Читать книгу "Хивинский поход"

Но всё это я узнал позже, потому что, как я и говорил, наша рота под командой капитана Усачёва и сотня всё тех же кизляро-гребенских казаков сотника Сущевского пошли вперед, напрямую через гористую местность. С нами были две повозки, загруженные пустыми бурдюками и котелками.

В это время основная колонна двинулась к колодцам Сенек по длинному, кружному пути вокруг гор, по пустыне. Жара стояла просто нестерпимая, а воды у них уже практически не оставалось, даже той плохой, что набрали в колодцах. Идти нужно было в подъем, неся на себе килограммы амуниции и оружия. Слабеть стали уже не только верблюды, но и люди. Первыми сдали музыканты. Затем отставать стали нижние чины, сначала по одному, а затем уже десятками. Офицеры раздали солдатам оставшуюся воду и помогали уставшим нести их ружья. Колонна снова растянулась, и майор Буравцов был вынужден объявить привал на ночлег, чтобы собрать отставших. К полуночи последние из них кое-как добрались до лагеря. Воды не было, из-за жажды никто не спал, хотя все смертельно устали. Кто-то молился, кто-то шатался по лагерю в поисках любого источника влаги. Прошёл слух, что проводники киргизы скрывают воду и продают её по рублю за стакан. Конфликт с трудом удалось погасить, и майор вывел отряд в сторону колодцев Сенек за два часа до рассвета.

Вставшее солнце снова принесло с собой изнуряющий зной; как и накануне подул сухой ветер, который не давал дышать и поднимал в воздух песок. Когда несколько солдат пропало, майор развернул вокруг идущей колонны отряды казаков, чтобы они искали отбившихся. Среди проводников прошёл слух, что в нескольких верстах есть большая лужа воды, и Буравцов отправил владикавказскую сотню казаков попытаться её отыскать. Тем временем люди один за другим начали падать, кто на колени, а кто и плашмя. Те, кто мог, шли, едва волоча ноги. Все спешились. На лошадей, которые тоже страдали от жажды, сажали только совсем обессиленных солдат. Колонна представляла собой ужасное зрелище: вдоль всей дороги, по которой она прошла, в песках валялись верблюды, тюки, амуниция и оружие. Со всех сторон слышались стоны и просьбы дать хоть каплю воды. Люди падали и разрывали раскаленный песок, чтобы добраться до влажной земли. А если это удавалось, то набивали ею рот и сосали. Некоторые, раздевшись донага, пытались закопаться в эту землю, лишь бы спрятаться от убийственных лучей солнца.

Вернулась владикавказская сотня, которая привезла десяток вёдер белой жижи, добытой из лужи. Эта влага позволила части отряда пройти ещё немного вперёд. Затем и последние, кто ещё мог идти, остановились. Двигаться дальше не было сил, люди теряли сознание и падали от солнечных ударов. Казалось, что сама пустыня решила уничтожить незваных гостей, нарушивших покой её песков.

3

После слов агента Павлова о краже вещественных доказательств, а, возможно, и улик по делу знатного утопленника, Трегубов только выдохнул и посмотрел поверх агента. Интуиция не подвела: дело сразу ему не понравилось. Теперь становилось понятно почему. Всё шло наперекосяк с самого начала.

– Я попробую найти и часы, и медаль, – извиняющимся тоном сказал Илья, – обойду скупщиков и ломбарды.

– Есть ли у нас на это время? – недовольно спросил Трегубов.

– Попрошу ребят помочь, – нашелся полицейский, – они помогут.

– Хорошо, попросите, – согласился следователь, – чувствую, что не случайно упал в реку наш Долгоруков-Смоленский.

– А как, извините, господин товарищ прокурор узнал его имя раньше нас?

– Не знаю, но предположу, что родственники начали искать утопленника практически сразу.

– Как же нам узнать, кто они?

– Через морг, – ответил Трегубов. – Кто-то же подтвердил смерть и связал меня с этим делом. Когда пойдете за отчетом к Полонскому, узнайте о родных и сразу ко мне. Что-то ещё есть?

– Ничего существенного: угольщики ничего интересного не сказали, а найденная медаль не является уникальной. Таких было отчеканено на монетном дворе аж пятнадцать тысяч. Это памятная медаль за хивинский поход, в котором участвовало множество разных полков.

– То есть, ничего конкретного по медали, – недовольно заключил следователь.

– Ничего, пятнадцать тысяч вариантов.

– Что-то ещё? Что это был за поход? Это же было до последней турецкой войны, судя по дате на медали?

– Да. Война против хивинского хана. Ханство находится между Россией и Бухарским эмиратом, целью было обозначено освобождение рабов из плена. Сейчас Хива – это протекторат империи.

– То есть, поход закончился успешно?

– Да, хана победили, – ответил Павлов. – Но мне пора идти к доктору.

– Идите, а я пока закончу свои дела, – сказал Трегубов.

И он, действительно, закончил подготовку к суду ко времени, когда полицейский агент вернулся с пачкой документов.

– Отчёт, – сказал Павлов, положив бумаги на стол, – но в нём ничего нового. Причина смерти – лишение воздуха путем утопления, как доктор и сказал ранее. Ссадина на лице получена вчера до момента смерти, то есть, не может быть результатом попадания в канал. Ещё наш утопленник был трезвый, когда попал в воду.

– Получается: либо его кто-то столкнул, либо он сам утопился, – задумался Трегубов, просматривая отчёт.

– Думаю, что нужно допросить его жену.

– Жену?

– Да, это она искала его, когда он не вернулся вовремя в гостиницу. Утопший – это отставной полковник Апшеронского пехотного полка Александр Сергеевич Долгоруков-Смоленский.

– Этот полк, как я понимаю, участвовал в Хивинском походе?

– Совершенно верно, я навел справки. Апшеронский – один из старейших полков: участвовал, наверное, во всех войнах, начиная со шведов под командованием Петра Первого, заканчивая Наполеоном и турками, прошел всю Европу и, как видим, попал даже в Азию. Сейчас расквартирован на Кавказе. Сам же отставной полковник живёт в столице. Простите, жил в Петербурге. Остановились они с женой, Анной Львовной, в гостинице «Славянский базар», что на Никольской.

– Да, знаю эту гостиницу, – сказал Трегубов, вспомнив встречу в ресторане гостиницы со Стрельцовым-старшим, который тоже любил там останавливаться, будучи в Москве. – Придётся нам навестить её там, негоже в таком состоянии таскать бедную женщину в полицию. Тем более, здесь недалеко.

По дороге в гостиницу Павлов рассказал о своём визите в полицейскую часть.

– Блоха, то есть, агент Блохин, сказал, что знает этих девиц. Не то, чтобы лично, – поправился агент, поймав обнадеживающий взгляд следователя, – а числится за ними много, ищет их полиция. Очень ловкие, работают в основном по часам, по богато одетым мужчинам. Схема такая же, как со мной: одна отвлекает, вторая шарит по карманам.

– Однако, не обессудьте, господин агент, но Вы не выглядите настолько богато, чтобы можно было предположить золотые часы в кармане, – подметил Трегубов.

– Тут Вы правы, – слегка покраснев, ответил молодой агент, – наверное, случайно под руку попался.

– И как мы можем вернуть часы и медаль, если полиция их поймать не может? – спросил следователь.

– Блохин говорит, есть один человек на Хитровке, который знает основных скупщиков, а ещё принимает заказы.

– Заказы?

– Да, – ответил Павлов. – Вы можете заказать у кого что украсть и даже каким способом, а этот человечек подберет Вам исполнителя и, ежели надо, ещё и продаст награбленное. За дополнительное вознаграждение, конечно.

– Я верно понял, ты пойдешь и попросишь его найти нам этих девиц, чтобы они для нас совершили определенную кражу?

– Да, в общем-то верно… но идти придётся Вам, Иван Иванович. Притворитесь клиентом. Я хоть в полиции недавно, но уже мог примелькаться. Не ровен час, кто узнает, а Вас в лицо подобный люд не видел. Заманим девиц и возьмём в момент кражи. Что скажете?

– Выглядит разумно. Обсудим детали позже. Мы уже пришли.

Павлов и Трегубов подошли к трехэтажному зданию по адресу: Никольская улица, дом семнадцать.

– Здравствуйте! – обратился к швейцару следователь. – Мы бы хотели переговорить с вашей постоялицей Долгоруковой-Смоленской.

– Здравствуйте, господа! С какой целью, как вас представить? – швейцар цепким взглядом оглядел Трегубова и Павлова. – Полиция? – предположил он.

Следователь посмотрел на агента, тот достал свой мандат и показал его швейцару.

– Полиция, – подтвердил Павлов и добавил, – она, возможно, ожидает нас.

– Проходите, господа, – посторонился швейцар, – подождите в вестибюле, я сейчас попрошу портье оповестить о вашем приходе.

Трегубов посмотрел на суету, царящую в вестибюле, гостей с чемоданами… Кто-то заселялся, а кто-то – наоборот.

– Знаете, мы лучше обождём в ресторане, кажется, там сейчас менее людно, чем в вестибюле.

– Как вам будет угодно, господа, – ответил швейцар.

Ресторан гостиницы, несколько лет назад перестроенный австрийским архитектором, представлял из себя огромный зал с витиеватыми колоннами, фонтаном, высоким потолком и огромными прямыми окнами, увенчанными сверху небольшими полукруглыми фрамугами. Много естественного света, много пространства и воздуха. Посетителей в этот час было действительно мало, большинство столов, укрытых белоснежными скатертями, пустовали. Следователь и полицейский заняли крайний столик. К ним сразу кинулся официант, но Павлов снова показал свой мандат и попросил не беспокоить. Вскоре швейцар привел дородную даму с немного растрепанной прической. Волосы женщины уже изрядно поседели, на лице выделялись красные, заплаканные глаза. Одежда вдовы также была в легком беспорядке, что нетрудно объяснить трагичностью происшествия. Швейцар указал на полицейских, и дама поспешила к их столику. Мужчины привстали, а Павлов отодвинул стул, приглашая женщину присесть.

– Здравствуйте. Вас прислал господин прокурор? – спросила она, переводя взгляд с одного на другого.

– Да, – ответил Трегубов, – меня зовут Трегубов Иван Иванович – следователь по особо важным делам, к Вашим услугам, а это – Илья Петрович Павлов из сыскной полиции.

– Я не понимаю, как такое могло произойти? – торопливо и нервно начала женщина. – Вы уже узнали, как это случилось? Я не понимаю.

– Анна Львовна, я знаю, как Вам трудно сейчас, но давайте, пожалуйста, успокоимся. Мы пока не знаем всех обстоятельств гибели Вашего мужа и надеемся, что Вы нам поможете разобраться.

– Хорошо, спрашивайте, – ответила женщина, пытаясь взять себя в руки, – я готова помочь, но так и не могу поверить в то, что случилось.

На её глаза навернулись слёзы, и Анна Львовна, как будто украдкой, вытерла их материализовавшимся словно из воздуха платком, который затем исчез также таинственно, как и появился. Павлов и Трегубов переглянулись: несмотря на очевидное горе вдовы, допрос нужно было продолжить. Иван решил быть максимально тактичным.

– Скажите, Анна Львовна, как давно и с какой целью Вы приехали в Москву?

– Три дня назад. А живём мы в Петербурге на Васильевском. Муж как вышел в отставку, мы там и поселились. Каждый май, на святого Георгия, мы приезжаем и останавливаемся в этой гостинице, чтобы муж встретился с однополчанами, которые живут в Москве. Кроме прошлого года, когда мы ездили в Тифлис, где сейчас расквартированы штабные офицеры, с которыми он служил.

– А кто это именно? Вы знаете имена? С кем он обычно встречается в Москве, когда Вы приезжаете?

– Да, конечно, знаю, – сказала женщина, а Павлов приготовился записывать, – во-первых, это полковник в отставке Барабанов, с которым мой муж очень дружен… был дружен, – поправилась она и на миг сбилась, но быстро продолжила, – штабс-капитан Саленко, тоже в отставке, потом, муж Даши Николаевой, Дмитрий Степанович. Остальных не вспомню, кто не в нашем полку служил.

– Спасибо. Не подскажете, с кем именно он встречался шестого мая?

– Утром – с Алексеем Леонтьевичем Барабановым. А вечером он сказал, что ему нужно прогуляться одному и подумать. Он взял книжку, он любит читать в парках…

– Извините, о чём ему нужно было подумать? – перебил женщину Иван Трегубов.

– Не сказал, но он сам не свой был после встречи с этим человеком.

– С каким человеком? – насторожился следователь.

– Не знаю, – призналась вдова. – Мы пообедали в ресторане и решили прогуляться в сторону Кремля, и тут мужа кто-то окликнул по имени. Я никогда этого человека раньше не видела, и мне показалось, что мой муж его тоже не сразу узнал. Он сказал что-то похожее на «это ты», тот ответил, что, мол, да, это он. Затем муж попросил меня одной подняться в номер, сказал, что ему нужно побеседовать со старым другом.

– Что было потом?

– Потом, его не было около часа. Вернулся он взволнованный, долго ходил туда-сюда, потом ушёл. Сказал, что ему нужно побыть одному и обдумать… Это я уже говорила… Подождите, Вы думаете, что виноват этот господин?

– Анна Львовна, мы пытаемся лишь выяснить все события того дня, чтобы понять, как Ваш муж оказался в реке.

– Скажите мне честно, его убил тот человек? – глаза женщины снова заблестели.

– Мы пока не знаем, могу Вас заверить. Кроме того, у нас пока нет причин так думать. Возможно, это был несчастный случай. Для этого нам нужно выяснить время, место и обстоятельства, может быть, найти свидетелей.

– Хорошо, – слегка успокоилась вдова полковника.

– Как выглядел тот человек?

– Я, собственно, сильно не вглядывалась. Обычно выглядел: хороший костюм серого цвета, ростом и комплекцией как Вы, только с бородой.

– Сколько ему лет?

– Думаю, среднего возраста.

– Какого цвета борода? Большая? Что ещё заметили?

– Простите, нет, борода обычная, черная, небольшая, я плохо вижу в последнее время. Всё как в тумане. Читаю в очках.

– Больше ничего не вспомните?

– Ничего, да и не было нужды запоминать, – покачала головой женщина.

– Анна Львовна, я понимаю, что это прозвучит неприятно и, может быть, глупо, но я должен спросить. Не было ли у Вас, у Вашего мужа каких-то проблем, возможно, денежных затруднений или чего-то, что могло привести…

– Вы имеете в виду, что он мог наложить на себя руки? Нет, ничего такого. Это не в его характере. Разве станет человек, который собирается это сделать, покупать новую книгу, чтобы прочитать её? Всё у нас было хорошо. А мой муж был человеком волевым и сильным. Нет, такое точно не могло с ним произойти. Это либо несчастный случай, как Вы сказали, либо чей-то злой умысел.

– Скажите, были ли враги у Вашего мужа, Вы говорите, что он был с характером?

– Вы правильно сказали про характер. Действительно, он имел сложный характер. И я не думаю, что все однополчане его любили. Но он был справедливый, честный и не конфликтный. Не могу сказать, что кто-то желал бы ему или нам зла. Не могу вспомнить такого, как ни стараюсь. На ум приходит только одно происшествие, но это было давно, и не думаю, что это имеет отношение к смерти моего мужа.

– Что за происшествие? – заинтересовался Трегубов.

– Много лет назад, ещё на службе в Тифлисе, кто-то залез ночью к нам в квартиру. Я услышала шум и встала, увидела, как тень движется. Испугалась, что грабитель забрался, закричала громко, так, что не только мужа, ещё и соседей разбудила. Грабитель, очевидно, тоже испугался и убежал. Вот и все наши злоключения. Бог миловал. До сего дня.

– А что украл этот грабитель?

– Ничего. Наверное, не успел найти ничего ценного.

– Похоже это действительно не имеет отношения к делу. Простите, что напоминаю Вам тяжелые моменты, – начал следователь, – но как Вы поняли, что с Вашим мужем что-то случилось?

– Мне, конечно, трудно сейчас, но знаете, я в некоторой степени привыкла, привыкла к чувству, что это когда-нибудь случится. Это или подобное. Может, это звучит отталкивающе, но поймите меня правильно. Представьте себя на моём месте: то Хива, то турецкая кампания, то чеченская кампания, когда его не было дома месяцами. А ты дома одна и ждёшь, что в один момент к тебе придут и скажут: «Ваш муж геройски погиб на службе». Приходится учиться жить с этой мыслью, чтобы не сойти с ума. Учишься принимать неизбежноe. Хотя я, конечно, никогда не думала, что это будет именно так, – женщина замолчала.

– Анна Львовна, а как Вы поняли, что что-то случилось?

– Мой муж – военный. Был военный. Он очень педантичен: всё должно быть на своём месте, всё должно быть вовремя. Он всегда ложился спать в десять тридцать и обещал вернуться до десяти. А раз обещал, то выполнял. Поэтому, когда он не вернулся до десяти тридцати, я сразу поняла, что случилось что-то плохое.

– Простите меня, что я Вас взволновал своими вопросам, Вы сможете дать нам адреса его сослуживцев в Москве?

– Да, безусловно, но мне нужно будет подняться и принести, на память не помню. Но всё записано.

– Конечно, конечно, – согласился Трегубов.

– Скажите, пожалуйста, Анна Львовна, что за книга была у Вашего мужа? – поинтересовался Павлов, – при нём её не нашли, может, он оставил её у кого-то?

– Книга, ах, книга, запамятовала. А… «Палата номер шесть» Чехова, он купил её здесь, в Москве.

Трегубов вздрогнул и удивился такому совпадению, – он тоже только-что купил ту же самую книгу, только в отличие от несчастного полковника, он сможет её дочитать до конца.

– Скажите, а медаль «За Хивинский поход» была у Вашего мужа? – снова спросил полицейский агент.

– Да, ею наградили всех участников похода, она в номере наверху с остальными наградами. Вам её принести показать?

Трегубов и Павлов молча переглянулись.

4

Пока авангард отряда, состоящий в основном из рот апшеронского полка под командованием майора Буравцова погибал в песках, наша рота вместе с сотней казаков шла к колодцам напрямую через гористую местность. Командир роты капитан Усачёв положился на проводников-киргизов. Но то ли они плохо знали дорогу, то ли хотели погубить две сотни русских солдат, – а я склоняюсь именно к последней версии, – в итоге мы сбились с пути. Шли наугад, дороги не было, а идти в гору в полной амуниции – это тот опыт, который нужно пережить самому, чтобы осознать, что это такое. Как потом выяснилось, мы прошли более семидесяти верст, но всё-таки вышли к колодцам. Как раз в тот момент, когда отчаявшийся майор послал киргизов из основного отряда вперед, чтобы те передали его приказ привезти от колодцев воду. Он-то думал, что мы давно уже там.

Но сами мы в тот момент только вышли к колодцам, вымотанные и уставшие до смерти, после такого длительного перехода. Ноги не двигались, руки не поднимались. Солдаты просто попадали на землю. Но делать нечего, надо подниматься на ноги, очищать колодцы, набирать воду, чтобы спасти своих товарищей. Вот только повозки с бочками мы бросили по дороге, в горах. Не могли их больше тащить.

Киргизов отправили назад и наказали сказать майору, что следом прискачут казаки с водой. Мы собрали и наполнили всю посуду, какая у нас оставалась: бурдюки, малые бочонки, бутылки. Затем двадцать отобранных казаков во весь опор понеслись назад к отряду, кто с чем, стремясь успеть как можно раньше. Говорят, что первым прискакал хорунжий Кособрюхов, он всю дорогу держал небольшой бочонок правой рукой над головой.

Колонну спасли. Конечно, офицерам пришлось постараться, чтобы выдача воды не превратилась в всеобщую свалку, и организовать очереди. Однако среди солдат то там, то сям находились двурушники, пытавшиеся получить воду второй раз. Скоро казаки привезли ещё воды, и часть людей смогла самостоятельно дойти до колодцев, остальных вывозили на повозках и верблюдах. Наступила ночь, а обессиленных солдат всё ещё перевозили, что было очень трудно из-за рельефа – то в гору, то с горы. В результате этой задержки нас нагнал второй эшелон – отряд под командованием полковника Тер-Асатурова. Он привел роты ширванского и самурского полков, казаков, дагестанскую конницу и орудия второй батареи.

Второй эшелон претерпел все те же бедствия, что и наши роты: температура днём была не менее тридцати градусов, всю дорогу они шли вдоль трупов животных и брошенных тюков нашей колонны. Выбившихся из сил солдат они везли на лошадях дагестанских всадников и верблюдах, с которых тоже сбросили груз. Майор Буравцов выслал казаков с водой навстречу солдатам Тер-Асатурова, чтобы напоить их и помочь дойти до нашего лагеря.

Здесь я хочу остановиться и отметить, что все наши беды произошли от нас же самих. Ни у кого не было опыта походов в пустыне. Мы не понимали самых простых вещей – что нужно больше воды, больше припасов, больше подъемной силы. У нас не было в достатке даже емкостей для воды, не говоря уже об остальном.

Среди нас было очень много уставших и больных, а врача в нашей колонне не было. Два фельдшера – Краснов и Маяцкий – просто сбились с ног, но сохранили жизнь не одному десятку людей.

Скажу честно: я сам плохо переносил жару. Слава Богу, до солнечного удара не дошло, но дальше я бы идти не смог, если бы был приказ выступить тотчас. А вот Фёдор Левенцов казался живчиком, словно железный, ничего его не брало. То помогал солдатам во время перехода – нёс их ружья на плече – то уже после они с Долгоруковым-Смоленским вывозили больных к колодцам.

Девятнадцатого апреля вновь подул горячий ветер, принесший с собой песок. Он поднимал его в воздух, совсем не давая нам дышать. Командование приказало отдыхать. Все с облегчением вздохнули. Нужно было восстановить силы и пополнить запасы воды. В это время все старались вдоволь напиться: и люди, и лошади, и верблюды. Затем поступил приказ пересчитывать запасы. Помню, подсел ко мне подпоручик Саленко и говорит:

– Из восьми с половиной сотен верблюдов потеряли триста сорок.

Спокойно так говорит, – мысли вслух, – а сам не на меня смотрит, а мимо, на меловой склон, около которого расположены колодцы.

– Значит, продовольствия тоже много потеряли, – делаю я вывод из его слов.

– Шесть тысяч пудов, говорят.

Я только присвистнул. Что тут ещё скажешь?

– Как же мы пойдём дальше? – спрашиваю его через минуту.

Тот, так и не глядя на меня, только плечами пожал. Сидим мы дальше, молчим, у каждого в голове свои мысли, признаюсь, что совсем нехорошие. Тут с другими новостями подошёл Фёдор Левенцов, сел рядом с нами и говорит:

– Несколько рот и часть конницы оставляют.

– Какие роты? – спросил Саленко.

– Ширванские, самурские и дагестанцев. Они будут собирать провиант и запасы, что побросали по дороге. Отправили ещё киргизов назад в Киндерли за новыми верблюдами и бурдюками для воды.

– Получается, что мы идём дальше? – делаю я вывод из слов Фёдора, но ответить Левенцов не успел.

– Эй, что расселись!

Это подошёл Долгоруков-Смоленский. Лицо красное, обгоревшее и обветренное, носяра шелушится, но как был он занудным, так и остался.

– В шесть вечера выступаем на Бишь-Акты, – сказал он. – Я что ли один должен готовиться, а вы рассиживать будете?

Покряхтели, встали и пошли готовить роты к новому переходу. В шесть часов вечера двинулись дальше восемью ротами и двумя сотнями казаков. Ещё и два орудия зачем-то с собой потащили, лучше бы воды больше запасли.

Вышли из лагеря, идём, значит, дальше. Я чутка отдохнул, но прилива сил не почувствовал, а Левенцов рядом – довольный, разве что не улыбается.

– Что, – спрашиваю его, – случилось?

– Митя, разве не знаешь? Киргизам задали трёпку! Майор Навроцкий прошёлся с конницей по их аулам. Говорит столько добычи захватил, что ещё сотня казаков нужна вывезти всё в лагерь. Вот же молодец!

«Уж такой молодец, – думаю про себя, – и так с этими киргизами проблемы, не говоря уж о том, что все наши проводники киргизы, а тут майор Навроцкий по их аулам прошёлся, как выразился Левенцов. Очень умно, ничего не скажешь. Своего добра шесть тысяч пудов на сотню верст разбросали в пустыне, чтобы отнимать провизию с боем у киргизов».

Тут нагнал нас штабс-капитан Барабанов. Он до этого с кем-то из офицеров шёл немного позади. Они баню обсуждали. Мечтали, значит. Не буду даже говорить, в каком состоянии были мы сами и наша одежда после всех этих переходов. Вот эти господа и мечтали, расписывая в подробностях и мелочах, что будут делать, когда поход окончится. Не знаю, был ли смысл в таких разговорах, самих себя дразнить только. Услышал, стало быть, Барабанов Левенцова, догнал нас, и что у меня на уме, у него на языке.

– Чему обрадовались, подпоручик? – прямо так, без обиняков говорит. – Дурацкое дело нехитрое – местных против нас настраивать. Лучше бы направил силы свои на перевоз провизии, а то мы тут тащим всё на себе, а Навроцкий развлекается.

– Как Вы такое смеете говорить? – не подумав, ляпнул в ответ Левенцов. – Оговаривать за глаза подвиги нашей кавалерии!

Это он, конечно, зря сделал. Субординацию надо бы знать. У Фёдора первая кампания, а Барабанов – бывалый вояка: усы браво в стороны торчат, коренастый такой, ещё и придирчивый, поучать любил молодых.

– Это Вы мне, подпоручик? Учить меня манерам вздумали? – говорит штабс-капитан Левенцову голосом, не предвещающим ничего хорошего.

Смотрю, Фёдор ещё что-то хочет в ответ грубое сказать, но я-то вижу, что его первая фраза уже задела Барабанова за живое. На счастье подоспел поручик Долгоруков-Смоленский и схватил Фёдора за рукав, мол, помолчи, не лезь на рожон. Левенцов иногда тоже мог быстро соображать, всё понял и рот прикрыл, но штабс-капитан, конечно, этот жест заметил и спросил:

– Вы что-то хотите сказать, поручик?

– Только то, что все устали, поэтому стали нервными, – ответил он тогда, пытаясь охладить назревающий конфликт.

– Вы правы, только устали не все, у некоторых ещё есть силы. Сдаётся мне, что взвод подпоручика Левенцова недогружен.

С тех пор Барабанов всё время придирался к Левенцову. Помню, однажды он сказал капитану Усачёву, что воспитает из подпоручика настоящего офицера. Сам Фёдор с тех пор сдружился с поручиком Долгоруковым, а Барабанова старался обходить стороной. Но в целом, в нашем отряде царил дух братства и взаимопомощи.

Дальше разговоры промеж нас прекратились, потому что идти стало крайне тяжко. На протяжении пятнадцати верст пришлось преодолевать песчаные холмы, поросшие редким саксаулом. Однако отдых, полученный отрядом, сыграл свою роль, и к Бишь-Акты мы вышли достаточно быстро, потеряв в дороге лишь двадцать верблюдов, тюки, с которых были перераспределены между остальными верблюдами и солдатами. Мы не могли больше терять ни одного тюка с провизией.

Бишь-Акты переводится как «пять стрел». По легенде, здесь произошло сражение киргизов и туркменов.Каждое войско выбрало пять лучших бойцов, чтобы решить судьбу противостояния с помощью луков и стрел. Победили киргизы.

Колодцев оказалось множество, а вода в них была холодная, но солёная. Главной темой разговоров оставались майор Навроцкий с казаками и поручик Довлатбеков с дагестанскими всадниками, которые опустошали окрестные кочевья, захватив сотни верблюдов и баранов. Честно говоря, эти набеги воодушевляли наших солдат после невзгод первых дней, проведенных в пустыне. Но, понятное дело, что киргизам это всё не нравилось. В какой-то момент несколько кочевий собрались и предприняли попытку дать бой. Однако Навроцкий их быстро разогнал, вовремя получив подкрепление. Киргизы потеряли несколько человек убитыми, а мы – пару ранеными. В результате этих событий кочевья прислали послов к Бишь-Акты просить вернуть скот, и командир отряда приказал компенсировать потерю скота деньгами тем кочевьям, что не выступали против казаков. Так же было решено оставлять часть скота кочевникам в зависимости от количества кибиток и членов семей. На мой взгляд, это было мудрое решение: неизвестно с каким сопротивлением мы могли столкнуться, если бы в кочевьях начался голод. Благодаря Навроцкому отряд смог восстановить поголовье верблюдов. Весь кавказский отряд собрался у колодцев и был перераспределён. Наши роты снова вошли в авангард первого отряда, командовать которым назначили «Белого генерала», тогда ещё только подполковника Скобелева.