Текст книги "Красавица"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krasavica-88036.jpg)
Автор книги: Робин Маккинли
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
– Только лошади и способны оторвать ее от любимых греческих поэтов, – заявила Хоуп. – А Том всегда говорил, что не знает ни одной другой городской барышни, которая умела бы держаться в седле.
Я пропустила слова сестры мимо ушей.
– Когда у Тома умерла в родах кобылица, он сказал, что жеребенка можно выходить, если найдется время и терпение кормить его из бутылочки. Вот я его и выкормила. Бедолаге досталось имя Доброхот – что поделаешь, мне было всего одиннадцать. Он родился четыре года назад. Четырехлеток и пятилеток Том обычно продает, однако с Доброхотом он занимался выездкой – не только к седлу приучал, но и ко всему остальному, что положено строевому коню: ходить парадным шагом, гарцевать, стоять смирно. Вот. Я пойду.
– Она читала ему свои переводы с греческого, – вполголоса добавила Грейс. – Но он выжил.
– Зато гувернантку едва до припадков не довела, – подхватила Хоуп. – Впрочем, мне кажется, этот конь знает греческий получше мисс Стэнли.
Я недовольно покосилась на сестру.
– Он пробыл здесь всего ничего, а потом, в год, я отвела его обратно на конюшню к Тому – но почти каждый день навещала. Только вот в последнее время все никак… – Я начала подниматься по лестнице. – Скоро вернусь. Все печенье не ешьте, я тоже чаю хочу.
– Можно, я пойду с тобой, взгляну на коня? – попросил Жервен.
– Пожалуйста.
Через двенадцать дней после торгов Доброхот вывез нас с Грейс – я сидела в седле, она боком у меня за спиной – из города, где мы прожили всю жизнь. Вывез уже навсегда. Остальные ехали в длинном деревянном фургоне, которым правил Жервен. Хоуп примостилась рядом на козлах, обнимая одной рукой отца, сидевшего свесив ноги. Никто из нас не оглядывался. Мы отправились с обозом, который проделывал этот путь дважды в год. Начинаясь в бескрайних полях к югу от города, дорога петляла от деревни к деревне, забирая все дальше на север. После краткой передышки в последнем городке обоз отправлялся обратно на юг. Обозники прекрасно знали дорогу и подстерегающие на ней опасности, поэтому всегда были рады – за умеренную плату – прихватить несколько путников. К счастью для нас, путь лежал мимо городка, где мы надеялись обрести новый кров. Мы с Хоуп пришли к выводу во время наших полуночных задушевных бесед, что там будет спокойнее, мы будем чувствовать себя не настолько отрезанными от мира и людей.
Я вспомнила, как несколько лет назад с этим же обозом уезжала из города семья дальних знакомых, на которую тоже обрушилось внезапное разорение. Тогда мне даже в голову не пришло, что однажды мы повторим их путь.
Доброхот размеренно трусил за повозкой, чуть не засыпая на ходу и задумчиво пожевывая удила. Один его летящий шаг равнялся двум семенящим шажкам крепких упряжных лошадок, тянувших фургон. Взять его с собой оказалось не так просто, ведь благородный скакун – это непозволительная роскошь и, кроме того, лишняя приманка для разбойников, которые могут присматриваться к обозу. Но весна стояла в самом разгаре, и свежий корм для моего могучего коня с его могучим аппетитом рос вдоль дороги в избытке. Я обещала, как только мы обоснуемся в новом доме, сразу приучить Доброхота к упряжи. Жервен только головой покачал, но, думаю, возражать у него и в мыслях не было. Обозники тоже покачали головами и недовольно буркнули, мол, кому по карману держать такого коня, пусть путешествует отдельно и нанимает охрану. И нечего дразнить лиходеев и головорезов такой жемчужиной в скромном обозе. Однако торговцы не хотели терять в лице Тома Блэка щедрого клиента, а может, Том кое-что им шепнул, потому что в первые дни пути несколько обозников подошли к нам поглядеть на коня поближе – с сочувствием и любопытством.
– Это, значит, и есть тот жеребец, который без вас зачахнет, да, барышня? – Возчик ласково потрепал Доброхота по холке. Его тоже звали Том – Том Брэдли. Он стал временами подсаживаться к нашему костру, когда дни путешествия мало-помалу начали складываться в недели, сближая нас друг с другом. Остальные возчики знакомиться ближе не пытались – слишком много обездоленных, ищущих счастья на новом месте, повидали они на своем веку. Нас не замечали – не по злому умыслу, нет, просто не обращали внимания, как не обращали внимания ни на что, кроме упряжи, груза, состояния лошадей и повозок, дорог и погоды. Том Брэдли оказался как нельзя кстати, потому что, несмотря на воодушевление и оптимистичный настрой Жервена, мы все равно погружались в уныние. Никто из нас не привык к долгим, изматывающим переездам верхом (меньшее из зол) или в грубом фургоне без рессор и обивки, приспособленном под поклажу, а не под изнеженных пассажиров.
– Ничего, – утешал Том. – Вы держитесь молодцами, еще неделька-другая, и куда легче станет, пообвыкнетесь. Поешьте-ка вот похлебки, сразу оживете.
Том мастерски умел варить еду в котелке над костром и научил нас запекать в золе картошку. А когда Грейс все так натерло после целого дня в седле, что она не могла заснуть от боли, Том чудесным образом раздобыл где-то мягчайшую овечью шкуру и не взял за нее ни гроша.
– Меня тут прозвали нянюшкой, – усмехнулся он, – да и пусть их. Кто-то ведь должен заботиться о вас, бедолагах, потому что сами о себе вы еще позаботиться не умеете. Ну разве что вы, сударь, – он кивнул Жервену, который коротко хмыкнул.
– Я не меньше остальных признателен вам за помощь, Том, – ответил Жер. – Обозы не мой конек – да вы, наверное, и сами догадались.
– Да, – хохотнул Том, – я в этом деле уже лет без малого тридцать, в обозах дока. Семьи у меня нет, дома никто не ждет, о ком мне заботиться, как не о попутчиках? И я вам пожелаю – а потом снова повторю, когда будем прощаться: да пребудет с вами удача, – а я мало кого так напутствую. Быть «нянюшкой» – и горько, и радостно. Но мне будет жаль расставаться с вами.
Два долгих месяца пробыли мы в дороге, и, когда пришла пора прощаться с обозом, на нас живого места не осталось – болела и ныла каждая косточка, каждая мышца, саднила натертая кожа, от ночлегов на твердой земле ломило тело, и порядком надоел весь этот бесконечный путь. Лишь Жервен и Доброхот почти нисколько не страдали от невыносимых для нас, девушек, тягот. Воодушевление и невозмутимая уверенность Жервена ничуть не поколебались с тех пор, как он впервые переступил порог нашей гостиной три с лишним месяца назад, а Доброхот цокал за обозом прежней беззаботной трусцой. Все мы похудели, осунулись и поизносились.
На прощание Том пожал нам руки, потрепал косматый подбородок Доброхота, пожелал нам удачи, как и собирался, и обещал наведаться через полгода. Тогда он приедет с обозом снова – повидаться и заодно забрать фургон и пару лошадей, одолженных нам на время.
Из-за непривычных лишений и трудностей мы все словно оглохли и ослепли. Замечали только выбоины на дороге; камни, впивающиеся в бок через одеяло, да росу, вечно капающую с веток по утрам. Теперь же, свернув с большой дороги к нашему новому дому, до которого оставалось всего ничего, мы впервые оглянулись вокруг с пробуждающимся интересом.
Мы порядочно удалились от моря, воздух здесь пах совсем по-другому. Вокруг вздымались холмы, ничем не напоминая прорезанную множеством рек равнину, на которой мы жили раньше. Распрощавшись с попутчиками на рассвете, уже к полудню мы въехали на главную (и единственную) улицу Синей Горы. Местные ребятишки загодя возвестили криками о нашем приближении, и пахари на маленьких ухоженных лоскутках полей, отрываясь от работы, провожали нас взглядами, заслонившись рукой от солнца. На полях зеленели пшеница, кукуруза, овес и ячмень, кое-где паслись коровы и овцы, попадались свиньи и козы. Плуги тянули крепкие косматые лошадки. Большинство пахарей тут же возвращались к работе – новоселы подождут, а день ждать не станет, – но в городе нам, оказывается, собрался устраивать смотрины добрый десяток людей.
Жер, словно чародей, добыл откуда-то тетушку с шестью детьми, хозяйку крохотного постоялого двора – это она, прослышав, что Жер собирается вернуться в родные края с невестой, написала ему о пустующем доме с кузницей. От тетушкиной улыбки нам, неприкаянным путникам, сразу стало теплее и подумалось даже, что, может, не такие мы неприкаянные и обездоленные. Тетушка познакомила нас с остальными собравшимися – кто-то из них узнал в Жервене (или притворился, что узнал) парня из деревни, что за холмом, лет десять назад подавшегося в большой город на юге.
И в родном селении Жера, Гусиной Посадке (обязанном своим названием отличной зимней охоте), и в нашем новом приюте, Синей Горе, границу городка никак не обозначали. Главная улица растворялась в полях и лесах, лежавших между двумя постоялыми дворами на въездах, «Пляшущей кошкой» в Гусиной Посадке и «Красным грифоном», где хозяйничала тетушка Жера.
Звали тетушку Мелинда Хониборн, и уже четвертый год она вдовствовала, оставшись после смерти супруга единоличной владелицей «Грифона». Велев двум старшим детям, смущенно переминавшимся у ворот, присматривать за хозяйством и за младшими, она взобралась в повозку и отправилась вместе с нами «глянуть на новый дом». Я подхватила двух девочек поменьше и усадила перед собой на спине Доброхота.
Дом примостился на отшибе, отрезанный от селения глухими задними стенами окраинных построек, полоской невырубленных деревьев да покатым изгибом холма. К востоку от городка по обе стороны главной дороги раскинулось лоскутное одеяло пашен и рощ, прорезанных ручьями. За большим лесистым холмом на юго-западе скрывалась, обнимая пашнями подножие холма и цепляясь за его подол, почти невидимая отсюда Гусиная Посадка. До ближайшего города – Светлодола – напрямик, через густой лес к северо-западу от Синей Горы, было дня три пути, но в лес никто не совался, а в объезд выходило не меньше недели. Как раз спиной к этому лесу и стоял наш новый дом.
– На самом деле глядеть мне на него нужды нет, я уж нагляделась. Я ведь не знала, когда вы точно прибудете, поэтому наведывалась раз-другой на неделе, по мере сил, или посылала кого-нибудь из старших проветрить комнаты. В запертом доме уже к утру дух делается нежилой, а разве это дело – так встречать хозяев? – охотно рассказывала Мелинда, устроившись в повозке рядом с Грейс. – Там чисто, на первое время сойдет, а потом вы сами все выскоблите. Как-никак он два года простоял заколоченным, пылища лежала что твой ковер, но мы с Молли – это моя старшая – засучили рукава и навели чистоту три месяца назад, когда узнали, что вы наверняка едете. Переезд – та еще морока, хотелось хоть чуточку вам пособить. А если что, милости просим в «Грифон», заглядывайте, пока обустраиваетесь, не стесняйтесь. Мне гости только в радость.
Грейс принялась благодарить тетушку за хлопоты, но та отмахнулась добродушно.
– И не думайте, что вы нам чем-то обязаны теперь, уж поверьте – я с Жервена свое получу, когда кузня заработает. Какое счастье, что у нас снова будет кузнец! В Посадку-то каждый раз не наездишься, да и Хенни тамошний, по правде сказать, не ахти какой умелец. Ты, Жервен, не совсем в городе сноровку растерял?
– Нет, что вы! Самому дьяволу спуску не дам.
Мелинда рассмеялась, однако Жер успел заметить, как поморщился отец, когда тетушка с пренебрежением отозвалась о городе.
Двух малышек, которых я подхватила в седло, звали Дафна и Рейчел. Старшая, Дафна, на расспросы отвечала после некоторого раздумья, прикидывая сперва намерения собеседника. Младшая упорно молчала, вцепившись обеими ручонками в гриву Доброхота. Сестричкам определенно нравилось смотреть вокруг с такой верхотуры, они совсем не боялись, только я им докучала своими разговорами.
– Вот и приехали, – объявила Мелинда.
Улица перешла в проселочную дорогу, переваливающую через небольшой пригорок. Там в мелкой, словно тарелка, низине стоял потемневший от времени деревянный дом с деревянным сараем-пристройкой и прилепившимся к нему сарайчиком поменьше. С пригорка дом выглядел маленьким, будто кукольный домик, склеенный из спичек, но, присмотревшись, я поняла, что он просто теряется на фоне вставшего за ним стеной густого леса. Мелкий подлесок подбирался к заднему порогу. Когда-то за домом разбивали овощные грядки, но теперь там все заросло непролазным бурьяном. За двумя сараями отыскался еще один – конюшня с двумя узкими стойлами и прохудившейся крышей. В склоне пригорка, через который мы перевалили на выезде из города, был вырыт колодец, а рядом с самим домом весело журчал выбегавший из леса ручей. Услужливо огибая кузницу, он исчезал за другим пригорком, устремляясь прочь от города.
Мы все с опаской ждали встречи с новым домом, однако мирная картина, раскинувшаяся перед нами, вселяла надежду. Предвечернее солнце золотило пестрый луг, крася бело-розовые маргаритки в цвет примул, а лютики подсвечивая огненно-багряным. Дом, оказавшийся вблизи крепким и добротным, принял нас довольно гостеприимно. Мелинда, не дожидаясь, пока мы соберемся с духом, решительно шагнула внутрь первой и принялась распахивать окна, что-то приговаривая. Высунувшись со второго этажа, она крикнула нам:
– Заходите, все не так уж страшно! – и снова исчезла.
Дом действительно был выстроен на совесть: за два года, что он пустовал, только подоконники слегка рассохлись да входная дверь просела и немного заедала. Дом вытянулся прямоугольником. На первом этаже поперечная стенка делила его пополам на две равные, почти квадратные половины – спереди кухня, сзади гостиная. В каждое из помещений выходил очаг от общей печи с дымоходом, пронзавшей дом насквозь по центру. На втором этаже по обеим сторонам от короткого коридора, упиравшегося в дымоход, располагались две комнаты, каждая со своим крошечным камином. Оттуда чердачная лестница вела через люк к двери под самой крышей, прилепившейся одним косяком к тому же дымоходу. От него в обе стороны отходила стена, делившая чердак на две части. Из-за крутого ската крыши чердачные комнаты получались почти треугольными – Жервен, самый высокий из нас, мог выпрямиться там в полный рост, лишь задержавшись на предпоследней ступеньке чердачной лестницы.
Все сияло чистотой, нигде не было ни паутинки, а на первом этаже блестели натертые воском полы. Мелинда в ответ на наши бурные восторги только улыбалась и обещала передать благодарности Молли, проделавшей бо́льшую часть работы и по молодости «еще падкой на неприкрытую лесть». Рассмеявшись, мы гурьбой стали спускаться обратно, чувствуя, что обрели по меньшей мере одного надежного друга.
Отец настаивал, что надо немедля распаковывать вещи и ночевать тут, в доме.
– Спасибо за приглашение, голубушка, – сердечно поблагодарил он зардевшуюся Мелинду, – но мы так долго спали на голой земле, что матрасы на ровном полу покажутся нам королевскими перинами. Однако поужинать мы непременно придем в «Грифон».
– И тем самым избавите кучу любопытных от необходимости тащиться сюда, чтобы на вас поглазеть. И то хорошо, не будут мешать вам обустраиваться.
Кроме того, мы собирались подержать на постоялом дворе наших лошадей, пока отец с Жером будут чинить конюшню.
– Барышниного пони, – Мелинда окинула взглядом Доброхота, – пожалуй, надо ставить в отдельный загон. Вот малыши обрадуются! Прямо великанский конь, будто из сказки. – Она ласково потрепала Доброхота по шее, отказалась от предложения подвезти ее обратно в городок и пошла пешком.
– Разведу похлебку пожиже, – улыбнулась она на прощание, – чтобы на всех хватило.
Дафна и Рейчел, неохотно расставшись с «барышниным пони», засеменили по дорожке вслед за матерью.
Нам повезло – в городке привечали тех, кого привечала Мелинда, а нового кузнеца все любили заранее. Как сказала тетушка, без сетований на отсутствие кузнеца не обходились ни одни вечерние посиделки у камина в «Грифоне», и она лично готова была запустить бочонком пива в того, кто еще раз скажет: «Да, нам бы еще кузнеца хорошего…»
За неделю Жер наладил работу в кузнице – починил мехи, запустил углевыжигательную печь, подготовил инструменты, – а мы с сестрами пока занимались тем, что проветривали постели, штопали носки и пытались подружиться со своенравными кухонными печами. Отец пропадал на конюшне, что-то вымеряя, насвистывая себе под нос и снова вымеряя, – и через три недели лошади обрели крышу над головой, а отец уже городил для них выпас, расширял сеновал и подумывал о сооружении курятника. Мелинда предложила нам несколько своих молодых несушек.
Нам с сестрами приходилось нелегко, особенно поначалу. В эти первые недели мы сполна ощутили и свою изнеженность, и неумение обходиться без прислуги. Мыть полы – тоже искусство, пусть не самое высокое, однако требующее сноровки. Даже я, самая неприхотливая, моментально заработала мозоли, а нежная кожа сестер покрылась волдырями и чесалась от грубой деревенской одежды. Мы не жаловались друг другу на неудобства, зато делились маленькими хитростями, полученными нелегким путем проб и ошибок. Мало-помалу штопка на носках ложилась ровнее, а пудинги делались все менее клеклыми. Сначала мы едва добирались вечером до кровати, но постепенно приходили и закалка, и опыт, а с ними – оживление. От цепкого взгляда Мелинды, большой охотницы до разговоров, наши мучения, конечно, не ускользнули, и она, словно невзначай или в доверительной беседе с подругами, роняла ценные советы, которые мы с благодарностью пускали в ход.
Первая зима на новом месте выдалась мягкой, по словам местных, и мы были несказанно этому рады, хотя нам она показалась на редкость суровой. В городе если снег и выпадал, то его едва хватало прикрыть мостовую, и таял он в считаные недели. А здесь Доброхот отрастил мохнатую зимнюю шубу толщиной с персидский ковер, длинные очесы над копытами и густую серую челку, из которой торчали только острые кончики коротких ушей. Он коротал зиму в конюшне один (если не считать кур), потому что заехавший осенью Том, как и обещал, забрал наемных лошадей с повозкой, заодно похвалив наши успехи.
За это время я успела научить беднягу Доброхота ходить в упряжи. Он, правда, со своим великодушным нравом себя беднягой не считал и охотно выполнял работу, которая мне казалась ниже его достоинства. Научила – тоже чересчур громко сказано. Жер в обмен на починку плуга взял подержанную упряжь, которую оставалось только залатать и расставить под богатырские размеры нашего коня, а потом я просто надела упряжь на Доброхота, скомандовала: «Вперед!» – и он пошел. Разницу между тем, как тянуть вес и как нести его на спине, он уловил каким-то своим внутренним чутьем. Отец сколотил небольшую повозку, а Жер укрепил ее металлическими скобами и привесил цепи с крюками, чтобы таскать волоком бревна. От хомута на темно-серых плечах Доброхота появились светлые проплешины, но Том Блэк, похоже, был прав: конь ничуть не тяготился тем, что не ходит под королевским седлом.
Даже наш кенарь благополучно перезимовал и встретил весну в добром здравии и настроении. Польза от маленького певца оказалась неоценимой – у нас с сестрами на попечении было существо еще более слабое и изнеженное, чем мы сами, неустанно благодарящее нас за заботу своими руладами.
До отъезда из города мы не успели придумать ему имя, и лишь через несколько недель после переселения, наливая кенарю воды в блюдечко, Хоуп вдруг спохватилась:
– А ведь он у нас до сих пор безымянный!
Мы с Грейс в изумлении посмотрели на нее, потом с ужасом друг на друга и принялись лихорадочно думать. Хоуп так и застыла с блюдечком в руке. Через несколько минут кенарь, потеряв терпение, разразился звонкой трелью.
– Ну конечно! – осенило Грейс. – Как мы раньше не додумались? Орфей!
В ответ на мое недоверчивое хмыканье она улыбнулась.
– Перед такой младшей сестрицей, как ты, милая, даже самый прозаический ум бессилен.
– Орфей! Чудесно! – рассмеялась Хоуп.
Вот так наш кенарь стал Орфеем – а еще через некоторое время просто Феем. Но когда я звала его полным именем, он все равно пел.
Следующим летом, где-то через год после переселения, сыграли свадьбу Жервена и Хоуп. Для молодоженов пристроили к дому еще одну комнату – на первом этаже, с проходом через гостиную, – а местный каменщик выложил там камин. Отец в качестве свадебного подарка сколотил большую кровать с высоким фестончатым резным изголовьем. Раньше мы с Жервеном размещались в двух каморках на чердаке, одну спальню на втором этаже делили Грейс и Хоуп, а в другой жил отец. Грейс звала меня к себе, но чердак мне нравился, а Грейс было бы куда приятнее получить комнату в собственное распоряжение. Поначалу, когда мы только въехали, мое добровольное отшельничество на чердаке родные приняли в штыки, однако я не сдавалась. «Что толку, если мы набьемся с сестрами в крохотную комнатку, словно сельди в бочке? Кого-то все равно надо отселять наверх, а я самая младшая, да и чердак мне по душе».
Отец прорубил в моей каморке еще одно окошко, выходящее на расчищенный огород и вставший за ним стеной лес. Если я не очень сильно уставала к вечеру (мы постепенно приноравливались к работе, и усталость отступала), то засиживалась лишний час с книгой и читала при свете бесценной свечи. Однако тратить дорогой воск на такое баловство совесть позволяла нечасто, даже если глаза не начинали слипаться в первые же минуты. Мне удалось уберечь от торгов полдюжины самых зачитанных и самых исчерканных пометками книг. Чтение – пожалуй, единственное, чего мне сильно не хватало в нашей новой жизни. Дневные часы уходили на работу по дому, большая часть вечера – на починку одежды, инструментов и прочего при свете камина. Почти всю весну «прочим» было шитье, которое я забирала по мере сил у Грейс, чтобы она, как более искусная белошвейка, могла без помех трудиться над свадебным подарком – покрывалом на брачное ложе.
Постепенно для каждого установился свой рабочий распорядок. Жер показал себя таким искусным кузнецом, что уже на исходе первой нашей зимы люди стали стекаться к нему за тридевять земель. Руки отца постепенно вспомнили плотницкое дело, и теперь, расширив маленькую пристройку к кузнице, он сколачивал там тележки и шкафчики, а еще латал в городе крыши и заборы. Волосы у него совсем побелели, да и прежней прыти как не бывало, но держался отец все так же прямо и с достоинством. К нему вернулись разговорчивость и смех. И кажется, в него влюбилась Мелинда. Он был учтив и обходителен со всеми женщинами, включая собственных дочерей, хотя к Мелинде, по-моему, относился с особой теплотой. И она, прямодушная и добросердечная, вспыхивала румянцем, когда он с ней заговаривал, и теребила передник, словно застенчивая барышня.
Домашним хозяйством занимались Грейс и Хоуп, а на мою долю выпадали разные мелочи, не относящиеся ни к дому, ни к мастерским. Я часто думала, что удобнее было бы мне родиться мальчиком – все равно ухватки и внешность мальчишеские. Мы с Жервеном и Доброхотом выволокли с опушки леса немало упавших деревьев, и Жер научил меня рубить дрова, колоть и складывать в поленницу. Этим я в основном и занималась, потому что камины в доме и в мастерских требовали дров, кухонные плиты – угля, да и кузнечный горн с кухонным очагом надо было подкармливать бесперебойно.
Молва о богатырской силе моего коня скоро разнеслась по окрестностям, и мы с ним не раз впрягались в тяжелую работу – корчевали упрямые пни в полях, вытаскивали повозку, завязшую по самые оси в весенней грязи. Иногда отвозили вязанки дров горожанам, получая взамен бочонки пива и теплые одеяла (ведь мы южане, народ нежный), а по праздникам – сладкие пироги. Мне некогда было думать, насколько такая работа подходит для девушки и как так вышло. Я стала совсем мальчишкой, а соседям, думаю, несоответствие в глаза не бросалось из-за моего малого роста и отсутствия примечательных форм. Перед сестрами мужчины снимали кепки, следили за языком и даже пытались отвешивать неловкие поклоны. Меня же приветствовали попросту – взмахом руки или кивком – и без церемоний звали Красавицей. Прозвище прижилось в мгновение ока и никого не удивляло – как не удивляло, что свирепый палевый мастиф, стороживший «Грифон», откликается на «Милочку» (если позвать почтительно и пес в настроении). Когда мы с Доброхотом праздновали победу над очередным кряжистым пнем, все в грязи и в щепках, владелец поля и соседи дружески хлопали меня по плечу и норовили угостить кружечкой некрепкого пива.
Весной я вскопала и засеяла огород. Я полола, окучивала, молилась и не находила себе места. Но видимо, три года под паром пошли земле на пользу: редис уродился размером с лук, картофель размером с дыню, а дыни размером с небольшую овцу. Зелень буйствовала, в воздухе носились упоительные ароматы; перемешав сосновый, мшистый запах леса с острым запахом трав и теплым духом свежего хлеба из кухни, ветерок разбрасывал эти сокровища по лугу пригоршней новеньких золотых монет. Я подрезала яблони (от старого сада осталось несколько плодоносящих деревьев) и принялась мысленно выстраивать в буфете ряды банок с яблочным повидлом на зиму.
Жервен взял с меня и сестер слово (сестры, впрочем, и сами не помышляли) не ходить в густой лес за домом в одиночку – без него или отца. Думаю, отца он упомянул только из уважения – ну какой из папы лесник? Решив, что Жервен подразумевал глухую чащу, как-то утром я запрягла в повозку Доброхота и слегка углубилась в лес набрать сухостоя на дрова. По опушкам вокруг луга, на котором стоял дом, мы все подчистили и сожгли в каминах в первые же недели. Однако Жервен увидел меня из окна кузницы и прибежал отчитывать. Удивившись, я принялась оправдываться, что и не думала удаляться от дома – вот, он же сам меня увидел из окна. Жер сменил гнев на милость, но еще раз строго-настрого наказал даже за опушку не заходить. Разговор этот состоялся в первую нашу осень, когда леса оделись в золото и багрянец и дыхание повисало облачками пара в холодном прозрачном воздухе.
Жер поднял глаза к высокой кроне и вздохнул.
– Может, я чересчур осторожничаю, но, по мне, лучше так, чем потом жалеть. – Он поглядел на меня, задумчиво почесывая подбородок. – Ты никогда не задумывалась, почему наш дом стоит на таком отшибе от городка? До околицы добрая четверть мили. И почему мы берем питьевую воду из колодца, если рядом с домом течет ручей?
Я действительно не видела здесь ничего необычного. Страшные сказки о диком севере, которыми нас пугали в городе, успели забыться – за все это время нас не побеспокоил ни один гоблин.
– Нет, как-то не задумывалась. Мне казалось, что городок вырос там, где вырос, а первый кузнец всего-навсего предпочитал уединение. А вода в ручье, наверное, не очень чистая, хотя для охлаждения раскаленного металла в кузне сгодится.
– Все не так просто. – Жервен посмотрел смущенно. – По слухам, лес этот – нехороший. То есть заколдованный. А поскольку ручей вытекает из леса, то, наверное, он тоже заколдованный. Что до первого кузнеца… Тут разное говорят. Может, он сам колдовал немного. Кузнец он был хороший, но однажды пропал куда-то. Дом этот он и выстроил – вроде лес любил, да и кузницу на ручье надо строить, а в городке все сплошь колодцы. Следующий кузнец – который уехал два года назад – выкопал колодец на склоне, чтобы не пить заколдованную воду из ручья, однако по ночам ему делалось жутко у леса под боком. Хотя по ночам в любом лесу жутковато. В общем, он уехал. И взамен долго не могли никого найти. Поэтому дом и достался нам так дешево – другого такого мы бы за эти деньги не сыскали.
– Никогда ничего подобного не слышала. Ты точно не выдумываешь на ходу, чтобы отвадить меня от леса? Если так, имей в виду: ничего не выйдет, только раззадоришь.
– Да уж, Красавица, ты у нас барышня своенравная, – усмехнулся Жер. – Но я не сочиняю. От тебя все равно не отвертишься.
Я уловила легкую иронию. Припоминает, как я работала в кузнице у него на подхвате и все выспрашивала, что он делает, да как, да зачем. В конце концов Жервен, сдавшись, научил меня жечь древесный уголь и подковывать лошадей – правда, только сговорчивых.
– И еще одна просьба: не говори ничего остальным. Отец, впрочем, и сам кое-что слышал, а вот сестры – нет. Рано или поздно слухи и до них дойдут, но хотя бы первое время я бы предпочел, чтобы мы пожили спокойно на новом месте. Дела движутся, жаль будет срываться с места из-за глупых слухов. – (Я с удивлением уловила в его голосе мольбу.) – В общем, я просто осторожничаю.
– Глупые слухи? До тебя мне никто ничего подобного здесь не рассказывал.
– Еще бы. Сама посуди. В Синей Горе нужен был кузнец, кузнец у них появился – и я бы сказал, неплохой, – зачем его отпугивать? И потом, даже если лес и вправду заколдованный, уже сто лет, как ничего странного не происходило, – может, и нет никакого колдовства, а может, раньше было, а может, и сейчас есть, но если не трогать, то и нас не тронет. А горожане от нас, по сути, ничего и не скрывали – Мелинда в своем письме сама напомнила мне о событиях столетней давности.
– О каких?
Дневной свет угасал, лучи заходящего солнца одели осенний лес в королевский пурпур и золото, а наш невзрачный дом засиял теплой медью. В кухонном окне просматривался женский силуэт, стоящий перед камином. Жер подхватил Доброхота под уздцы и повел вдоль опушки, отходя подальше от дома.
– Значит, вот. – Он поглядел на меня, сконфуженно улыбаясь. – Ты меня засмеешь и будешь права. Но я здесь вырос, а услышанное в детстве, хочешь не хочешь, врезается в память навсегда. Рассказывают, что в самой чаще леса стоит замок, окруженный роскошным садом. Если забрести подальше в лес – туда, где уже не видно опушки, а вокруг одни высокие деревья хороводом, – обязательно попадешь в замок. А в замке живет Чудище. Откуда оно взялось – разное говорят. То ли это заколдованный человек, превращенный в зверя за какое-то злодеяние. То ли он уже родился Чудищем в наказание родителям – королю и королеве, замучивших подданных своим самодурством.
– Минотавр какой-то… – пробормотала я.
– Кто?
– Минотавр. Из греческого мифа. А как это Чудище выглядит?
– Слухи разнятся. Мать пугала меня медведем с когтями длиной в локоть. А приятелю моему его мать говорила, мол, будешь озорничать, придет огромный вепрь и насадит тебя на длиннющие клыки. Первый владелец постоялого двора считал, что в замке живет грифон… В каком бы облике Чудище ни ходило, на аппетит оно точно не жалуется. Говорят, что ни один охотник еще не возвращался из леса с добычей. Огород наш, если заметила, не страдает ни от кроликов, ни от дятлов – а ведь это само по себе странно. И олени – ни разу на памяти самого старого из старожилов никто не добывал в лесу оленя. Да что там, здесь даже белки не водятся – а уж белки есть везде.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?