Читать книгу "Врата. Коллекция рассказов. Том 1"

– Разве М’Квайи тебе не сказала? Разве ты не догадался?

– Я не догадался, а М’Квайи сказала, что не знает.

– Значит, она солгала. Она знает.

– Что? Что она знает?

Бракса сотряслась всем телом и надолго умолкла. Неожиданно я понял, что на ней нет ничего, кроме легкого одеяния танцовщицы. Я отстранил ее от себя, снял куртку и набросил ей на плечи.

– Великий Маланн! – воскликнул я. – Ты замерзнешь насмерть!

– Нет, – сказала она. – Не замерзну.

Я перекладывал сосуд с розой к себе в карман.

– Что это? – спросила Бракса.

– Роза, – ответил я. – В темноте ее не разглядишь. Однажды я сравнил тебя с ней. Помнишь?

– Д-да. Можно, я ее понесу?

– Конечно, – я засунул розу в карман куртки. – Ну? Я все еще жду объяснений.

– Ты и правда не знаешь? – спросила она.

– Нет!

– Когда пришли Дожди, – сказала она, – они, должно быть, повлияли только на наших мужчин, и этого хватило… потому что… на меня… они… похоже… не повлияли…

– О, – сказал я. – О.

Мы не двигались с места, и я думал.

– Так почему же ты сбежала? Что такого в том, чтобы быть беременной на Марсе? Тамур ошибся. Ваш народ может продолжать жить.

Она рассмеялась – снова эта бешеная скрипка в руках обезумевшего Паганини.

Я остановил ее, пока это не зашло слишком далеко.

– Как? – наконец спросила она, потирая щеку.

– Вы живете дольше, чем мы. Если наш с тобой ребенок окажется нормальным, это значит, что между нашими видами возможны браки. Среди твоего народа должны еще оставаться фертильные женщины. Так почему нет?

– Ты прочел Книгу Локара, – сказала она, – и все равно задаешь мне этот вопрос? Мы избрали смерть, проголосовали за нее и приняли ее вскоре после того, как она явилась в этом обличье. Но задолго, задолго до этого последователи Локара знали. Они приняли решение уже давно. «Мы сделали все, – сказали они, – увидели все, услышали и почувствовали все. Танец был хорош. Теперь пусть он закончится».

– Ты не можешь в это верить.

– Во что я верю, значения не имеет, – ответила она. – М’Квайи и Матери решили, что мы должны умереть. Сам их титул теперь стал насмешкой, но их решение будет соблюдено. Осталось лишь одно пророчество, и оно ошибочно. Мы умрем.

– Нет, – сказал я.

– А что тогда?

– Вернись со мной на Землю.

– Нет.

– Ну хорошо. Тогда вернись со мной сейчас.

– Куда?

– В Тиреллиан. Я поговорю с Матерями.

– Нельзя! Сегодня Церемония!

Я рассмеялся.

– Церемония в честь бога, который сбивает тебя с ног, а потом пинает в зубы?

– Он все равно остается Маланном, – ответила она. – А мы остаемся его народом.

– Вы с моим отцом нашли бы общий язык, – прорычал я. – Но я поеду туда, а ты поедешь вместе со мной, даже если мне придется тебя тащить – а я крупнее тебя.

– Но ты не крупнее Онтро.

– Кто, черт побери, такой Онтро?

– Он остановит тебя, Гэллинджер. Он – Кулак Маланна.

IV

Я с заносом затормозил джипстер перед единственным входом, который знал, – входом к М’Квайи. Бракса, увидевшая розу в свете фары, теперь баюкала ее на коленях, будто нашего ребенка, и ничего не говорила. Ее лицо было пассивным, чарующим.

– Они сейчас в Храме? – спросил я.

Лицо Мадонны не изменилось. Я повторил вопрос. Бракса шевельнулась.

– Да, – ответила она, словно издалека, – но ты не можешь туда войти.

– Поглядим.

Я обошел джипстер и помог ей спуститься.

Я вел Браксу за руку, и она двигалась как будто в трансе. В свете недавно взошедшей луны ее глаза были такими же, как в тот день, когда я встретил ее, в день, когда она танцевала. Я щелкнул пальцами. Никакой реакции.

Я толкнул дверь и провел Браксу внутрь. В комнате царил полумрак.

И она закричала в третий раз за тот вечер:

– Не тронь его, Онтро! Это Гэллинджер!

Я никогда прежде не видел мужчину-марсианина, только женщин. Так что мне неоткуда было знать, урод ли он, хотя я сильно это подозревал.

Я поднял на него взгляд.

Его полуобнаженное тело было покрыто бородавками и вздутиями. Видимо, проблемы с железами.

Я думал, что на этой планете никого выше меня нет, но он оказался семи футов ростом, и жирным к тому же. Теперь я знал, откуда взялась моя гигантская кровать!

– Уходи, – сказал он. – Она может войти. Ты – нет.

– Мне нужно забрать мои книги и вещи.

Он поднял огромную левую руку. Я посмотрел, куда она указывает. Все мои пожитки были аккуратно сложены в углу.

– Мне нужно войти. Я должен поговорить с М’Квайи и Матерями.

– Ты не войдешь.

– От этого зависит жизнь вашего народа.

– Уходи, – прогремел он. – Возвращайся к своему народу, Гэллинджер. А наш оставь!

Мое имя в его устах звучало так странно, словно принадлежало кому-то другому.

«Сколько ему лет? – подумал я. – Триста? Четыреста? Был ли он стражем Храма всю свою жизнь? Зачем? От кого его здесь оберегать?»

Мне не нравилось, как он двигается. Я встречал мужчин, которые двигались точно так же.

– Уходи, – повторил он.

Если они довели свои боевые искусства до того же совершенства, что и танцы, или, что еще хуже, их боевые искусства были частью танца, мне грозили большие неприятности.

– Иди, – сказал я Браксе. – Передай розу М’Квайи. Скажи, что это от меня. Скажи, что я скоро приду.

– Я сделаю так, как ты просишь. Вспоминай обо мне на Земле, Гэллинджер. Прощай.

Я не ответил ей, и она прошла мимо Онтро в следующую комнату, унося свою розу.

– Теперь ты уйдешь? – спросил он. – Если хочешь, я скажу ей, что мы сразились и ты едва не одолел меня, но я тебя оглушил и отнес на ваш корабль.

– Нет, – сказал я, – я пройду либо мимо тебя, либо по тебе – но я туда пройду.

Он присел, развел руки.

– Поднять руку на святого – грех, – пророкотал он, – но я остановлю тебя, Гэллинджер.

Моя память была как затуманенное стекло, которого неожиданно коснулся свежий воздух. Все прояснилось. Я заглянул на шесть лет назад.

Я изучал восточные языки в Токийском университете. Был наступавший два раза в неделю вечер моего отдыха. Я стоял в тридцатифутовом круге внутри Кодокана, коричневый пояс стягивал дзюдоги над моими высокими бедрами. Я был иккю – на одну ступень ниже самой низкой степени мастерства. Справа на груди у меня был коричневый ромб, на котором по-японски было написано «джиу-джитсу», но на самом деле это означало «атэми-вадза», потому что я усвоил одну ударную технику, счел ее невероятно подходящей для моего роста и побеждал с ее помощью в поединках.

Но я никогда не использовал ее в бою, и прошло пять лет с тех пор, как я в последний раз тренировался.

Я знал, что потерял форму, но, как мог, постарался, чтобы дух мой был цуки но кокоро, подобен луне, и отражал Онтро целиком.

Откуда-то из прошлого донесся голос, сказавший: «Хаджиме, начинайте».

Я принял нэко аши дачи, стойку кошки, и его глаза странно запылали. Он поспешил изменить позицию, и я воспользовался этим!

Мой единственный трюк!

Моя длинная левая нога взметнулась вверх, как лопнувшая пружина. В семи футах над землей она встретилась с челюстью пытавшегося отскочить Онтро.

Его голова откинулась назад, и он упал. С его губ сорвался тихий стон.

«Вот и все, – подумал я. – Извини, старина».

Но когда я переступал через него, он каким-то образом, едва придя в себя, сумел сбить меня с ног, и я повалился на него. Я поверить не мог, что у него хватило сил не вырубиться после такого удара, не говоря уже о том, чтобы шевелиться. Мне не хотелось вредить ему еще больше.

Но он нашарил мое горло и надавил на него предплечьем прежде, чем я сообразил, что у его действий есть цель.

«Нет! Это не может закончиться вот так!»

Мою трахею, мои сонные артерии пережала стальная балка. Потом я понял, что сознание к нему еще не вернулось, что это рефлекс, выработанный бессчетными годами тренировок. Я уже видел такое однажды, во время сиай. Человек погиб, потому что, потеряв сознание, когда его душили, все равно продолжал сопротивляться, а его противник подумал, что неверно применил захват. И надавил сильнее.

Но такое случалось редко, очень редко!

Я врезал локтем ему под ребра и ударил затылком в лицо. Хватка ослабла, но недостаточно. Я не хотел этого делать, но все же поднял руку и сломал ему мизинец.

Его рука обмякла, и я высвободился.

Он лежал, задыхаясь, с исказившимся лицом. Я сострадал падшему великану, который защищал свой народ, свою религию, следуя приказу. Я проклял себя, как ни разу не проклинал прежде, за то, что прошел по нему, а не мимо него.

Я подковылял к маленькой кучке своих вещей. Уселся на футляр проектора и закурил.

Я не мог войти в Храм, пока не переведу дыхания; пока не пойму, что сказать.

Как отговорить целый вид от самоубийства?

И вдруг…

…Возможно ли это? Сработает ли это? Если я прочту им книгу Екклесиаста… если я прочту им литературное произведение, более великое, чем труд любого Локара… и столь же мрачное… и столь же пессимистичное… и покажу им, что мой вид продолжил существовать, вопреки словам одного человека, вынесшего приговор всей жизни в высочайших поэтических выражениях… покажу им, что суета, которую он высмеивал, вознесла нас к Небесам… поверят ли они?.. переменят ли свое мнение?

Я раздавил сигарету о великолепный пол и отыскал свой блокнот. Когда я встал, во мне поднялась странная ярость.

И я ступил в Храм, дабы проповедовать в нем Черное Благовествование от Гэллинджера, из Книги Жизни.

* * *

Меня окружала тишина.

М’Квайи читала из Книги Локара, поставив розу по правую руку от себя, и все глаза смотрели на нее.

Пока не вошел я.

Сотни марсиан сидели на полу, босые. Я отметил, что редкие мужчины были такими же невысокими, как и женщины.

Я не разулся.

«Рисковать – так рисковать, – решил я. – Ты либо выиграешь, либо проиграешь – все».

За спиной М’Квайи сидела полукругом дюжина старух. Матери.

«Бесплодная земля, сухие утробы, тронутые пламенем».

Я подошел к столу.

– Умирая сами, вы хотите обречь на смерть свой народ, – сказал я им, – чтобы он не познал той жизни, которую знали вы, – ее радостей, ее горестей, ее полноты… Но это неправда, что все вы должны умереть. – Теперь я обращался ко всем. – Те, кто так говорит, лгут. Бракса знает, ведь она понесла ребенка…

Они сидели, точно ряды Будд. М’Квайи влилась в полукруг.

– …моего ребенка! – продолжил я, гадая, что подумал бы об этой проповеди мой отец. – И все те женщины, что еще достаточно молоды, могут понести детей. Стерильны лишь ваши мужчины… А если вы позволите докторам из следующей экспедиции обследовать вас, быть может, окажется, что можно помочь и мужчинам. Но если это не так, вы сможете зачать от мужчин Земли.

А мы – не пустой народ, не пустое место, – продолжил я. – Тысячи лет назад Локар нашего мира написал книгу, говорившую, что это так. Он говорил то же, что и Локар, но мы не сдались, вопреки эпидемиям, войнам и голоду. Мы не умерли. Мы победили болезни, одну за другой, мы накормили голодных, мы отвоевались и уже довольно давно обходимся без войн. Быть может, мы наконец-то с ними покончили. Я не знаю.

Но мы пересекли миллионы миль пустоты. Мы посетили другой мир. А ведь наш Локар говорил: «К чему пытаться? Чего это стоит? Все равно все суета».

А секрет в том, – я понизил голос, как будто читал стихи, – что он был прав. Это суета, это гордыня! Это тщеславие рационализма – всегда атаковать пророка, мистика, бога. Это наша ересь сделала нас великими и будет поддерживать нас, это ей втайне завидуют боги… Все по-настоящему священные имена Бога суть ересь!

С меня катился пот. Я сделал паузу; у меня кружилась голова.

– Вот книга Екклесиаста, – провозгласил я и начал: – «Суета сует, сказал Екклесиаст, суета сует, – всё суета! Что пользы человеку…»

Я увидел вдали Браксу, онемевшую, зачарованную.

Мне стало интересно, о чем она думает.

И, точно черную нить вокруг катушки, я смотал вокруг себя часы ночи.

* * *

О, как было поздно! Я говорил, пока не настал день, и продолжил говорить после. Я закончил Екклесиаста и продолжил Гэллинджером.

А когда я умолк, мне ответила прежняя тишина.

Ряды Будд не двигались всю ночь. И после долгого молчания М’Квайи подняла правую руку. Одна за другой все Матери сделали то же самое.

И я знал, что это значит.

Это значило: нет, не нужно, прекрати, остановись.

Это значило, что я потерпел неудачу.

Я медленно вышел из комнаты и упал рядом со своим багажом.

Онтро не было. Хорошо, что я его не убил…

Спустя тысячу лет вошла М’Квайи.

Она сказала:

– Ваша работа закончена.

Я не двинулся с места.

– Пророчество исполнено, – продолжила она. – Мой народ ликует. Вы победили, святой. А теперь оставьте нас как можно скорее.

Мой разум сдулся, как воздушный шарик. Я подкачал в него немножко воздуха.

– Я не святой, – сказал я, – всего лишь второсортный поэт с запущенным случаем гордыни.

Я зажег последнюю сигарету.

Наконец:

– Ну ладно, что за пророчество?

– Обет Локара, – ответила она, как будто это не требовало объяснений, – что с небес снизойдет святой, чтобы спасти нас в наш последний час, если все танцы Локара будут завершены. Он победит Кулак Маланна и принесет нам жизнь.

– Как?

– Как произошло с Браксой, и с примером, показанным нам в Храме.

– Примером.

– Ты прочел нам его слова, столь же великие, как слова Локара. Ты прочел нам, что «нет ничего нового под солнцем». И ты высмеял его слова, читая их, – показав нам нечто новое. На Марсе никогда не было цветов, – сказала она, – но мы научимся их растить. Ты Святой Насмешник, – закончила она. – Тот, Кто Глумится В Храме, – ты топчешь святую землю обутыми ногами.

– Но вы проголосовали против, – сказал я.

– Я проголосовала против нашего изначального плана и за то, чтобы позволить жить ребенку Браксы.

– О. – Сигарета выпала у меня из пальцев. Как близок я был! Как мало я знал!

– А Бракса?

– Она была избрана полпроцесса назад, чтобы танцевать – чтобы ждать тебя.

– Но она сказала, что Онтро меня остановит.

М’Квайи долго стояла молча.

– Она никогда не верила в пророчество. Ей сейчас плохо. Она сбежала, испугавшись, что оно правдиво. Когда ты исполнил его и мы проголосовали, она поняла.

– Значит, она не любит меня? И никогда не любила?

– Мне жаль, Гэллинджер. Эту часть своего долга она исполнить не смогла.

– Долга, – тускло повторил я… Долгадолгадолга! Тра-ля!

– Она попрощалась; она не хочет тебя больше видеть… А мы никогда не забудем твоих учений, – добавила М’Квайи.

– Не забывайте, – машинально сказал я, неожиданно познав великий парадокс, лежащий в сердце всякого чуда. Я не верил ни единому слову собственной проповеди, не верил никогда.

Я встал, точно пьяный, пробормотав:

– М’нарра.

И вышел наружу, в свой последний день на Марсе.

«Я низверг тебя, Маланн, – и победа осталась за тобой! Покойся мирно на своем звездном ложе. Будь ты проклят!»

Я оставил джипстер и вернулся к «Аспиду» пешком, оставив бремя жизни во множестве шагов за спиной. Зашел в свою каюту, запер дверь и проглотил сорок четыре таблетки снотворного.

* * *

Но когда я проснулся, я был в лазарете – и жив.

Я ощутил пульсацию двигателей, медленно встал и чудом добрался до иллюминатора.

Туманный Марс висел надо мной округлившимся животом, а потом растворился, перелился через край и заструился по моему лицу.

Слово Желязны

«У меня была сильная сентиментальная привязанность к тому, что теперь называют “космической оперой”… Мне давно хотелось написать что-то в этом роде. Когда я начал продавать рассказы в шестидесятых, было уже поздно – почти. Космическая программа уже опровергла существование Марса и Венеры Эдгара Райса Берроуза – почти… Если я хотел написать оммаж… мне нужно было действовать быстро и выкладываться по полной. Я знал, что мне будет дозволен лишь один шанс поработать с каждой планетой, а потом придется покинуть Солнечную систему. “Роза для Екклесиаста” была моим единственным словом о Марсе. “Двери лица его, пламенники пасти его” – все, что я мог сказать о Венере. И я это сделал. Я написал обе повести и запрыгнул в последний вагон» [4]4
  «Янтарные грезы» (Amber Dreams), 1983 г.


[Закрыть].

Желязны обычно был уклончив, когда его спрашивали, напоминает ли поэт Гэллинджер его самого, однако написал очень личный ответ на письмо женщины по имени Клара: «Вы спрашиваете, почему я так ненавидел Гэллинджера в “Розе для Екклесиаста”. Правда в том, что я ненавидел его, потому что он был мной. Однажды я позволил умереть чему-то прекрасному, и теперь его никогда не будет. Детали не важны, потому что они ничего не добавят. Повесть говорит то, что должна, ее успех или неудача зависят от ее собственных достоинств. Но вы правы в том, что это печальная история, хоть и почувствовали себя подавленной и даже обманутой. Жизнь полна таких случаев, и один из них стал причиной создания этой повести. Я не хотел, чтобы она так заканчивалась, но это должно было случиться, потому что он был мною. Я чувствовал боль вместе с ним. Он был лучше меня, как лингвист, и лучше, как поэт. Он был очень хорошим, непонятым человеком. У этой истории есть продолжение, которое я никогда не напишу, и в нем он возвращается на Марс несколько лет спустя. Оно гораздо печальнее, поверьте мне, и он не заслуживает того, чтобы через это проходить. Он достаточно настрадался. Но иногда такое случается, и все, что тут можно сказать, это: “Смотрите. Вот какова жизнь”. Вот и все» [5]5
  No-Eyed Monster, № 14, лето 1968 г., стр. 21–22.


[Закрыть]. Желязны имел в виду события, послужившие причиной разрыва его шестимесячной помолвки с Хеди Уэст; он написал повесть вскоре после этого.

На самом деле «Роза для Екклесиаста» была написана в октябре 1961 г., за пять месяцев до «Мистерии», но тогда Желязны решил не предлагать ее к публикации, понимая, что описанный в ней Марс к 1962 году утратил всякое правдоподобие. Критики и другие писатели встретили повесть с энтузиазмом, считая, что она отражает стремительное развитие его таланта. На самом деле Желязны написал ее прежде первых своих опубликованных работ. Неизвестно, редактировал ли он ее вообще перед тем, как отправить в журнал.

Не отступая от своего намерения по примеру Хемингуэя оставлять некоторые вещи невысказанными, Желязны не называет в повести имени Гэллинджера – Майкл. «Это не было важным; у меня не было причин использовать его имя… Если писатель рассказывает в истории меньше, чем видит на самом деле, это добавляет ей силы. Это помогает персонажу казаться более реальным» [6]6
  Теодор Крулик, «Роджер Желязны» (Roger Zelazny), 1986 г.


[Закрыть].

Примечания

Теодор Старджон восторженно написал, что «”Роза для Екклесиаста” – это одна из самых важных повестей, которые я когда-либо читал, – или, может, мне стоит сказать, что это один из самых запоминающихся опытов, которые у меня были… даже пытаясь быть настолько объективным, насколько я способен, – то есть не очень, – я все равно могу с уверенностью сказать, что это одно из самых прекрасно написанных, мастерски выстроенных и страстно рассказанных произведений искусства, которые когда-либо где-либо появлялись» [7]7
  «Четверка на завтра» (Four for Tomorrow), Ace, 1967 г.


[Закрыть].

Вполне естественно, что эта повесть вошла в число классических работ «марсианской литературы», помещенных на кремниевый мини-DVD «Видения Марса: Первая марсианская библиотека» (Visions of Mars: First Library on Mar), что прибыл на поверхность Марса 25 мая 2008 года на борту аппарата «Феникс».

«Роза для Екклесиаста» вошла в антологию «Зал славы научной фантастики, том первый» (The Science Fiction Hall of Fame, Volume One), став шестым из двадцати шести лучших произведений малой прозы, напечатанных с 1929 по 1964 год (до учреждения премии «Небьюла»), по версии писателей-фантастов.

Иллюстрация к журнальной публикации повести стала одной из последних работ Ханнеса Бока, и Желязны позднее приобрел оригинальный рисунок.

Множеству отсылок и аллюзий, обогащающих текст, может пойти на пользу идентификация или разъяснение. Мадригал – это светское музыкально-поэтическое произведение для двух голосов, чаще всего итальянское. Словом «макабрический» обычно описывают произведения с мрачной или жуткой атмосферой и акцентом на теме смерти. «Пусть Честолюбье твой труд без презренья приемлет» – цитата из стихотворения Роберта Бернса «Субботний вечер поселянина» [8]8
  Здесь в примечания составителя вкралась неточность: цитата на самом деле взята из стихотворения Томаса Грея «Элегия, написанная на деревенском кладбище», отрывок из которого Бернс использовал в качестве эпиграфа к «Субботнему вечеру поселянина». (Прим. пер.)


[Закрыть]. В пьесе Шекспира Гамлет и его отчим, король Клавдий, относились друг к другу с презрением и недоверием. Антуан де Сент-Экзюпери – писатель и летчик, опубликовавший несколько выдающихся романов, касающихся темы полета, и больше всего известный как автор сказки «Маленький принц». Злые Щели – восьмой круг ада в «Божественной комедии» Данте, в котором он встречает Улисса, стоящего в огне, наказанного за три греха, но все равно способного произнести речь о своих приключениях. Терцины – форма рифмовки трехстиший, использованная в «Божественной комедии». «Махабхарата» – длинная древнеиндийская эпическая поэма, написанная на санскрите.

Самсон – ветхозаветный герой, чья невероятная сила заключалась в его длинных волосах; его любовница Далила остригла их, после чего филистимляне ослепили Самсона и сделали его своим пленником в Газе, – но его волосы снова отросли, и он обрушил колонны храма, погубив себя и множество филистимлян. Генрих Шлиман – немецкий охотник за сокровищами, который открыл и раскопал Трою и конфликтовал из-за нее с археологом Фрэнком Калвертом. Пракрит был обыденным, или простонародным языком в древней Индии, а санскрит – богослужебным, или высоким. «Потолок был куполообразным, на консолях» означает, что высокий потолок поддерживали выступы на стенах. «Бензедрин» – торговое название лекарственного препарата на основе амфетамина.

В «Илиаде» Гомера описывается Троянская война и убийство Гектора Ахиллесом. «Дополнительными хвостами для терзавшей мою спину кошки» – намек на кошку-девятихвостку, веревочную плеть с девятью хвостами, завязанными в узлы на концах, которая в прошлом использовалась для наказаний (Гэллинджер, скорее всего, говорит о ней в переносном смысле, а не в прямом, потому что позднее он утверждает, что его отец не опускался до телесных наказаний.) Катафалк – платформа, на которой переносится или лежит мертвое тело. Нью-йоркский район Гринвич-Виллидж играл важную роль в развитии фолк-музыки 60-х (Дилан, Саймон и Гарфанкел, Peter, Paul and Mary и т. д.); именно там Желязны встретил свою первую невесту, фолк-певицу Хеди Уэст. У. Х. Оден был одним из любимейших поэтов Желязны. Ямб – стихотворный размер, в котором чередуются короткие (безударные) и длинные (ударные) слоги.

«Я – смельчак, хоть и чужой…» – отсылка к «Последним стихам» А. Э. Хаусмана и строкам «Я, смятенный и чужой // В мире, созданном не мной», которые Гэллинджер переиначивает, превращая в похвальбу. «Эта земля» – скорее всего, отсылка к стихотворению Эмили Дикинсон «Эта земля – закатом омыта». Recherches в переводе с французского означает «изыскания». Эдгар Аллан По писал стихи и рассказы в жанре ужасов, такие как «Сердце-обличитель». «Суета сует» – цитата из книги Екклесиаста. Жан-Поль Сартр – экзистенциалист, исследовавший природу человеческой жизни и структуры сознания. Другой – философская категория, связанная с тем, как сознание осмысляет существование других сознаний. Перифраз – использование непрямых, описательных обозначений в речи или на письме.

Генри Хэвлок Эллис – британский врач и психолог-сексолог, в чьей книге «Танец жизни» говорится, что танец и архитектура – два базовых и важнейших вида искусства. Согласно Эллису, танец есть источник всех видов искусства, которые получают свое воплощение во внутреннем мире человека, и он появился первым; архитектура – источник всех видов искусства, которые существуют во внешнем мире.

Сари – одежда индийских женщин, длинный отрезок хлопковой или шелковой ткани, обернутый вокруг тела. Этрусский фриз – архитектурное украшение в виде горизонтальной полосы на стене под потолком, украшенной скульптурным или рисованным изображением. Этрусская цивилизация достигла пика своего развития в районе 500 года до н. э. Сямисэн – японский трехструнный музыкальный инструмент, на котором играют с помощью плектра (медиатора), называемого «бати». Глиссандо – скольжение от одного звука к другому при игре на музыкальном инструменте. Сен-Жон Перс – псевдоним французского поэта, в 1960 году получившего Нобелевскую премию по литературе. Девадаси или «служанки бога» – в индуизме девочки, «посвященные» божеству или храму и учившиеся священному танцу бхаратнатьям. Рамаджани – священные танцоры.

Рамой могут называть одного из трех аватаров Вишну – Балараму, Парашураму или Рамачандру; Вишну, или «Хранитель» – второй из богов Тримурти, куда также входят Брахма-Создатель и Шива-Разрушитель. Сарасвати – индуистская богиня мудрости и искусства. Ситар