.

Я вышел.

Возле урны валялась пачка сигарет.

Та самая.

Я поднял её в перчатке.

Ничего.

Ни тепла руки.

Ни страха.

Ни памяти.

Пусто.

Такого раньше не было.

Даже самая дешёвая вещь что-то хранила.

Пот.

Боль.

Случайная мысль.

А эта пачка была совершенно пустой.

На ней не осталось человека.

Я долго стоял с ней в руке.

И выбросил обратно.

К вечеру я понял, что не могу вспомнить его лицо.

Вообще.

Только куртку.

Мелочь в ладони.

Дым.

Лица не было.

Через несколько месяцев я увидел её снова.

Северный город.

Железная дорога проходила прямо через центр, и по ночам дома дрожали от товарных поездов.

Я таскал ящики на рынке у армянина по имени Самвел.

Он был шумный.

Живой.

Постоянно смеялся.

Называл меня братом.

Совал мандарины в карманы.

– Ты худой слишком, – говорил он. – Так нельзя жить.

Вечером мы сидели в подсобке и ели горячую картошку.

Тогда мне даже показалось, что мир ещё можно выдержать.

Снег пошёл после обеда.

Тяжёлый.

Мокрый.

Люди засуетились.

Я нёс ящик с апельсинами и почувствовал его.

Чистый снег.

Пустое поле.

Тишина.

Она стояла возле старого киоска с ключами.

То же пальто.

Тот же платок.

Самвел заметил её раньше меня.

– Девушка!

Он подошёл к ней.

Я хотел крикнуть.

Не успел.

Они разговаривали меньше минуты.

Потом она коснулась его рукава.

И ушла.

– Самвел.

Он стоял ко мне спиной.

– Самвел.

Он повернулся.

И исчез.

Не растворился.

Не упал.

Просто перестал быть.

На снегу остались следы.

До середины площади.

Потом – ничего.

Я выронил ящик.

Апельсины раскатились по снегу.

Женщина рядом выругалась:

– Ты чего творишь?

Я схватил её за рукав.

– Где Самвел?

– Кто?

– Хозяин.

Она выдернула руку.

– Ты больной?

Я бросился в подсобку.

Там всё осталось прежним.

Картошка.

Календарь.

Ящики.

Только Самвела не было.

Ни кружки.

Ни куртки.

Ни голоса.

От Самвела ничего не осталось.

Вечером я нашёл в снегу его нож.

Жёлтая пластиковая ручка.

Взял голой рукой.

И снова – пустота.

Но под ногтем осталась рыжая нитка от старой перчатки.

Я помнил её.

Значит, он был.

Или нет.

После этого я стал искать её.

Сначала – не специально.

Замечал светлые пальто.

На вокзалах.

На рынках.

У остановок.

Иногда казалось – вот она.

Подходил ближе.

Обычная женщина.

Уставшая.

Живая.

Но не она.

Настоящую я увидел снова летом.

Лучше бы не видел.

Город стоял возле широкой реки.

Жара была липкая, тяжёлая. Асфальт плавился под ногами.

Я пошёл к воде.

К рекам меня всегда тянуло.

На лавке возле киоска с мороженым сидела девочка.

Лет десяти.

Пломбир таял у неё на пальцах, а она даже не замечала.

Только смотрела на воду.

Я прошёл мимо.

И почувствовал снег.

В июле.

Под мостом стояла она.

Девочка поднялась с лавки.

Я понял.

– Не ходи туда.

Она испуганно посмотрела на меня.

– Что?

– Стой здесь.

– Мама сказала ждать.

– Вот и жди.

Она нахмурилась.

– А вы её знаете?

– Кого?

– Тётю.

Я не обернулся.

– Что она делает?

– Смотрит.

Мороженое капнуло ей на сандалию.

– Она сказала, что знает, где мама.

Под рёбрами стало холодно.

Я повернулся.

Женщина смотрела прямо на меня.

И улыбалась.

Не страшно.

Почти тепло.

Ключ в кармане начал нагреваться.

Я схватил девочку за руку.

– Пойдём отсюда.

Она испугалась.

Дёрнулась.

Мужики с удочками обернулись.

– Эй! Ты чего?

Я отпустил её.

И этого хватило.

Девочка побежала.

Не ко мне.

К мосту.

Женщина сделала шаг ей навстречу.

Я рванул следом.

Под ногами хрустнуло стекло.

Кто-то закричал.

Я почти догнал их.

Почти.

Женщина наклонилась к девочке и что-то сказала.

Я услышал только одно слово.

Своё имя.

Или то, что от него осталось.

Мир на секунду стал белым.

Не светлым.

Белым.

Когда зрение вернулось, под мостом никого не было.

Только пустой стаканчик из-под мороженого.

Прошли годы.

Или месяцы.

С моим временем давно стало плохо.

Она появлялась редко.

Но всегда одинаково.

После неё люди исчезали.

Не умирали.

Именно исчезали.

Я возвращался туда, где видел их в последний раз.

В чайных всё так же стояли кружки.

На рынках продавали те же яблоки.

Автобусы приезжали по расписанию.

Только человека больше не было.

Однажды я три дня искал комнату, где жил Самвел.

Помнил лестницу.

Запах жареной картошки.

Рыжую нитку на перчатке.

Но дверь так и не нашёл.

Двери не было.

Иногда проще было поверить, что всё это выдумал.

Вспоминался нож с жёлтой ручкой.

И становилось ещё хуже.

Однажды попытался рассказать священнику.

Церковь стояла возле трассы.

Новая.

Деревянная.

Священник был молодой, с красными руками и усталым лицом.

Я сказал:

– Есть женщина. После неё люди исчезают.

Он слушал, не перебивая.

Потом спросил:

– Вы их любили?

– Кого?

– Тех, кто исчез.

– Нет.

– Тогда почему вам больно?

Я не смог ответить.

Он налил мне сладкий чай.

На столе лежала детская шапка с синим помпоном.

– Чья?

Священник посмотрел на неё слишком долго.

И тогда я почувствовал снег.

Она стояла в дверях церкви.

– Вы к кому? – спросил священник.

– Уже ни к кому.

Он подошёл к ней.

Я хотел остановить.

Не успел.

Священник исчез у порога.

На полу осталась только детская шапка.

Я поднял её голой рукой.

И увидел:

тёплую кухню,

ребёнка,

женщину у окна,

больницу,

пустую кроватку,

мужчину, который стал священником, потому что идти было больше некуда.

Очнулся я на полу.

Шапка лежала рядом.

Я помнил ребёнка.

Помнил женщину.

А самого священника я уже не помнил.

Она ждала меня возле ворот.

Впервые.

Раньше всегда уходила.

– Кто ты?

Она посмотрела на серое небо.

– Ты всё время спрашиваешь неправильно.

– Тогда как правильно?

– Не кто.

– Что?

Она улыбнулась.

– И это тоже неправильно.

Мимо прошла фура, обдав нас грязной водой.

Она осталась сухой.

– Зачем ты это делаешь?

– Я ничего не делаю.

– После тебя люди исчезают.

– Люди исчезают и без меня.

– Не так.

Она долго молчала.

– Сколько лиц ты ещё помнишь?

Я хотел ответить.

Но вспомнил автобусную станцию.

Старика с термосом.

Мужика в майке возле горящей гостиницы.

Женщину с апельсинами.

Лиц уже не осталось.

Только отдельные вещи.

Я так ничего и не сказал.

Она протянула руку к моему карману.

Ключ стал горячим.

– Тяжело ведь.

Я отступил.

– Не трогай.

– Я и не трогаю.

– Почему я помню их?

Она проводила взглядом фуру.

Красные огни медленно таяли за поворотом.

– Потому что остальные забывают быстрее.

– Это не ответ.

– Другого пока нет.

Негромко добавила:

– Последний всё равно остаётся.

– Где?

Она ответила не сразу.

– У реки спросишь.

И ушла.

С каждым шагом смотреть на неё становилось труднее.

Не потому, что она исчезала.

Взгляд всё время соскальзывал.

На пятом шаге я уже почти забыл, зачем смотрю.

На шестом вспомнил Самвела.

На седьмом – девочку с мороженым.

И тогда она остановилась.

– Не старайся помнить слишком сильно.

– Почему?

– То, что держат силой, начинает гнить.

Последний раз я увидел её в городе, которого почти не осталось.

Там закрыли завод.

Поезда больше не останавливались.

На площади росла трава.

Возле магазина сидел мужчина без ноги и чинил старые радиоприёмники.

Его звали Гриша.

– Ты к кому? – спросил он.

– Ни к кому.

– Тогда правильно пришёл.

Он рассмеялся сухо, с кашлем.

Вечером мы сидели возле магазина.

Из приёмника шипело радио.

– Раньше тут жизнь была, – сказал он. – А теперь тише.

Он покрутил отвёртку в пальцах.

– Тишина тоже работа.

Мне даже захотелось улыбнуться.

Запах снега пришёл раньше сумерек.

Она стояла возле Дома культуры.

Гриша заметил её.

– А. Эта.

Я резко посмотрел на него.

– Ты её знаешь?

– Видел пару раз.

– После неё люди исчезают.

Он пожал плечами.

– Тут все исчезают. Кто в землю, кто в водку.

Она подошла ближе.

– Здравствуй.

Голос у неё был тихий.

Совсем человеческий.

Гриша кивнул.

– За мной?

– Нет.

– За ним.

Я встал.

– Нет.

Гриша устало махнул рукой.

– Да успокойся ты.

– Ты не понимаешь.

– А ты понимаешь?

– Меня вообще кто-нибудь помнить будет?

Я молчал.

Он усмехнулся.

– Вот именно.

Женщина протянула руку.

Гриша вложил в неё отвёртку.

И исчез.

Табуретка осталась.

Радио осталось.

Из приёмника заиграла старая песня.

Та самая, из автобуса.

Я бросился к женщине.

Схватил её за плечи.

И оказался в белом поле.

Снег тянулся до горизонта.

Ни деревьев.

Ни дорог.

Только следы.

Тысячи следов.

И все обрывались.

Она стояла напротив.

Теперь без пальто.

Я не мог запомнить её лицо.

Пока смотрю – вижу.

Отвёл взгляд – ничего.

– Верни их.

– Куда?

– Назад.

– Их там уже нет.

– Они были.

– Всё когда-то было.

Она подошла ближе.

– Ты устал.

Возразить было нечего.

Я устал помнить чужие смерти.

Устал держать исчезнувших.

Устал просыпаться в незнакомых местах.

Устал быть складом чужой боли.

– Я могу забрать это.

– Что?

– Всё лишнее.

– Людей?

– Боль.

Я молчал.

В белом поле было тихо.

Не как после смерти.

Иначе.

Как будто мира ещё не придумали.

– Если я пойду с тобой?

– Перестанет болеть.

– Я исчезну?

– Для них – да.

– А для себя?

– Себя тоже можно забыть.

Я стоял и слушал тишину.

Не ветер.

Не снег.

В ней ничего не болело.

Даже память.

И впервые за долгое время мне не хотелось идти дальше.

Я почти согласился.

Почти.

Но потом вспомнил:

мандарины Самвела,

каплю мороженого на детской сандалии,

синюю шапку,

отвёртку Гриши.

Лица уже расплывались.

А эти вещи оставались.

Я отпустил её руки.

– Нет.

– Потом попросишь.

– Может быть.

– Поздно будет.

– У меня всегда поздно.

Она тихо засмеялась.

Не зло.

Почти тепло.

– Поэтому ты ещё здесь.

Под снегом пошёл гул.

Река.

Та самая.

В белом поле появилась тёмная вода.

На миг её внимание ушло к реке.

– Ты не одна.

– Никто не один.

И поле исчезло.

Я лежал возле магазина.

Щекой на тёплой плитке.

Августовский вечер.

Радио молчало.

Табуретки не было.

Только отвёртка.

Я поднял её голой рукой.

И услышал короткий смешок.

– Тишина тоже работа.

Тогда я заплакал.

По-настоящему.

Ночью ушёл из города.

На окраине достал тетрадь и записал:

«Гриша. Без ноги. Чинил радио. Отвёртка. Смеялся».

Под утро я заснул в лесополосе.

Когда проснулся, половина записей исчезла.

Не побледнела.

Чистая бумага.

Самвел остался без фамилии.

Девочка – как «мороженое».

Священник – как «шапка».

Гриша ещё держался.

Пока.

Из кармана выпала фотография.

23:10.

Не сегодня.

А внизу появилась новая строка.

«Она уже знает твоё имя».

Я долго сидел на мокрой траве.

Достал ключ.

12.

Металл был холодный.

Впервые за долгое время.

Я попытался вспомнить своё имя.

Сначала пришёл снег.

Потом река.

Потом голос матери.

Имя пришло последним.

Не полностью.

Будто кто-то стёр часть букв.

Я произнёс его вслух.

На третий раз оно стало чужим.

На четвёртый – снова моим.

Где-то в кустах хрустнула ветка.

Я обернулся.

Никого.

Только туман между деревьями.

И слабый запах снега.

Почти нежный.

Я поднялся и пошёл дальше.

Дорога пахла пылью, бензином и мокрой травой.

А за всем этим оставался холод.

Не зимний.

Просто напоминание.

Что где-то есть белое поле.

Следы, которые обрываются.

И женщина в светлом пальто.

И если однажды я забуду, зачем иду,

она обязательно появится снова.

Не впереди.

Не позади.

Рядом.

И скажет тихо:

– Теперь можно.