Читать книгу "Хивинский поход"

Роман Елиава
Хивинский поход

1

Молодой человек лет тридцати смотрел невидящим взглядом из окна здания Окружного суда города Москвы. Он не видел ни майской зелени, ни людей, спешивших куда-то по своим делам. Следователь по особо важным делам Иван Иванович Трегубов уставился в одну точку. Недавно получивший повышение, Трегубов размышлял о том, что товарищ – иначе, «заместитель» прокурора окружного московского суда Николай Александрович Домерщиков – сильно его недолюбливает, что достаточно откровенно выражается в распределении дел. Несмотря на приставку «по особо важным», Иван Иванович продолжал заниматься обычными делами судебного следователя, закрепленного за полицейской частью. Например, сейчас он занимался делом приказчика, присвоившего себе несколько тысяч рублей. Адвокаты обвиняемого готовились к слушанию дела, утверждая, что только непомерные долги вынудили приказчика совершить это преступление. Они предлагали проявить снисхождение к попавшему в беду, в общем-то неплохому, человеку, отцу троих малолетних детей.

Не сказать, что это дело тянуло на «особо важное». Честно признаться, даже просто важным его бы никто не смог назвать. Трегубов вздохнул. Что греха таить, не любили его коллеги в последнее время. Не все, но большинство из них с тех пор, как он получил повышение посредством прямой просьбы директора департамента полиции Петрова к министру юстиции, что было необходимо для расследования дела о пропаже дипломатического договора между Францией и Россией. Дело, которое Трегубов успешно раскрыл, но не имел права никому о нём говорить, ввиду секретности расследования. То есть, об этом деле никто ничего не знал, а посему Домерщиков считал Трегубова выскочкой, протеже министра, недостойным вести серьезные дела. Трегубов вздрогнул. Стук в дверь кабинета отвлёк его от невеселых размышлений.

– Входите, не заперто!

В дверях появился, весьма скромно, но опрятно одетый в цивильное платье, агент сыскной полиции Тверской части Илья Петрович Павлов. Его редкие русые волосы были всклочены, на бледных щеках горел румянец. Двадцатилетний парень тяжело дышал, так что стекла его круглых очков слегка запотели. Было заметно, что он сильно спешил, и ему нужно время, чтобы отдышаться. Взгляд блеклых глаз полицейского остановился на хмурой физиономии следователя.

– Здравствуйте, Илья Петрович, – поприветствовал вошедшего Трегубов. – Что случилось? Отчего Вы пребываете в такой спешке?

– Труп, – переведя дыхание, ответил полицейский. – Здравствуйте.

– Так что же спешить тогда, ежели человек уже умер? – искренне удивился следователь.

– Доктор торопит, говорит, что у него совсем нет времени.

– Доктора так всегда говорят, будто только они… – Трегубов на мгновение прервался, начав собираться, а затем спросил – Кстати, кто у нас сегодня доктор?

– Григорий Николаевич.

– Чудно, чудно… А что за труп? Что же мы стоим? Идёмте! Видите – я уже готов.

– Утопленник, – ответил Павлов, выходя из кабинета и пытаясь поспеть за следователем.

– Опять из Неглинки вынесло? – предположил Трегубов, не оборачиваясь и продолжая быстро спускаться по лестнице.

– Возможно, – осторожно ответил Павлов, потому как не знал подробностей.

– Бродяга?

– Не могу знать пока. Мужики утром уголь перевозили, вызвали городового, а тот уже нам сообщил. Я наперёд к доктору, – он по дороге живёт, – а потом к Вам.

Из реки Неглинная, которая была давным-давно упрятана в подземный канал, в Москву-реку сливались всевозможные нечистоты, пока недавно убиенный городской глава Николай Александрович Алексеев не начал строить в городе канализацию. Однако тела утопленников выбрасывало из Неглинки с завидной регулярностью, особенно по весне, когда таял снег. Бездомные бродяги тонули в реке, в коллекторах или даже в подвалах, а затем попадали в подземную реку с сильным течением и выходом наружу в самом центре города.

Трупа на месте не оказалось, как, впрочем, и самого доктора. Трегубов вопросительно посмотрел на агента сыскной полиции. Тот полез за пазуху и вытащил мандат, показав его грустному, одинокому городовому с обвисшими усами.

– А где Григорий Николаевич, где доктор?

– Дохтор, – ответил городовой с сильным южнорусским акцентом, – сказали, шо моют руки и уезжают. Дюже торопились.

– Умывает руки, – задумчиво поправил Трегубов. – А тело где?

– Так я и сказал, шо моет! Мертвяка в университет повезли.

– Почему в университет, а не в полицейскую мертвецкую? – удивился следователь.

– А мне почём знать? – пожал плечами городовой. – Сказали, шо всё равно не тут его порешили, а моё дело крайнее – караулить до вас тут.

– Полицейская мертвецкая небольшая, может быть, переполнена, а анатомический театр Императорского университета совсем рядом, – пояснил Павлов, который до службы в полиции был студентом медицинского факультета, правда, совсем недолго.

– Тогда поспешим туда, – предложил следователь, – пока его Ваши бывшие товарищи не препарировали.

Анатомический театр университета был построен с соблюдением строгих классических форм: симметрия, высокие окна и рустованные стены: всё это должно было говорить о серьёзности предназначения здания. Григория Николаевича они уже не застали, однако их встретил доктор Полонский и показал тело мужчины между сорока и пятьюдесятью годами. На бледном посиневшем лице с запавшими тонкими губами выделялся огромный крючковатый нос. На худом обнаженном теле не было видимых повреждений, только на лице красовался большой кровоподтёк.

– Я пока не успел его осмотреть, только одежду снял, как вы пришли, – пояснил доктор.

– Он не бродяга, – сказал Трегубов.

– Почему Вы так решили? – спросил Павлов.

– Посмотрите на его ухоженные бородку и ногти на руках.

– Да, совсем не бродяга, – подтвердил доктор. – Одежда вон там в углу, дорогая. Не удивлюсь, что всё сшито под заказ или из Парижа. Ботинки дорогие. В карманах было несколько рублей и золотые часы…

– То есть, это не ограбление, – прервал доктора агент.

– Наверное, нет, – подтвердил тот, – Вам лучше знать. При нем нашли еще это.

Доктор подошел к столу, на котором была свалена одежда, и подал Трегубову медаль – серебряный диск диаметром около трех сантиметров. На одной стороне диска был изображен вензель Александра Второго с императорской короной наверху, с другой стороны расположилась крупным шрифтом дата «1873», а вдоль гурта, по окружности, можно было разглядеть надпись «ЗА ХИВИНСКИЙ ПОХОДЪ». Начало и конец надписи разграничены скрещенными ветвями – дубовой и лавровой.

– Вчера было шестое мая, – сказал Трегубов, рассматривая медаль, – день святого Георгия – покровителя русского воинства. Возможно, что наш труп – военный, офицер.

– Скорее, офицер в отставке, – поправил Павлов. – Костюм цивильный, медаль в кармане.

– Возможно, Вы правы, Илья Петрович, – Трегубов отдал медаль полицейскому, а сам взял посмотреть часы.

– Тут номер, но больше ничего, – проворчал следователь. – Можно, конечно, обойти магазины с часами. Но он мог купить их и в столице, и даже в том же Париже. А вот медаль – это интересно! Нужно узнать, что за медаль и что за поход такой. Это может помочь установить его личность.

– Может, родные его уже хватились, – предположил Павлов.

– Может быть, тогда мы быстро узнаем кто он такой, – Трегубов оставил часы и посмотрел на лицо утопленника. – Доктор, Вы можете что-то сказать до вскрытия?

– В воде пробыл недолго, вполне вероятно, как Вы и подумали, утонул вчера. Видимых повреждений нет, скорее всего, смерть – от лишения воздуха, но точно скажу позже.

– Видимо, хорошо отметил шестое мая, – Павлов указал на синяк на лице, – напился, подрался и утоп.

Следует заметить, что сам агент Павлов совершенно пить не умел и не имел к этому занятию физической предрасположенности, по причине чего иногда попадал в неприятные ситуации, результатом чего и стало его отчисление из университета.

– Может и так, – ответил доктор, – но рекомендую не делать поспешных выводов, а дождаться вскрытия и моего отчёта.

– Доктор, скажите, а когда мы сможем получить этот отчёт? – спросил Трегубов.

– Я обещал Григорию Николаевичу сделать вскрытие сегодня, – задумался Полонский, – стало быть, отчёт подготовлю завтра. Извините, но ещё дела имеются.

– Илья Петрович, сможете завтра забрать отчёт? – следователь перевёл взгляд на агента сыска.

– Да, конечно.

– Хорошо. Выйдем-ка, не будем мешать доктору, – предложил Трегубов.

Когда следователь и полицейский оказались на улице, Трегубов осмотрелся, помолчал минуту, а затем повернулся к Павлову, который ожидал указаний.

– Знаете ли, Илья Петрович, не нравится мне этот труп.

– Не верите, что сам утоп? Так кто б из душегубов оставил бы при нём золотые часы?

– В том-то и дело, – ответил Трегубов. – Если бы это был простой грабеж, мы бы и разобрались быстро и просто. Выяснили бы имя, что из вещей пропало. Обошли бы скупщиков и ломбарды, нашли бы часы по выгравированному номеру, вышли бы на грабителя. А тут… Тут что-то другое, и неспроста синяк на лице этого господина.

– Думаете, защищался? – спросил Павлов.

– Всё может быть. И почему медаль в кармане?

– Так на цивильном награды не носят, носят на мундире.

– Тогда почему он был не в мундире? Одни вопросы. Шестого мая везде и званые обеды и сборы однополчан, ветеранов разных кампаний. Может быть, он не военный? Может, медаль имеет другой смысл?

– Я разузнаю, что это за медаль и что это за Хивинский поход такой, – пообещал Павлов.

– Будьте любезны, пожалуйста. И ещё допросите этих угольщиков, которые выловили труп, надеюсь, городовой взял у них адреса. Возможно, они расскажут что-то интересное.

– Будет сделано.

– Ещё кое-что, – обратился Трегубов к Павлову, – после обеда обойдите все полицейские части в центре. Наш господин скорее всего жил именно здесь. Сегодня или завтра утром домочадцы должны будут начать его искать. Если ничего не будет, пойдите в лучшие гостиницы города, вдруг утопленник иногородний? Не забудьте забрать отчёт о вскрытии.

– Что-то ещё?

– Возьмите всё-таки часы, зайдите по пути в часовой магазин, узнайте на всякий случай, где такие продают. Если не заявят о пропаже и не получится узнать имя с помощью медали, будем иметь список магазинов. Часы, по крайней мере, имеют номер.

– Сделаю, – пообещал Павлов.

– Как у Вас дела с родителями? – поменял тему разговора Трегубов.

Трегубов знал, что Павлов был отчислен из университета за проступок и пошел в полицию, чтобы самому себя обеспечивать и не зависеть от родителей после ссоры с отцом.

– Никак, – пожал плечами агент. – Я встречался с матушкой, объяснил ей, что я уже взрослый, чтобы самому решать, как мне жить.

– А она?

– Она предлагает пойти к батюшке, повиниться и снова пойти учиться, мол, негоже человеку моего положения в полиции служить. Позорю отца.

– Это она зря, – заметил Трегубов, который сам в свое время оказался в схожей ситуации и пошел служить, чтобы прокормить себя и младшую сестру, – но нужно искать способ к примирению. Оставаться в подобных отношениях с родителями непростительно.

– Я понимаю, не глупый. Но как это сделать, скажите на милость?! – горячо возразил Павлов. – Вы просто не знаете батюшку, он очень упрямый.

– Я Вам не могу подсказать как, но нужно искать способ. А вот выбор собственной жизни и будущего должны сделать только Вы; здесь Вы правы и стойте на своём.

– Спасибо за совет, – ответил Илья. – Пойду я уже, дел невпроворот.

– Идите, завтра после обеда заходите ко мне и расскажете, что узнали, а я поутру буду занят – нужно к суду готовиться.

Трегубов простился с полицейским агентом и решил пешком пройтись до дома. Павлов действительно чем-то напоминал ему более молодую версию самого себя. Хорошо, что в этом деле они снова будут работать вместе. Илья ещё неопытен, но рвения и смекалки у него не отнять. При определенной доли настырности и везения сможет сделать карьеру в полиции, если захочет остаться, конечно.

По дороге домой следователь зашёл в книжную лавку: ему хотелось отвлечься и что-нибудь почитать вечером, а последний рассказ про приключения британского сыщика Шерлока Холмса был уже прочитан. Лавку держал Прохор Никанорович Ефимов, с которым Трегубов почти что сдружился в последнее время. Трегубов не осознавал этого, но ему было не менее приятно поболтать с Прохором, чем прочитать рекомендованную Ефимовым книгу, поэтому он частенько захаживал в эту лавку. Сам Ефимов был здоровенным рыжим детиной с крестьянской физиономией, ни дать ни взять только что от сохи. При том, Прохор Никанорович был хорошо образованным и тонкой душевной организации человеком. Будучи сыном богатого уральского купца и заводчика, он в какой-то момент решил, что пойдёт в жизни собственным путём. Посему Ефимов собрался и уехал в Москву, где и открыл книжную лавку.

– А, Иван Иванович, доброго вечера! Давненько Вас не было видно.

– И Вам доброго вечера! Дела всё судебные, Прохор Никанорович, только сегодня имею немного свободного времени и вот зашёл к Вам.

– Вы много работаете. Нужно и отдыхать от всех этих судебных дел и преступников.

– Конечно, конечно, уже скоро летние каникулы, отдохну, если ничего срочного не наметится, – ответил Трегубов, подумав про себя, что при нынешнем отношении к нему Домерщикова никаких срочных и важных дел ему не видать.

– Я тоже собираюсь по лету навестить своих; едемте со мною, у нас такая природа, а какая рыбалка… Вы не увлекаетесь? Хотя, где тут в Москве рыбу ловить, да и рыба-то не та.

«Это уж точно – одни утопленники и нечистоты в реке», – подумал Трегубов, а вслух сказал:

– Спасибо, Прохор Никанорович, за приглашение. Обязательно обдумаю его, а сейчас не могли бы Вы мне что-нибудь посоветовать к чтению?

– Чего изволите? Приключения? Детективы? Хотя нет, этого у Вас верно и так предостаточно в жизни.

– Хотелось бы чего-то увлекательного, но при этом не пустого, если Вы меня понимаете, – попросил следователь.

– Что же такое может быть… – рыжий детина оглядел свою лавку, а затем радостно воскликнул, – «Палату номер шесть» Вы поди ещё не читали?

– Не доводилось, а что это за палата такая? – заинтересовался Трегубов.

– Вот, – сказал Прохор, протягивая книгу, – прошлогодняя повесть Антона Павловича Чехова. Здесь Вам и ирония жизни, и сюжетец интересный. Не буду рассказывать, сами прочитаете.

– Чехов – отлично, – ответил Трегубов, – беру.

Когда Трегубов подошёл к дому, уже смеркалось. Он нетерпеливо крутил на ходу в руках новую книгу, предвкушая интересный вечер с ней наедине. У подъезда его окликнул дворник:

– Иван Иванович, Вам письмо.

– Спасибо, – Трегубов подошёл и взял конверт.

Уже дома он отложил на стол книгу и зажёг настольную лампу. Письмо было от его сестры Софьи, которая с мужем, инженером, жила сейчас в Петербурге. Трегубов разорвал конверт и пробежал текст глазами. Сестра сообщала, что через месяц у мужа будет отпуск, и они втроём, с племянником Ивана, смогут приехать к нему в гости в Москву.

Трегубов поднял голову и тоскливо оглядел хаос, царивший в его холостяцкой квартире. Нужно будет основательно убраться и подготовиться к приезду родственников.

Следующее утро следователь потратил на выверку документов, которые должны были доказать злой умысел приказчика и подтверждение всех присвоенных сумм. Скучно, а что прикажете делать? На это время, занявшее его мысли в большей степени бюрократическими, чем логическими задачами, он совсем забыл про вчерашнего утопленника. Напоминание об этом деле объявилось перед обедом, причём в совершенно неожиданной для следователя форме или, выразимся точнее, не в форме, а в виде товарища прокурора окружного суда, появившегося на пороге его кабинета .

Трегубов оторвал глаза от бумаг и в полном недоумении несколько мгновений пялился в дверной проём, силясь понять, не мерещится ли ему начальство. Мысли, опутанные юридическими формулировками, потеряли свою остроту.

– Николай Александрович… – растерянно пробормотал следователь.

– Трегубов, чем Вы заняты? – без приветствия спросил Домерщиков.

Следователь, наконец осознавший, что прокурор реально присутствует в его кабинете, быстро вскочил со стула и пустился в путанные объяснения про приказчика и его кражи. Домерщиков прервал его уже через несколько секунд.

– Хватит, пожалуйста. Я достаточно услышал. Я про другое дело.

– Какое? – оборвал свой поток мыслей Трегубов.

– Вы вчера нашли утопшего, – утвердительно сказал Домерщиков.

– Не я, собственно, но я веду это дело. Всё верно.

– Вы уже знаете, кто это? – спросил прокурор.

– Ещё нет, но…

– А я знаю, – заявил Домерщиков.

– Вы знаете?! – удивился Трегубов. – Но как?

– Важно не как, господин следователь, а кто это!

– И кто это?

– Долгоруков-Смоленский, полковник в отставке, – многозначительно сказал Домерщиков.

– Мне это ни о чём не говорит, – откровенно признался Трегубов.

– Вам не говорит, а мне говорит. Это хоть и дальний, но родственник князей Долгоруковых.

– Ах, вот как! Мне следовало бы понять из имени… – начал было следователь, для которого и это не прояснило ситуацию.

– Именно так! И я сомневаюсь, справитесь ли Вы с расследованием обстоятельств его гибели, – Домерщиков замолчал и прищурился, словно стремясь получше разглядеть стоявшего перед ним следователя, оценить его способности.

– Но почему? – спросил Трегубов.

– Будем честны, Иван Иванович, – начал Домерщиков, оглянувшись через открытую дверь в коридор и убедившись, что там никого нет. – У Вас специфическая репутация. Вы провалили единственное дело, которое вели в новой должности. Преступник, убивший несколько женщин, скрылся за границей, избежав правосудия. Постойте, не желаю слышать оправдания, дайте мне закончить!

Трегубов, открывший было рот, снова его закрыл и приготовился слушать дальше.

– У Вас нет никаких достижений и заслуг, но Вы непонятным мне путем получили повышение, обойдя в этом более достойных кандидатов, – продолжил Домерщиков. – Не мне, конечно, судить министра юстиции. Но он далеко, в столице, а я здесь, и я буду наблюдать за Вами. Надеюсь, что в этот раз Вы справитесь, – многозначительно закончил прокурор и вышел вон.

Трегубов молча опустился на стул, не обращая внимания на протиснувшегося в кабинет Павлова.

– Это ж были Николай Александрович? – кивнул Илья в сторону коридора, усаживаясь на против следователя.

– Он, – ответил Трегубов, собирая мысли воедино.

– Что хотел от Вас? По другому делу пришёл?

– Вы узнали, как зовут покойника? – ответил вопросом на вопрос следователь.

– Нет, ещё нет, – замялся Павлов.

– А вот я знаю.

– Знаете? – агент удивился также, как недавно сам Трегубов. – Откуда?

– От Домерщикова.

В кабинете повисло молчание. Каждый думал о своём. Трегубов – о карьере и проблемах, а Павлов о том, как теперь рассказать следователю об утреннем происшествии. Первым нарушил тишину Трегубов:

– Фамилия утопленника – Долгоруков-Смоленский. Он, действительно, отставной военный, но главное не в этом, а в том, что он – пятая вода на киселе, но родственник князей Долгоруковых. Дело теперь под особым контролем. Что же Вы молчите, Илья Петрович? Расскажите, что узнали Вы.

– Я ещё не ходил за отчётом по вскрытию, – начал Илья, нервно облизывая внезапно пересохшие губы. – Я решил начать с часов и медали.

– И? – спросил Трегубов, видя, что собеседник замолчал.

– Чёрт меня дёрнул пойти через Хитрову площадь, – тихо ответил полицейский и снова замолчал.

– Что же случилось? – холодно спросил Трегубов, предчувствуя что-то нехорошее.

– Девушка, – опустил глаза в пол Павлов. – Она наткнулась на меня, улыбнулась и извинилась, я отвлекся, буквально на мгновение, но тут чувствую, кто-то шарит у меня по телу. Я поймал руку, повернулся, – там вторая. Но тут первая подставила ногу и сильно толкнула. Я упал. Тут же вскочил и за ними, через толпу. Они немного оторвались и свернули за угол, я туда за ними – всего-то несколько секунд – а их нет. Я свищу, прибежал городовой, мы с дворниками всё обыскали, девиц и след простыл.

– Продолжайте, пожалуйста, – замогильным голосом предложил Трегубов, глядя прямо на агента.

– Часы и медаль украли, – не поднимая глаз, пробормотал Павлов..

2

С чего же мне начать? Уже двадцать лет минуло с той памятной весны, весны семьдесят третьего. Многое забылось с тех пор, но что-то до сих пор словно перед глазами. Отправились мы в поход на Хиву; представьте себе, прямиком через пустыню, что хивинский хан считал невозможным. На то и был расчёт командования. Собирать провизию и войско для похода начали задолго до этого. Собирали со всего Кавказа. Я говорю только про наш, Мангышлакский, иначе, Кавказский отряд, а были ещё Туркестанский, Оренбургский и, так и не дошедший до Хивы, Красноводский отряды. Готовить поход стали после неудавшихся переговоров с ханом, коего просили отпустить русских пленных и наконец разъяснить свою позицию к Российской империи и нашему государю. Потребовали, чтобы рассказал, для чего он пленял русских. Хотя что тут объяснять: всё хивинское ханство стояло исключительно на рабовладении. Все это знали. Хивинцы хватали всех, кто попадётся в набеге: будь то перс, киргиз или даже русский. Набеги эти происходили всё чаще и чаще. Однако, Хива была далеко, поэтому готовиться стали сильно загодя. Собирали провиант, верблюдов. Почему верблюдов? Так идти нужно было через пустыню, поэтому решили: пойдем с верблюдами. Иначе, как взять с собой провианта на два месяца? Лошади не выдержат. Нужно отметить, что солдаты наши и казаки доселе не видели этих животных и не знали, как с ними обращаться. Хорошо помню, как первый раз привели верблюжий транспорт. Как раз в марте это случилось, когда у верблюдов течка. В это время они вялые и много болеют. Но кто ж тогда знал об этом? Совсем ничего не знали мы и про пустыню, и про то, как обращаться с верблюдами, а нужно было их нагрузить и выступить в поход.

Поначалу у всех был страх перед невиданными животными, но затем смельчаки стали подходить и трогать животных, не зная, что верблюды могут обрызгать своей жвачкой, что они и не преминули сделать. Не всегда хватало у солдат терпения и понимания верблюжьих привычек. Например, если навьючить неправильно или перегрузить верблюда, то он лежит и не встает. Солдаты думали, из упрямства; били и дергали за веревки, привязанные к палкам, что продеты сквозь ноздри. Посему много животных было с порванными ноздрями. Лишь потом пришло понимание, насколько зависим мы от верблюдов в пустыне. Что они – настоящие неприхотливые помощники. Те, что довольствуются скудной растительностью пустыни. О верблюдах я говорю для примера, чтобы показать, как мало мы понимали о тех местах в то время.

Собирались мы в Киндерли, войска и провизия прибывали разными путями: и по суше караванами, и на шхунах компании «Кавказ и Меркурий». Не всё шло гладко. Бывали стычки с местными – места там неспокойные.

Нашего полка пришли три стрелковые роты и четыре линейных, каждая по сто двадцать человек, самых сильных, отобранных для перехода через пустыню. Чем стрелковая рота отличается от линейной? Вижу, не служили Вы в армии. Линейная рота наступает колонной, а стрелковая – россыпью, поддерживает атаку, в ней лучшие стрелки. Были ещё роты Ширванского, Самурского полков и команда саперного батальона. А музыканты были из нашего полка, куда ж без музыки. И, конечно, казаки, несколько сотен. Всего набралось боле двух тысяч душ и две батареи орудий.

Мы были в батальоне майора Буравцова, в одной роте два новоиспеченных подпоручика: Фёдор Левенцов и я. Это был первый боевой поход для нас. Мы ничего не боялись, наоборот, с нетерпением ждали начала кампании. Знаете, такой возраст, когда трудностей не замечаешь и кажется, что ты бессмертен, что пуля просто не может попасть именно в тебя. В другого – да, но не в тебя, поскольку ты и есть центр вселенной, и вертится всё исключительного вокруг тебя. В Фёдоре все эти качества были помножены на два. Он просто горел желанием отличится в походе, и все его помыслы в тот момент были только о воинской славе. Как же мы были глупы тогда и совершенно не понимали, что нас ждёт!

И вот наш строй четырнадцатого апреля: солдаты в гимнастических рубахах, у каждого ещё мундир, сапоги, шинель и запас сухарей на четыре дня. У офицеров – дополнительно чай, сахар, табак и войлок для сна. Никаких походных кроватей и палаток мы тогда не взяли, поскольку нужно было тащить много провианта. Все пешие – и солдаты, и офицеры. На конях только кавалерия, шесть сотен.

Первым к нам вышел полковник Ломакин, командир нашего отряда. Он говорил о том, что нам предстоит преодолеть много трудностей в пустыне, прежде чем доберемся до Хивы. Говорил, что нужно помолиться, чтобы выполнить начертанное и вернуться назад. Как только полковник замолчал, Левенцов как завопит «ура» прямо мне в ухо, остальные тотчас подхватили и успокоились потом не сразу. После богослужения свою речь сказал и наш отрядный священник Андрей Врашкевич; напомнил про присягу, про то, что нужно уповать на святую помощь и что сами мы идём на дело святое – выручать наших братьев из неволи, неверных. А это – богоугодное дело, за которое можно положить свою душу. Хорошо говорил, проникновенно. Смотрю, у Фёдора аж глаза от навернувшихся слёз заблестели, да и не только у него.

Затем, как сейчас помню, выступил князь Меликов, командующий кавказкой армией, который прибыл специально дать нам своё напутствие. От его имени полковник Ломакин наградил казаков, отличившихся в стычках с киргизами. К этому моменту подустал я уже: за два дня до этого наступила жара. Хотя все и были возбуждены, стоять на жаре дело такое, гиблое. Дальше прошли мы церемониальным маршем мимо командира отряда и с песнями отправились в поход. Наша рота – в передовом отряде под командой майора Буравцова, в авангарде, стало быть. К тому времени наступил уже полдень и солнце стояло высоко.

Ушли мы совсем недалеко от лагеря, когда начались первые проблемы. Как говорил ранее, не умели мы с верблюдами обращаться. Представьте: прошли только несколько сот шагов, как некоторые верблюды стали падать под тяжестью вьюков, с других же плохо закрепленные вьюки сами на землю валились. Как быть прикажете? На марше не перераспределить тюки по верблюдам, поэтому начали их таскать назад, в лагерь, дабы там их снова нагрузить. Ведь когда пройдешь несколько верст, то уже и не вернешься – далече. Придется просто оставлять груз на земле, где ложатся верблюды. И вот идём мы дальше. Жара, под ногами сыпучие пески, ноги вязнут, да и идти на подъём надо. Всем трудно. Пот застит глаза. Усталость по кому сразу видно, а кто-то не показывает – старается. Смотрю поручик Долгоруков-Смоленский из третий роты еле ноги тащит, а нос свой орлиный аж к небу задрал, на нас новичков внимания не обращает. Гордый. Он-то уже не первый год на службе. Ничего не скажу против – хороший офицер был, хоть и с замашками. С Левенцовым у него приятельские отношения складывались ввиду некоторой схожести характеров. Фёдору знатности не хватало, а так бы тоже нос задрал.

Какие у меня сложились отношения с Левенцовым? Нормальные, служебные. Но дружбы не было по причине определённых сторон его поведения. Вот так прошли мы пески и обрадовались, когда почва стала твердеть. Вдруг слышим впереди крики: оказалось лошадь одного казака по брюхо провалилась в землю. Пехотинцы кинулись и помогли вытащить её, но пришлось коннице дальше осторожнее идти, вся земля была подрыта какими-то животными, то и дело кто-то проваливался в ямы.

Остановил нас майор на ночлег только ночью. До колодцев, мы как планировали, тогда не дошли. За первый же день потеряли несколько верблюдов и бог весть сколько пудов запаса провианта. Воду пили только ту, что с собой взяли. Все устали, но с самого утра снова в поход, и через шесть верст вышли наконец к высохшему озеру Каунду и колодцам Он-Каунды. Было всего часов восемь утра, а мы уже потеряли полтора десятка верблюдов с грузом. Поход начинался с трудностей, как и обещал нам полковник Ломакин. Я в первый раз тогда испробовал воду пустыни. Сначала к колодцам подошла третья рота, затем мы. Смотрю: мордатый такой подпоручик Саленко, из Малороссии, – тоже первый раз в походе, но я с ним тогда ещё не сдружился, – как хлебнет воды из колодца запрокинув голову, так тут же его и вывернуло наизнанку. Всё что было в желудке на землю выплеснуло.

Я понюхал воду, попробовал. Вкус горько-солёный, пить такую совсем не хотелось, но надо, другой нет. Ни кипячение, ни добавление в неё рому не помогало. Как результат – у всех понос, извиняюсь. И тут, в этот непростой для наших животов момент, майор Буравцов посылает нашу роту и сотню казаков по дну высохшего озера вперёд по короткой дороге, расчистить следующие колодцы Арт-Каунды, чтобы колонна смогла сразу напиться после перехода. Приказ есть приказ. И вот мы идём через озеро, остальные – вокруг; дорога всё время на подъём была, но ничего, сдюжили, дошли и колодцы почистили. Однако основной отряд не смог за день дойти до них и уже в темноте остановился в трех верстах от колодцев, хотя проводники киргизы уверяли, что идти до них всего три часа. Говорят, у командования было больше доверия Кобаку Ермамбетову, а к остальным проводникам меньше. У меня вообще не было никакого доверия к ним. Абсолютно никакого! Как можно с одними киргизами вести перестрелки, разорять их аулы, а другим доверять свои жизни, скажите на милость? Допустим, все эти киргизы разные. Допустим. Но как их отличить одних от других? Может, они тебя ведут не к воде, а в засаду? И вот сидим мы у колодцев, устали от перехода, от работы. Темнеет, а основной колонны нет. Я спрашиваю Фёдора:

– А ну как киргизы наших в засаду завели, и мы тут одни остались?

– Не бойся, Митя, нас голыми руками не возьмешь! Какие киргизы? Никто не остановит такое войско!

В этом был весь Левенцов: ни тени сомнения, ни в себе, ни в других.

В эту ночь пришлось нам таскать воду. С ночлега колонны присылали команды с повозками, которые и возили воду в лагерь.

Так наступило шестнадцатое апреля. Напоили всех людей, лошадей и верблюдов, благо воды в колодцах было много. Мне же отдохнуть не посчастливилось: с утра нашу роту снова отправили вперёд с той же задачей, на этот раз к колодцам Сенек. С одной стороны, мы меньше отдохнули, с другой стороны, мы все понимали необходимость такого шага. Отряд снова потерял более десятка верблюдов, и тюки с запасами уже нельзя было просто оставлять на дороге: провизии могло не хватить на весь поход. Поэтому груз стали равномерно распределять между ротами.

Когда мы ушли, основной отряд тоже выступил. Падёж верблюдов продолжался. Верблюды просто ложились на землю и отказывались идти дальше. На всем пути отряда валялся брошенный провиант. Люди сбивались с ног. Колонна растянулась, и майор приказал остановиться на ночлег. Следующий день начался с того, что собирали тюки и верблюдов вдоль пройденной дороги. Жара, а у многих закончилась вода. Тогда Буравцов приказал выдать по несколько чарок из запасов. Помимо всего прочего в пустыне поднялся жаркий удушливый ветер.