Читать книгу "Врата. Коллекция рассказов. Том 1"

По причинам, которые я так и не смог вычислить (мы принадлежали к очень разным культурам), у нас были весьма схожие вкусы. Мы читали, среди прочего, «Пого», «Малыша Абнера», «Фантома», «Терри и пиратов», «Попая» и «Принца Валианта», слушали по радио «Капитана Полночь», «Джека Армстронга, американского парня», «2000 плюс», «Есть пистолет – готов путешествовать», «Святая святых», «Бостонского Блэки», «Зеленого Шершня», «Приключения Сэма Спейда», «Тень» и входившую в число наших фаворитов «Я люблю тайны» с Джеком, Доком и Реджи. По телевизору мы смотрели «Мистера Пиперса», «Смелую затею», «Космического кадета», «Капитана Видео» и еще несколько передач. Мы следили за приключениями Тарзана, Брика Брэдфорда, Флэша Гордона и Бака Роджерса в нескольких медиа и читали авторов, писавших в то время научную фантастику и фэнтези – Азимова, Хайнлайна, Брэдбери, Уильямсона, Лейбера, Каттнера, Мур, Гамильтона, Брэкетт, Хаггарда, Меррита и Лавкрафта – а также исследователей мифологии, в первую очередь Буллфинча и Кэмпбелла. Обнаружив, что в аптеке Мосса продаются палповые журналы, мы стали покупать Imagination, Amazing, Other Worlds, Planet и другие, открывавшиеся и закрывавшиеся. Мы изучали и обсуждали «Я помню Лемурию» Ричарда Шейвера, гипноз, наркогипноз, йогу, астральную проекцию, розенкрейцерство и прочие экзотические темы.

И всегда читали классиков прозы, драматургии и поэзии.

Однако в отношениях с большинством соучеников мы парадоксальным образом чувствовали себя аутсайдерами. «Парадоксальным образом» – потому что мы оба редактировали школьную газету, и относились к нам хорошо. Я был членом кабинета старшеклассников и оргкомитета выпускного вечера. Роджер входил в совет учеников. Я был членом команды по плаванию. Мы завоевывали литературные призы. Мы ходили на свидания и школьные балы. Но мы попросту обнаружили, что, за редкими исключениями, нас увлекает не то, что увлекало наших одноклассников; наши интересы были куда шире.

Мы разделяли «тревоги» пятидесятых: холодная война, атомные бомбы, цензура. Из-за Маккарти и Никсона нам обоим пришлось дать подписку, что мы не являемся и никогда не являлись коммунистами – мы ведь школьную газету выпускали, черт побери.

Нас всегда заботили гуманность и человечность. Люди, с которыми знакомился Роджер, были искателями приключений; их следовало изучать, у них следовало учиться. Идеи, темы и персонажей – позаимствованных не только из его личного опыта, но и из других литературных работ, – надлежало подробно исследовать, понять и новыми способами вводить в новые истории. Какими бы разнообразными ни были идеи – такие, как Вечный Жид, кэрролловская Алиса, зеркала, тени, бессмертие, Шекспир, – он переписывал их, чтобы они работали на его сюжеты. «Шропширский парень» А. Э. Хаусмана служит превосходным примером подобной творческой изобретательности. Желязны блестяще переработал идеи из частей XXXII и XXXIII для своей повести «Я только вздоха жду», создав в ней новый взгляд на понятие человечности.

Его гениальность заключалась в способности делать это исключительно хорошо.

Критики знают, что великие истории нуждаются в великих сюжетах, великих персонажах и великих идеях, но самые лучшие работы Желязны превосходят даже это. Его лучшие рассказы лаконичны и строги – важно каждое слово и каждый образ – и содержат в себе глубокие замечания о том, что значит быть человеком; они отличаются поэтическим видением и рассказаны поэтичным языком. Те, кто читает их, навсегда пленяются их красотой.

Я уверен, что многие из его историй являются великой литературой, – к примеру, «Мужчина, любивший фейоли», «Машина в средоточии души», «Вечная мерзлота», «Ключи к Декабрю». «24 вида горы Фудзи кисти Хокусая», «Двери лица его, пламенники пасти его» и «Князь света».

Критик Джо Сандерс однажды написал: «Значительным писателем Желязны делает не только то, что он уже написал, но и то, что он может написать» [1]1
  Джо Сандерс, «Незаконченное дело» (Unfinished Business), в книге «Голоса Будущего: эссе о выдающихся писателях-фантастах» (Voices for the Future: Essays on Major Science Fiction Writers), т. 2, ред. Т. Д. Клэрсон, Popular Press, 1979 г., стр. 180–196 и стр. 205–207.


[Закрыть]. В то время как мы оглупляем западную культуру и заполняем мир вторичными и предсказуемыми историями, я, например, очень скучаю по его творческому гению.

Рассказы и повести

Роза для Екклесиаста

The Magazine of Fantasy & Science Fiction, ноябрь 1963 г. Номинация на премию «Хьюго» 1964 г. (рассказ). № 3 в списке лучших фантастических произведений всех времен по мнению читателей журнала Locus, 1999 г. (короткая повесть). № 5 в списке лучших фантастических произведений всех времен по мнению читателей журнала Locus, 1971 г. (малая проза). Шестой величайший НФ-рассказ всех времен по версии антологии «Зал славы научной фантастики, часть первая». The Science Fiction Hall of Fame, Volume One, 1970 г.

I

В то утро, когда меня сочли достойным, я переводил один из своих «Макабрических мадригалов» на марсианский. Интерком коротко прожужжал, и я слитным движением уронил карандаш и щелкнул тумблером.

– Мистер Г., – пропело юное контральто Мортона, – старик велел мне немедленно «изловить этого чертова зазнавшегося рифмача» и направить в его каюту. Поскольку чертов зазнавшийся рифмач у нас только один…

– Пусть Честолюбье твой труд без презренья приемлет, – оборвал я его.

Итак, марсиане наконец-то приняли решение! Я стряхнул полтора дюйма пепла с тлеющей сигареты и сделал первую затяжку с тех пор, как ее зажег. Целый месяц предвкушения изо всех сил пытался втиснуться в единый момент, но у него не очень-то получалось. Я боялся пройти эти сорок футов и услышать, как Эмори произносит те слова, которые – я уже это знал – он произнесет; и это чувство оттесняло другое на второй план.

И поэтому я сначала закончил ту строфу, которую переводил, а уже потом встал.

Путь до двери Эмори занял всего мгновение. Я дважды постучал и открыл ее, как раз когда он прорычал:

– Заходи.

– Вы хотели меня видеть? – Я быстро сел, чтобы он не утруждал себя предложением присаживаться.

– Быстро ты. Бежал, что ли?

Я созерцал его родительское недовольство:

Сосудистые звездочки под бледными глазами, редеющие волосы и ирландский нос; голос на децибел громче, чем у кого бы то ни было…

Гамлет – Клавдию:

– Я работал.

– Ха! – фыркнул он. – Ври больше. Никто никогда не видел, чтобы ты этим занимался.

Я пожал плечами и начал вставать.

– Если вы меня за этим сюда позвали…

– Сядь!

Он встал. Он обошел стол. Он навис надо мной и злобно зыркнул сверху вниз. (Непростой трюк, даже когда я сижу в низком кресле.)

– Ты, без сомнения, самый склочный ублюдок, с которым мне приходилось работать! – проревел он, как ужаленный в брюхо буйвол. – Почему бы тебе, черт возьми, хотя бы раз не повести себя как нормальный человек и всех не удивить? Я готов признать, что ты умник, может быть, даже гений, но… а, черт! – Он взмахнул руками и вернулся в кресло. – Бетти наконец-то уговорила их тебя впустить. – Его голос снова стал нормальным. – Они примут тебя сегодня днем. Возьми после обеда джипстер и отправляйся туда.

– Хорошо, – сказал я.

– Тогда на этом все.

Я кивнул, встал. И уже взялся за ручку двери, когда он сказал:

– Ты сам понимаешь, как это важно. Не веди себя с ними так, как с нами.

Я закрыл за собой дверь.

* * *

Чем я обедал – не помню. Я нервничал, но инстинктивно знал, что не облажаюсь. В моем бостонском издательстве ожидали «Марсианскую идиллию» или хотя бы что-то про космические полеты в духе Экзюпери. Национальная научная ассоциация ждала полного отчета о Взлете и Падении Марсианской империи.

Довольны будут и те, и другие. Я знал.

Вот почему мне все завидуют – почему меня ненавидят. Мне всегда все удается, и удается лучше, чем остальным.

Я закинул в рот последнюю горку размазни и двинулся в наше стойло для машин. Выгнал наружу джипстер и поехал на нем к Тиреллиану.

Всполохи песка, полного окислов железа, воспламеняли тачку. Они влетели внутрь сквозь открытый верх и прокусили мне шарф; они принялись щербить мои защитные очки.

Джипстер, раскачиваясь и пыхтя, как маленький ослик, на котором я однажды ехал через Гималаи, постоянно лягал меня в пятую точку. Горы Тиреллиана, зашаркав, двинулись ко мне под косым углом.

Неожиданно дорога пошла на подъем, и я переключил скорость, чтобы унять ослиный крик мотора. «Это не Гоби, не Великая юго-западная пустыня», – подумалось мне. Сплошь красная, сплошь мертвая… и ни кактуса вокруг.

Я выехал на гребень холма, но поднял слишком много пыли и не мог увидеть, что лежит впереди. Но это не имело значения: у меня полная голова карт. Я направился влево и вниз, сбросив газ. Поперечный ветер и твердая земля уняли пламя. Я чувствовал себя Улиссом в Злых Щелях – сжимающим в руке рифмованную терцинами речь, высматривающим Данте.

Я обогнул каменную пагоду и оказался на месте.

Бетти помахала мне, когда я с хрустом остановился и выпрыгнул наружу.

– Привет, – прокашлял я, разматывая шарф и вытрясая из него полтора фунта песка. – Так чего, куда мне топать и с кем встречаться?

Она позволила себе издать краткий тевтонский смешок – скорее оттого, что я начал предложение с «так чего», нежели из-за моих страданий – прежде чем ответить. (Она первоклассный лингвист, и словечки из Cельского Лексикона до сих пор ее забавляют!)

Я ценю ее точную, насыщенную речь; информативную и все такое прочее. Куртуазных расшаркиваний я навидался столько, что мне хватит как минимум до конца жизни. Я посмотрел на ее шоколадные глаза и идеальные зубы, на ее выбеленные солнцем коротко стриженные волосы (ненавижу блондинок!) и решил, что она в меня влюблена.

– Мистер Гэллинджер, Матриарх внутри, ждет, когда вас ей представят. Она согласилась открыть архивы Храма для ваших исследований. – Здесь она сделала паузу, пригладила волосы и поежилась. Неужели мой взгляд заставил ее нервничать?

– Это религиозные документы и одновременно – единственная их историческая хроника, – продолжила она, – нечто вроде Махабхараты. Матриарх ожидает, что вы будете соблюдать определенные ритуалы при работе с ними, например, повторять священные слова, переворачивая страницы, – системе она вас обучит.

Я кивнул – быстро, несколько раз.

– Ладно, пойдем.

– Э-э… – Она замялась. – Не забудьте их Одиннадцать Форм Вежливости и Приличий. Они очень серьезно относятся к вопросам формы… и не ввязывайтесь ни в какие дискуссии о равенстве полов…

– Я в курсе всех их табу, – перебил я. – Не беспокойся. Я жил на Востоке, не забыла?

Она опустила глаза и ухватила меня за руку. Я едва ее не отдернул.

– Будет выглядеть лучше, если я вас введу.

Я проглотил комментарий и последовал за ней, точно Самсон в Газу.

* * *

Внутри моя последняя мысль отозвалась странным эхом. Покои Матриарха оказались довольно абстрактной версией того, какими я мог бы представить себе шатры колен Израилевых. Я говорю «абстрактной», потому что были они сплошь оштукатуренный кирпич, островерхие, как большой шатер, с узорами под звериную шкуру, похожими на серо-голубые шрамы, выглядевшие так, будто их оставили на стенах шпателем.

Матриарх М’Квайи оказалась невысокой и беловласой, лет ей было около пятидесяти, а одевалась она как цыганская королева. В своей радуге пышных юбок она выглядела как перевернутая пуншевая чаша верхом на подушке.

Приняв мой почтительный поклон, она воззрилась на меня, будто сова на кролика. Веки этих черных, черных глаз подскочили вверх, когда она услышала мое идеальное произношение… Диктофон, который Бетти таскала на интервью, сделал свое дело, а касавшиеся языка отчеты первых двух экспедиций я вызубрил наизусть. Я дьявольски хорошо умею подхватывать акценты.

– Вы поэт?

– Да, – ответил я.

– Прочтите какое-нибудь из своих стихотворений, пожалуйста.

– Прошу меня простить, но для того, чтобы воздать должное вашему языку и моей лирике, нужна тщательная переводческая работа, а я еще недостаточно хорошо знаю ваш язык.

– Вот как?

– Но я занимался такими переводами ради забавы, в качестве упражнений в грамматике, – продолжил я. – Для меня будет честью принести кое-какие из них в один из следующих визитов.

– Да. Сделайте это.

Одно очко в мою пользу!

Она повернулась к Бетти:

– Вы можете идти.

Бетти пробубнила формальное прощание, бросила на меня странный взгляд искоса и ушла. Судя по всему, она ожидала, что останется и будет мне «помогать». Ей хотелось частички славы, как и всем остальным. Но Шлиманом этой Трои был я, и на поданном в Ассоциацию отчете будет стоять лишь одно имя!

М’Квайи встала, и я заметил, что это почти не сделало ее выше. Впрочем, во мне шесть футов и шесть дюймов роста, и я похож на октябрьский тополь: тощий, ярко-рыжий сверху и возвышаюсь над всеми прочими.

– Наши записи очень, очень стары, – начала она. – Бетти говорит, что у вас этот возраст обозначается словом «тысячелетия».

Я почтительно кивнул.

– Мне не терпится на них взглянуть.

– Они не здесь. Нам придется пройти в Храм – их нельзя оттуда выносить.

Неожиданно я насторожился.

– Вы ведь не возражаете против того, чтобы я их копировал?

– Нет. Я вижу, что вы относитесь к ним с уважением, иначе ваше желание не было бы так велико.

– Превосходно.

Это, похоже, ее позабавило. Я спросил, что именно она сочла таким смешным.

– Выучить Высокий Язык для пришельца может оказаться не так просто.

Осознание было мгновенным.

Никто из первой экспедиции не подошел настолько близко. Мне неоткуда было знать, что дело придется иметь с двумя языками – не только с повседневным, но и с классическим. Я частично усвоил их пракрит, а теперь мне предстояло выучить весь санскрит.

– Ух! и проклятье!

– Прошу прощения?

– Это непереводимо, М’Квайи. Но представьте себе, что вам пришлось бы спешно учить Высокий Язык, и угадаете смысл.

М’Квайи вновь усмехнулась и велела мне снять ботинки.

Она провела меня через альков…

…во взрыв византийского великолепия!

* * *

Никто из землян прежде не бывал в этом помещении, иначе я бы об этом слышал. Картер, лингвист первой экспедиции, при помощи некой Мэри Аллен, врача, изучил всю известную мне теперь грамматику и вокабуляр, сидя скрестив ноги в прихожей.

Мы понятия не имели, что такое существует. Я жадно огляделся. В убранстве ощущалась крайне сложная эстетическая система. Нам придется пересмотреть все наши представления о марсианской культуре.

Во-первых, потолок был куполообразным, на консолях; во‐вторых, по бокам стояли колонны с выпуклыми каннелюрами; в‐третьих… а, черт! Это место было огромным. Роскошным. По обшарпанной наружности о его существовании догадаться было невозможно.

Я наклонился, разглядывая позолоченную филигрань на церемониальном столике. М’Квайи, судя по виду, восприняла мое напряженное внимание с некоторым самодовольством, но в покер с ней играть я все равно не сел бы.

Стол был нагружен книгами.

Я проследил пальцем ноги узор напольной мозаики.

– Весь ваш город заключен в этом единственном здании?

– Да, оно уходит глубоко в гору.

– Понятно, – ответил я, ничего не понимая.

Я не мог попросить ее о персональном туре – пока что.

М’Квайи подошла к маленькому стулу возле стола.

– Начнем вашу дружбу с Высоким Языком?

Я пытался зафотографировать зал глазами, зная, что рано или поздно должен буду каким-то образом протащить сюда фотоаппарат. Оторвав взгляд от статуэтки, я резко кивнул.

– Да, представьте меня.

Я сел.

На протяжении следующих трех недель алфавитные жучки гонялись друг за другом под моими веками всякий раз, когда я пытался заснуть. По безоблачному лазурному водоему неба шла каллиграфическая рябь, когда я пробегался по нему глазами. За работой я пил кофе квартами, а в перерывах на кофе смешивал себе коктейли из «Бензедрина» с шампанским.

М’Квайи наставляла меня по два часа утром, а иногда – еще по два вечером. Еще четырнадцать часов в день я упражнялся самостоятельно, как только набрал достаточный ход, чтобы заниматься этим в одиночку.

А по ночам лифт времени уносил меня на самые нижние его этажи…

* * *

Мне снова было шесть, я учил иврит, греческий, латынь и арамейский. Мне было десять, я украдкой заглядывал в «Илиаду». Когда папочка не вещал об адском пламени, сере и братской любви, он учил меня тащиться от Слова – в оригинале.

Боже! На свете так много оригиналов и так много слов! В двенадцать лет я начал указывать на мелкие расхождения между тем, что он проповедовал, и тем, что я читал.

Фундаменталистский напор его ответа не терпел возражений. Это было хуже любой порки. После этого я стал держать рот на замке и научился ценить ветхозаветную поэзию.

…Господи, я прошу прощения! Папа… сэр… я прошу прощения!.. Этого не может быть! Этого не может быть…

В тот день, когда мальчик выпустился из средней школы, с наградами за изучение французского, немецкого, испанского и латыни, Папочка Гэллинджер сказал своему четырнадцатилетнему, шестифутовому пугалу-сыночку, что хочет, чтобы тот стал священником. Я помню, как его сыночек увиливал.

«Сэр, – сказал он, – мне бы вроде как хотелось поучиться самостоятельно годик-другой, а потом пройти подготовительные курсы по теологии в каком-нибудь гуманитарном университете. Мне кажется, я еще слишком юн, чтобы вот так прямо идти в семинарию».

Глас Божий: «Но ты наделен даром языков, сын мой. Ты можешь проповедовать Евангелие во всех землях Вавилонских. Ты рожден, чтобы стать миссионером. Ты говоришь, что юн, но время проносится мимо тебя, как ураган. Начни раньше, и насладишься дополнительными годами служения».

Дополнительные годы служения были дополнительными хвостами для терзавшей мою спину кошки. У меня теперь не получается представить себе его лицо; совсем не получается. Быть может, потому, что в то время я всегда боялся на него взглянуть.

А спустя несколько лет, когда он умер и лежал, одетый в черное, в окружении букетов, в окружении рыдающей паствы, в окружении молитв, покрасневших лиц, носовых платков, похлопывающих по плечам рук, скорбнолицых утешителей… я посмотрел на него и не узнал.

Мы встретились за девять месяцев до моего рождения, этот незнакомец и я. Он никогда не был жесток – строг, требователен, презрителен к чужим недостаткам – но никогда не жесток. А еще он был всем, что было у меня вместо матери. И братьев. И сестер. Он смирился с тремя годами, проведенными мною в университете Святого Иоанна, – скорее всего, из-за названия, – и так и не узнал, каким вольным и упоительным было это место на самом деле.

Но я никогда его не знал, а теперь человек на катафалке ничего от меня не требовал; я был волен не проповедовать Слово. Но теперь мне этого хотелось – в ином смысле. Мне хотелось проповедовать то слово, которое никогда не сумело бы сорваться с моих губ, пока он был жив.

Осенью я не вернулся проходить последний курс. Мне было оставлено небольшое наследство, и пришлось повозиться, чтобы получить его в свое распоряжение, поскольку мне не исполнилось еще восемнадцати. Но я справился.

В конечном итоге мой выбор пал на Гринвич-Виллидж.

Не сообщив никому из неравнодушных прихожан своего нового адреса, я завел привычку ежедневно писать стихи и самостоятельно учил японский и хиндустани. Я отращивал пламенную бороду, пил эспрессо и учился играть в шахматы. Мне хотелось опробовать еще парочку путей к спасению.

После этого были два года в Индии со старым добрым Корпусом мира – те, кто отучили меня от буддизма и принесли мне мои «Свирели Кришны» и Пулитцера, которого они заслуживали.

Затем – возвращение в Штаты за дипломом, аспирантская работа по лингвистике и новые премии.

А потом настал день, когда на Марс отправился корабль. Судно, спорхнувшее в свое пламенное гнездо в Нью-Мексико, принесло с собой новый язык… Он был фантастическим, экзотическим и эстетически неотразимым. Узнав о нем все, что только можно было узнать, и написав свою книгу, я прославился в новых кругах:

«Ступай, Гэллинджер. Окуни свое ведерко в колодец и дай нам испить Марса. Иди, изучи другой мир – но оставайся холоден, поругивай его, как Оден, – и вручи нам его душу, изложенную ямбом».

И я прибыл в страну, где солнце – потускневший пятак, где ветер – хлыст, где две луны играют в догонялки, а адский песок вызывает жгучую чесотку, стоит только на него посмотреть.

* * *

Я восстал от своих метаний на койке и сквозь полумрак каюты подошел к иллюминатору. Пустыня была бесконечным оранжевым ковром, что вспучивался от заметенных под него столетий.

– Я – смельчак, хоть – чужой, эта земля – открыта пред мной!

Я засмеялся.

Я уже ухватил Высокий Язык за хвост – или за корень, если вы любите, чтобы каламбуры были не только точными, но и анатомически верными.

Высокий и Низкий языки были вовсе не так непохожи, как казалось поначалу. Моих познаний в одном хватало, чтобы пробираться сквозь самые неясные места другого. Грамматику и самые распространенные неправильные глаголы я знал назубок; составляемый мной словарь рос с каждым днем, подобно тюльпану, и вот-вот должен был расцвести. Каждый раз, когда я проигрывал пленки, его стебель удлинялся.

И вот настало время проверить мое мастерство, применить усвоенные уроки на практике. Я намеренно воздерживался от того, чтобы занырнуть в ключевые тексты, прежде чем смогу оценить их по достоинству. Я читал малозначительные комментарии, отрывки стихов, фрагменты истории. И все, что я прочел, оставило у меня одно сильнейшее впечатление.

Они писали о конкретных вещах: камнях, песке, воде, ветрах; и посыл, скрывавшийся за этими стихийными символами, был яростно пессимистичен. Он напомнил мне о некоторых буддистских текстах, но еще больше, как я осознал во время своих недавних recherches, он был созвучен отдельным частям Ветхого Завета. А конкретно он напомнил мне о Книге Екклесиаста.

Что ж, вот и оно. Настроение, а с ним и вокабуляр, оказались так схожи, что это должно было стать идеальным упражнением. Как перевод По на французский. Я никогда не встану на Путь Маланна, но я покажу им, что и к землянину однажды приходили такие же мысли, схожие чувства.

Я включил настольную лампу и отыскал среди своих книг Библию короля Якова.

«Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета! Что пользы человеку…»

* * *

Мои успехи, похоже, ошеломляли М’Квайи. Она таращилась на меня, словно сартров Другой, с противоположной стороны стола. Я стремительно разделывался с главой из Книги Локара. Взгляда я не поднимал, но чувствовал тугую сеть, которой ее глаза оплетали мою голову, плечи и быстрые руки. Я перевернул очередную страницу.

Не взвешивает ли она сеть, оценивая размер улова? Но зачем? В книгах ничего не говорилось о марсианских ловцах. Особенно о ловцах человеков. Там говорилось о том, что какой-то божок по имени Маланн сплюнул, или сделал нечто отвратительное (в зависимости от версии, которую ты читаешь), и жизнь зародилась, как болезнь, в неорганической материи. Там говорилось, что движение было ее первым законом, ее первым законом, и что танец был единственным достойным ответом неорганическому… мастерство танца – его оправданием, …анием… а любовь есть болезнь органической материи… неорганической материи?

Я помотал головой. Меня едва не одолел сон.

– М’нарра.

Я встал и потянулся. Теперь ее глаза озирали меня с жадностью. Я встретил их взгляд, и они потупились.

– Я устал. Хочу немного отдохнуть. Я мало спал прошлой ночью.

Она кивнула – я рассказал ей, что на Земле это означает «да».

– Не желаете ли вы расслабиться и увидеть доктрину Локара в ее наиярчайшем воплощении?

– Прошу прощения?

– Не хотите ли вы увидеть Танец Локара?

– О. – Эти их чертовы кружения форм и перифразов были хуже, чем в корейском! – Да. Разумеется. Когда бы он ни проводился, я буду рад взглянуть.

Я продолжил:

– А тем временем я хотел спросить у вас, нельзя ли мне сделать несколько фотографий…

– Он будет проведен сейчас. Присаживайтесь. Отдыхайте. Я позову музыкантов.

Она торопливо вышла за дверь, за которой я ни разу не бывал.

Ну что ж, танец есть наивысшая форма искусства, согласно Локару, не говоря уж о Хэвлоке Эллисе, и теперь мне предстояло увидеть, как, по мнению их умершего много веков назад философа, ему следует выглядеть. Я потер глаза и сложился пополам, несколько раз коснувшись пальцев ног.

Кровь застучала у меня в голове, и я пару раз глубоко втянул в себя воздух. Снова наклонился, и тут в дверях что-то замельтешило.

Для трио, вошедшего вместе с М’Квайи, я, должно быть, выглядел так, словно, согнувшись в три погибели, искал свой потерянный рассудок.

Я слабо улыбнулся и выпрямился, покраснев не только от напряжения. Я не ждал их так скоро.

Неожиданно мне снова вспомнился Хэвлок Эллис в ипостаси, завоевавшей ему наибольшую популярность.

Маленькая рыжеволосая куколка, завернутая, точно в сари, в прозрачный лоскут марсианского неба, в изумлении подняла взгляд – как ребенок на какой-нибудь цветастый флаг на высоком шесте.

– Привет, – вот что я ей сказал (или какой-то эквивалент этого слова).

Она поклонилась, прежде чем ответить. Судя по всему, мой статус возрос.

– Я буду танцевать, – сказала красная рана на бледной, бледной камее – ее лице. Глаза цвета мечты и ее платья разлучились с моими.

Она проплыла в центр зала.

Замерев там, как фигура на этрусском фризе, она то ли медитировала, то ли созерцала узор на полу.

Быть может, в этой мозаике скрыт символический смысл? Я изучил ее. Если и так, он меня избегал; такой пол неплохо смотрелся бы в ванной или патио, но ничего сверх этого я в нем не замечал.

Другие две женщины были такими же забрызганными краской воробьихами средних лет, как М’Квайи. Одна устроилась на полу с трехструнным инструментом, смутно напоминающим сямисэн. У другой в руках были простая деревянная коробочка и две палочки.

М’Квайи отвергла свой стул и, не успел я это осознать, уже сидела на полу. Я последовал ее примеру.

Женщина с сямисэном все еще настраивала его, поэтому я наклонился к М’Квайи.

– Как зовут танцовщицу?

– Бракса, – ответила она, не глядя на меня, и подняла левую руку, что означало «да», и «приступайте», и «начнем».

Струнная штуковина запульсировала, как зубная боль, а из коробочки вырвалось тиканье, подобное голосам всех так и не изобретенных часов.

Бракса была статуей – руки закрывают лицо, локти подняты и широко расставлены.

Музыка стала метафорой огня.

Щелчки, мурлыканье, треск…

Она не двигалась.

Шипение стало плеском. Темп замедлился. Теперь это была вода, величайшая драгоценность на свете, журчавшая прозрачно, а затем зелено над мшистыми камнями.

А она все не двигалась.

Глиссандо. Пауза.

Потом, так неявно, что сначала я этого почти не заметил, началась дрожь ветров. Мягко, нежно, вздыхая и умолкая, неуверенно. Пауза, всхлип, и повтор первой фразы, только громче.

Поломал я себе окончательно глаза чтением – или Бракса на самом деле дрожала, вся, с ног до головы?

Да.

Она начала микроскопическое раскачивание. На долю дюйма вправо, потом влево. Ее пальцы разошлись, подобно лепесткам цветка, и я увидел, что ее глаза закрыты.

Ее глаза открылись. Далекие, остекленевшие, они глядели сквозь меня и сквозь стены. Ее раскачивание стало более заметным, слилось с ритмом.

Теперь ветер налетал из пустыни, накатывал на Тиреллиан, как волны на плотину. Ее пальцы зашевелились, став его порывами. Ее руки, неспешные маятники, начали контрдвижение.

Приближался ураган. Она закружилась вокруг своей оси, и теперь ее руки двигались в такт с телом, зато плечи яростно завращались, описывая восьмерку.

Ветер! Ветер, говорю я вам. О дикий, загадочный! О муза Сен-Жона Перса!

Циклон вращался вокруг этих глаз, своего неподвижного центра. Она запрокинула голову, но я знал, что между ее взглядом, пассивным, как у Будды, и неизменными небесами нет никакого потолка. Быть может, лишь две луны прерывали свой сон в этой стихийной Нирване необитаемой лазури.

Много лет назад, в Индии, я видел девадаси, что танцевали на улице, сплетая свою цветастую паутину, привлекая мужчин-насекомых. Но Бракса была чем-то большим: она была рамаджани, как те служительницы Рамы – аватары Вишну – которые подарили человеку танец: священные танцовщицы.

Тиканье сделалось монотонно-непрерывным; визг струн наводил меня на мысли о жалящих лучах солнца, чей жар крало дыхание ветра; синева была Сарасвати, и Марией, и девушкой по имени Лора. Я услышал, как где-то играет ситар, увидел, как эта статуя оживает, и вдохнул божественное откровение.

Я снова стал Рембо` с его гашишем, Бодлером с его лауданумом, По, Де Квинси, Уайльдом, Малларме и Алистером Кроули, я стал, на мимолетную секунду, своим отцом за его темной кафедрой, в еще более темном костюме, а псалмы и пыхтение органа трансмутировали в яркий ветер.

Она была раскрученным флюгером, пернатым распятьем, повисшим в воздухе, бельевой веревкой с единственным ярким одеянием, взметнувшимся параллельно земле. Ее плечо оголилось, и правая грудь колыхалась вверх и вниз, как луна в небесах, красный сосок на мгновение показывался над складкой и снова исчезал. Музыка была так же формальна, как спор Иова с Богом. Ее танец был ответом Бога.

Музыка замедлилась, унялась; ее встретили, ей оказали достойный отпор, ей ответили. Одеяние Браксы, как будто живое, поползло обратно, вернувшись к тем спокойным складкам, какие образовывало изначально.

Она опустилась ниже, еще ниже, на пол. Ее голова упала на поднятые колени. Она не шевелилась.

Тишина.

* * *

По боли в плечах я осознал, как напряженно сидел. Мои подмышки взмокли. По бокам стекали ручейки. Что положено делать теперь? Аплодировать?

Я покосился на М’Квайи. Она подняла правую руку.

Словно по телепатическому сигналу, девушка содрогнулась всем телом и поднялась. Музыкантши встали вместе с ней. И М’Квайи тоже.

Я поднялся на ноги – левую свело судорогой – и сказал: «Это было прекрасно», – как бы бестолково это ни прозвучало.

Мне ответили тремя разными Высокими Формами благодарности.

Взвихрились краски, и я снова остался наедине с М’Квайи.

– Это был сто семнадцатый из двух тысяч двухсот двадцати четырех танцев Локара.

Я взглянул на нее сверху вниз.

– Прав был Локар или нет, но он измыслил превосходный ответ неорганике.

Она улыбнулась.

– Танцы вашего мира подобны этому?

– Некоторые похожи. Я вспоминал о них, глядя на Браксу… но точно такого же мне видеть не приходилось.

– Она хороша, – сказала М’Квайи. – Она знает все танцы.

Намек на то выражение лица, что встревожило меня раньше…

Он исчез в мгновение ока.

– А теперь я должна вернуться к исполнению своих обязанностей. – Она подошла к столу и закрыла книги. – М’нарра.

– До свидания. – Я надел ботинки.

– До свидания, Гэллинджер.

Я вышел из дверей, запрыгнул в джипстер и урычал сквозь вечер в ночь, и позади меня медленно хлопали крылья поднятой мною пустыни.