Электронная библиотека » Роман Назаров » » онлайн чтение - страница 2


  • Текст добавлен: 16 октября 2020, 09:54


Автор книги: Роман Назаров


Жанр: Мифы. Легенды. Эпос, Классика


Возрастные ограничения: +18

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Шрифт:
- 100% +
6
 
Так много ли они ишшо-то прохлаждалися,
Братцы удалые Игорь да Иванище.
Ходили други по иным дворам, гуляли, пировали.
От как гулят они запойно день и два,
От пироват оны забойно неделькý-другую,
Однако ж наступало времецко, по утру просыхали,
А похмелились, с буйной головой они дружились.
Ишшо Иванище Путеевич работать плелся к рыночку,
Ишшо он Игорь сын Всеславьевич до домику шагал.
Он говорил во доме старой доброй матушке:
– Благослови-тко, матушка, меня к образованию!
Ай отпусти-ка ты меня учиться уму-разуму
Во то ли аляксандровско училище коллéджное
Тому ли благородну делу оцелебному.
Благославляла его матушка учиться уму-разуму.
Ишшо на след-то день он шел во кóлледж медицинский.
Он кланялся-от Игорь сын Всеславьевич директурше,
Директурше ли Макошь Паникратовне.
Он ведь просил ю об единой просьбочке,
Он умолял-то, пословечно выговаривал:
– Да ай же вы еси, нунь Макошь Паникратовна!
А и позвольте-ка мне изучать делó лечебное,
А и позвольте разуметь греко-латынской грамоте,
Чтабы вникать во существа людишек праведных,
Оберегать оных от посягательств непотребныих,
От нападений паразитов, злакоманов-нéдугов,
Которы нам войны не объявляют честно, да
От тых напастей и болезней заразительных,
Неугомонных свербежей, колючек, дёрганий,
Неперстанных огневищ, трясавиц, ломотья,
Стрельбы и глухоты, и слепоты, и черной немочи…
Спроговорит нунь Макошь Паникратовна:
– Довольно-тко, удалый Игорь сын Всеславьевич!
Како послушать, кое-что тебе известно же.
Ну что ж, иди-ка ты сдавай пока экзаменки,
Ещё ли ту генетику со биёлогией,
Ещё ли тот диктантик легкой-простенькой.
А и дадим же мы тебе мудрёных книжечек,
А и волшебных книжечек заумных физиёлогов,
И будем-ка платить тебе стипендию,
Будем тебя учить, учить, научивать.
Как дé ведь познавать болезни-то лихвастые,
Да и как с óными сражатися – боротися.
А и дадим-ка мы тебе путевку в жизнь.
Недолго думая он Игорь свет Всеславьевич
Сдавал же те экзаменки простецкие,
Да зачисляли-то ёго во благородный кóлледжик,
Тут выдавали же ёму студенческий билетик.
И вот он зачинал учиться грамотке
И сиживать за школьными-то партами,
Зубрить, решать уроки страсть сурьёзные,
Внимать, запоминать науку мудрую
Да слушать лекции хорошиих учúтелей.
Ещё-ка-ва Нинелию Володьевну
По той проблемке – человеческом устройстве-то,
А как ёно и ладно слеплено, и расфасовано.
Ведь каждый нунь органчик своё место знат,
И составлят оны системы жизневажные,
Переговоры меж собой ведут полезные,
И каждый выполнят гуманитарну функцию,
Какому де соседу, что, зачем послать
А ли на помощь, аль на созидание, —
Едино цело государство органичное.
Ещё-ка-ва Иветтию Романовну
По той проблемке – языку греко-латынскому,
Дабы назвать любу клетчонку да органчик по-научному.
А также по лекарствам, по таблеточкам,
Компрессам, мазям, каплям, порошкам,
Наркотикам – рецептам обязательным,
Блокаторам, снотворным и слабительным,
И укрепляющим-то, и оздоровительным.
Ещё-ка-ва Авдотию Шубейковну
Иже со нею Аглаферу Дмитриевишну
По тем тырапевтическым стенаниям,
По тем по хырургическым страданиям,
Коú снуют, изрядны нечисти, порою в людях-то
Оны: стенокардии, ревматиты и бронхиты,
Инфаркты, астмы и гломерулонефриты,
Артриты, пневмонии, энтероколиты,
Панкреатиты, гепатиты и циститы,
Абсцессы, холангиты и гастриты,
Фурункулы, гангрены, эмпиемы,
Флегмоны, язвы, атеросклерозы
И прочия кощунствия природы.
Ещё-ка-ва Бактерия нунь Фагоцитова,
Специялиста по очюнь заразным бякам.
Бактерий Фагоцитович он же волхвом-то слыл,
Он заговаривал особо вирусы и палочки опасные:
– Уж я да заговор веду от скорбных недугов!
Как от сибирки, от дворянки, от проказницы,
От комаринки, от чумычки, от натурщицы,
От сальмонеллища, от паралички, от слюнтяйки,
От сушенища и ещё от той дезинтеграции.
Ты, язвенна сибирка струпная, не нарывайся,
Не то пенициллином накачают миллионным,
Специфику введу иммуноглобулинную
И ликвидирую во сáмом очаге-зародыше!
Ты, сардоническа дворянка столбовая, берегися,
Не то анестезирую тебя, хлоралгидрирую,
Накрою сывороткой, миорелаксирую!
Ты, лепра-проказуха, улепётывай подале,
Не то проклятье напущу, зарезервирую,
Заавлосульфонирую тебя нещадной химией!
Ты, комариная малярка, шизогонная,
Не рыпайся, не лихорадь, не трансмиссируй,
Не то заделагилизирую, замучаю хинином!
Ты, карантинная бубонная чума, не зарекайся,
Не то замажу мазью, тетрациклинирую!
Ты, оспа натуральная, не изгаляйся,
Не то закомплексую гамма-глобулинчиком,
Антибиотиками спектра самого широкаго!
Ты, сальмонеллище полисерологичное, уймися,
Не то диетизирую, пищеварилку простираю,
Спущу на тя цепные левомицетины!
Ты, параличка миелитная, не диффузируй,
Не то предупрежу антителами очюнь меткими
И антихолинэстеразными лекарствами!
Ты, гидрофобная слюнтяйка, и не вздумай покушатися,
Не то стравлю антирабической прививкою!
Ты, сушенище вибрионное, не заикайся,
Не то закомпенсирую тебя, заинфузирую,
Регидратирую тебя, затрисолирую!
И ты, поносица дезинтеграционная, сгинь начисто,
Не то умою тя растворами полиионными,
И вакцинирую, иммуноскорректирую!
Все вы, заразны пакости, сей час же откачнитеся,
На все века вы отвяжитеся и удалитеся
Моим целебным крепким словом специяльныим.
Ещё-ка-ва Лукерию Гончаровну
По женскиим проблемка-то таинственным,
По патологиям и бременям, и родам материнскиим.
Ещё-ка-ва Прасковью Загадалишну
По детскиим невзгодам, по развитию,
Уходу правильному, гигиенному приличаю,
Чтобы дитятко вырастало сильное, здоровое.
Ещё ли тую Бжену Пшиштовну сердитою
По тем гериатрическим мучениям,
Которые нахлынут да под старость лет.
И так, и эдак постигал он, и старался,
Почти прилежный ученик он Игорь свет Всеславьевич,
И по иным сюрпризам разным, медицинскиим,
Кои сопряжены ведь с жизнею нелегкой-то.
Кряхтел над трудными домашними заданьями
И на уроках отвечал вполне загадочно.
В тетрадочках, в альбомчиках он рисовал всё схемочки,
И в морге во холодных человечьих трупиках
Он внутрести перебирал пинцетиком.
В больнице же на практике колол мульёны кубиков,
В палатах с тараканами он слушал стоны, всхлипы-то.
И все искал в пространных книжечках
душевну точку —сборочку,
А той души невидимой, а той души неслышимой.
Её и разумом никак-от не поймаешь ведь,
А он студент да Игорь свет Всеславьевич
Искал ю между клеточек всё органичныих,
Гонялся же за ней по государству физиёлогичному,
По областям, райцентрам, сёлам, деревенькам:
В ретивом сердце, в ахиллесовой пяте,
И в мозжечке, в улитке, в яблочке глазном,
В лаборатории химической – печёнке,
Во пищевом бездонном кошельке – желудке,
И в поджелудке инсулино – глюкагонистой,
У пограничников неутомимых на таможне – в почках…
Ой сомневался он, ух сумневался же —
А может вымело душонку за околицу,
Досадный сор вон из мясной избушечки?
Но почему ж так здорово и так заманчиво
Налажен бог-подобный етот биомеханизм?
Тук-тук! Шевелится сердечко человечное
И гонит по сосудам кровь-руду горячую,
Кровинушку родную, труженицу верную.
Так каждый день и каждую секунду незаметную
До самого ведь улетательного выдоха,
Летального несправедливого ухода
во миры неорганичные,
Кровинушка бежит, струится чрез божественное сердце
Ото двухстворки, полулунных клапанов в аорту,
И по артериям, по кругу-то большому
Несет она с собою кислород, глюкозу, витаминчики,
Гормоны, соли и белки, жиры и углеводики.
Все ткани-клеточки, все регионы-органы
Она питает-кормит, защищает, очищает,
И помогает им дышать, и регулирует.
Пульс жизни энергично раздаётся всем —
И ручкам, ножкам, пальчикам, волосикам,
Всей федерации насущной – пищевой,
Брюшиновым брыжейкам, связкам складочным,
Районам мочевым и половым особенно,
Дыхательным деревьям – бронхам, áцинусам крохоньким,
Анализаторам и сенсибилизаторам,
Нервишкам рефлекторныим, нейрончикам,
И силовым структурам – мышцам – армиям,
Правительным отделам – серым, белым веществам,
Желёзкам эндокринным многозначным,
И бороздатой думе, блокам – полушариям,
Подкорке, корке, черепушке, косточкам…
Кто здесь ворует у кого? Кто здесь обманыват?
Кто копит капитал зазря в швей-царских банках-то?
Кто убивает, кто насилует, беснуется?
Кто изливает на кого потоки ненависти черной?
Кто власти хочет здесь, и денег, и богатства?
Жизнь справедлива во здоровом córpusi —
В больном и хилом справедливы хворь и смерть.
Пока он Игорь свет Всеславьевич
вопросы ети абстругировал,
Ажно по времецку да на большой-то переменочке
Среди студентов и студенток шустрыих, рекламистых
Увидел он прекрасное небесное создание,
Душа-девицу милую печальную.
Она ведь станом белым как лебяжье крылушко,
А и коса её полна шелкóвым волосом,
А очушки у ней да ясных соколов,
А бровушки у ней да черных соболей,
Ланиты у неё порóвну маковиц,
А й сквозь же платье у неё тело видеется,
Соквозь лебяжье телушко видеются всё косточки,
И мозг по тем по костушкам струитися,
А и катается он скатным жемчужком.
Он Игорь свет Всеславьевич неспешною походочкой,
Он Игорь свет Всеславьевич доходчив-то он был,
И брал за белы рученьки печальную красавицу,
И говорил любовные словеченки душистые,
И спрашивал ю нежную дрожайшую красу:
Ведь как её, прелестницу, он раньше пропускат,
Ведь как её, пригожею, по роду величат,
Ишшо да из каких-от мест ею нам бог послат?
И отвечала красна девица поласково:
– А и зовут меня нунь Леля дочь Сварожична,
А й мы со Переславелька да со Залесского.
У нас-ко озеро чудесное, сметанное,
У нас-ко птицы вси летучие, певучие,
У нас-ко звери вси рыскучие, прыгучие.
У нас свои народны праздники язычески:
На Новый год встречаем мы весенни ручейки,
На Красной горке отпускаем птиц на волюшку,
Во место Юрьев дня – дажьбоговы подарочки,
Замест Николы поминаем мы Ярилушку.
А на Купалу наряжаем свят невесту Заряницу,
В Илью-пророка – свадьба Перуна и Дивы,
Во сентябре нашим богам почтенье отдаем,
А за осенним равноденствием они в походы отправляются.
Во рождество по Риму – коляда и святки,
И Радунúца во крещенский-то сочельник,
А за Кощеем и за Велесом могучимы —
Прощаемся с кикиморой – Мареной, белою зимою,
За ней-то Новый год с весною наступает.
Так прославляем мы отцов и матерей извечныих,
Они сопряталися во былинныих преданиях
От византийских полчищ с Дáсуни пришедшиих.
Они во сказках одевалися в одежды богатырские,
А мы хранили их в сердцах, храним в обрядах русскиих.
Он молодец да Игорь свет Всеславьевич не мешкался,
Он целовал-то девушку во губы алые,
И предлагал он Лелюшке Сварожичне
Ведь дружбу крепкую, ведь дружбу полюбовную.
А й соглашалася она да Лелюшка-прелестница,
А и потом ходили вечерочками они гуляти
Под дивным месяцем во тополином парке-садике,
Вздыхати, целоватися и миловатися.
В один из вечеров он Игорь свет Всеславьевич
Поосторожненько да воспрошает ненавязчиво:
– Сударыня нунь Лелюшка-разлапушка!
А мы-то ходим, мы гуляем в парке-садике,
Вздыхаем и целуемся, и любоваемся —
А всё грустиночка не сходит со твоих очей,
А неземное всё томленье кроется в груди твоей…
Ой ты скажи-поведай мне печаль-кручинушку!
А ль я не мил тебе, красавица? А ль не пригож?
Как отвечает-раскрывает
Леля дочь Сварожична печалюшку:
– Да ай же разудалый Игорь свет Всеславьевич!
А ты и мил мне, и пригож, любимый сокол ясный!
То грусть моя по святорусской
по судьбинушке несчастной,
По сказочным родителям – отцу Сварогу, Ладе-матушке.
А нынче-то ни радости, ни просьб они не слышати,
А ни подарочков, ни угощений боги русские не ведати.
Да знает-чует же сердечко – закатилось горюшко
Во тот ли Ирий, в то местечушко отчизное.
Вдруг вспомнил Игорь свет Всеславьевич второй-ка сон,
Он туточки рассказывает Лелюшке да ясновидице:
 
7
 
Как второй-то раз летел млад Финист Ясный Сокол
Сквозь лихую непогодушку злосчастную
Надо синим морем-Окияном беспокойныим
А ко тым высокиим кряжам Рипейскиим
Через тую огненну небесну Ра-реку
Ко тому ли черн-хлад камушку Алатырю.
Подлетал он, Финист, светлой молнией
И садился он меж ручейков зловонныих,
А й глядел вокруг себя на таково-то зрелище:
Во былом саду на выжженых лугах,
А й во тых ли буреломах непроходныих,
А й во тых ли буераках непролазных
Как случился страшный, беспощадный бой.
Бьется птица вещая свят Матерь Сва
Со Змеиным Чудищем, Звериныим.
Оно Чудище крутое, всё о трех главах,
Каждая глава сама себе рычит-пыхтит
А и хáйлища раззёвыват глубинные,
Выпускат из тых бездонных пропастей:
Как срединная-то голова – столб пламени,
Как втора-то голова – удушлив дым,
Как и третья-то плюёт слюною ядовитою.
А и всё-то Чудище противно-безобразное,
Когтями цепкими скребет оно землицу русскую,
Да текут по тем оврагам метастазы гнойные,
Оны ползут да окружают птицу вещею,
А и хотят во пóлон взяти Матерь Сва.
А уж она одним крылом-то отбивается.
Как ведь друго крыло да кровью обливается.
И говорит она по-человечьи слабым голосом:
– Уж ты ой еси, млад Финист Ясный Сокол!
А й повадилось к нам Чудище Звериное-Змеиное.
Оно русских-то богов сном мертвым усыпило,
Заколодовало василисков, грифонов.
Полонило сорока царей и со царевичем,
Сорока князей и со князевичем,
Сорока могучих витязей и мудрых же волхвов.
Оно хочет разорити сад-то райский,
Оно жаждет погубити святорусский мир.
Уж ты ой еси да Финист Ясный Сокол!
Ты лети скорым – скоро да обвернися,
Обернися русским нунь богатырём.
Ты сразися с ненасытною Змеёю,
Ты убей её, проклятую, да уничтожь!
Встрепенулся Финист Ясный Сокол,
Поднимался он во чёрно поднебесье,
А й клевал он Чудище по головам немножечко,
А и бил погано Чудище во брюхо смрадное.
Развернулся тут исчадный Зверь, он повернулся,
Дунул-прыснул он столбом-то огненным,
Падал Финист Ясный Сокол на побоище,
Взмахивал крылами опаленными…
 
8
 
И вот однажды во училище-коллéдже медицинскоем
Да приключилася дурна история, нечестная.
Принесли-ка в ученические стены – от стыпендию
И роздали же слегка по группам нескольким,
Остальные-то деньжата – в сейф, до утречка.
А на утро открывали – нету денежек!
Умыкнули семь тыщенок рубликов студенческих.
Да как тут все и зашумели, и забегали,
А и кого подозревать? Кого ловить-хватать?
Тáк вот день пришел и приволок беду с собой,
А заодно – майора-следака из части оперной.
Он по отделу внутренней секреции силен-то был,
Онко Онкович-то Раков он смекалист был.
Повелевал-ка всем писать записки обязательны:
Кто, где, во сколько, почему существовал в тот день,
И не заметил ли чего такого необычного.
Все алиби писали – и студенты, и учителя,
Директорша, завхоз, уборщица…
И все сдавали-то записочки майору Ракову.
Долго ли, коротко ли времецко бежало,
Вот получает Игорь сын Всеславьевич повесточку.
В повестке-ярлычке да таково посланьице:
«Извольте, дескать, Игорь сын Всеславьевич,
Явиться ко тому ко следаку О. Ракову
Такого-то числа, такого года
Во кабинет отдела внутренней секреции».
Глядит удалый молодец, что делать нечего,
Когда по утру ясна зорька занималася,
А и студентики гурьбой пошаркали в колледж,
Идет он, с замираньем сердца, Игорь свет Всеславьевич,
В назначен срок приходит в ментовской отдел.
Заходит во пигментный кабинетик,
здоровкается и садится нá стул.
И тут рассматриват он логово ищеек узаконистых.
Висят на стеночке Балканский полуостров,
Большие круглые часы, эзотеричный календарик,
Знакомый фас вождя и список розыскной
рецидивистов наглыих.
Стоит зде дым столбом от крепких сигарет.
Бурнастый плотный Онко Онкович-то Раков
Он курит дистрофический «Кэмэл»,
А й исподлобья смотрит, глазки щурит.
Как есть пигмент – не в ус не дует, и не в бровь, не в глаз,
А всё ж таки царицу опухоль напоминат.
И без обиняков, и многозначно улыбаясь,
О. Раков предлагает Гоше расколотися,
Как грецкий тот орех в тисках зажатый:
– Договоримся лучше по-хорошому!
Вот бумаженции тебе листок и авторучка,
Я выйду на нескоро, ты – пиши.
Пиши-ка более подробно: с кем, когда, во сколько
Ты взял тыщёнок семь, тых рубликов студенческых.
Куда полóжил, сколь уже потратил…
Смелее, хлопец! (И захлопнулася дверь.)
Писал он Игорь свет Всеславьевич спокойненько,
Чиркал все истинную правдушку, ей-ей:
«Такого-то числа в таком часу вышел из дома,
Минут на двадцать как обычно опоздавши
Притопал в медицинское училище.
Во классе у Бактерия нунь Фагоцитова,
Мол, изучал заразные болезни, фекционные.
Да, знали де, что будут выдавать стипендию,
Ходили ко директорше да посмотреть на очередь.
Каким-то группам-от досталися счастливы денюжки,
А нам оны светили опосля же всех.
А мы так до полудня зде ишшо да поучилися,
Вертелись будто на иголках и завистливо шипели,
А к часу первому поихали на практику —
В больничке же мы хвори хырургичные смотрели.
Таким макаром нé быть хлопцу вором-то,
В часу я четырём, дескать, уж дома быв.
Покушав, что былó – опять к патологическим историям.»
Он точечку поставил Игорь свет Всеславьевич,
А тут явился Онко Раков, прочитал, поднял глазища:
– Не хорошо обманывать-то старших!
И воспрошает Игорь свет Всеславьевич:
– Какие доказательства, начальничек?
Неужто слабо алиби, туманно ли?
Кивает Онко Онкович головушкой:
– Найдём, найдём мы доказательства причинные.
Пока что вот давай-ка покатаем пальчики.
А и действительно, в натуре, покатали пальчики.
И грустно, и смешно ему, удáлу добру молодцу.
Ведь он, почéстный хлопец, разогорячился,
Он тут зачал со раздраженья звонко-то смеятися:
– Да вам, ментяшкам-мусорам, да их не вычислить,
Коль вздумалися за меня как нынче братися,
Видать, сработали шустристо тати ловкие.
Вам нужно погадать на решете – авось поможится!
Но Раков Онко Онкович не обижается:
– Знакома поговорка ли тебе, упрямый детище?
Смеётся хорошо лишь тот, да у кого на месте зубы все!
Сейчас шагай-гуляй, но я уверен – ишшо встретимся.
И выходил он Игорь свет Всеславьевич на волюшку,
И брел, куда вели сомнения кручинные,
Повесив буйную головушку невесело.
Да приходил к любимой Леле нунь Сварожичне,
А й говорил-то ей он всё, рассказывал подробненько.
Она же Лелюшка и обнимат и успокаиват,
И тихо-тихо говорит слова целебные:
– Ка бы по всяким пустякам вдруг убиваться!
Ведь если не при чем ты, Игорь свет Всеславьевич,
То нече носа вешать, плакать, огорчаться.
Он Игорь свет Всеславьевич спроговорит:
– Да ай же ты, нунь Лелюшка Сварожична!
Как «если»? Я же чист, чистее стеклышка!…
А й Лелюшка Сварожична опять своё:
– Пойдём-ка лучше по слободке прогуляемся,
Со ветерком прогоним прочь тоску-кручинушку…
Как и проходит-от ишшо немного времечка,
А получат он Игорь свет Всеславьевич другý повесточку.
Когда по утру показалось солнце красное,
Студентишки гурьбой мчалúся во колледж,
А он ступает во пигментный кабинет.
А тама всё висит на стеночке Балканский полуостров,
Но вот отмечена малиновым карандашом трагедия —
Как Блинтон Клин аНАТОмирует Юг Славии;
И круглые большие часики приметою,
Эзостеричный календарик тут как тут,
Знакомый фас вождя вождя
и список розыскной рецидивистов наглыих.
Дымина такова, что вешай хоть топор,
Там Онко Онкович-то Раков снова за столом,
Беседу затевает он интимную.
С язвительным симптомом
И сарконической улыбочкой на роже
А и плетет он сети, расставляет он ловушечки.
Доверчиво иной-то раз заглянет словно в микроскоп,
Пытаясь разыскать правдишки беглой суть.
Спроговорит он Раков да во первый-то заход:
– Проверили тебя по нашим докуметикам.
Да ты же, гоблин, тó ещё успел нагадить!
Имеешь гнусное пятно в своей непрошлой жизни,
Ты со подельничками гнул бандитску линию…
Он Игорь свет Всеславьевич молчит.
Спроговорит он Раков во второй заход:
– К тому ж тебя, зека, не жалуют студенты-промокашки,
И про тебя учителя худое слово молвят,
Дескать, ты странный, непонятный, подозрительный.
А кое-кто видал в тот незабвенный день,
Как ты в пятнадцать сорок пять захаживал в колледж.
Вопрос: не за стыпендией ли тысячной?
Он Игорь свет Всеславьевич молчит.
Спроговорит он Раков да по третьему заходу:
– Совпали пальчики – на сейфе точно те же,
Гляди в бумажку – вот те экспертизонька!
Он Игорь свет Всеславьевич ушам своим не верит,
Он Игорь свет Всеславьевич глазам своим не верит,
И смотрит сквозь туманну пленочку на заключение,
Конечно, липовой бумажки экспертизовой
(А в ней и подпись, и гербóвая печать имеются).
Вдруг удалого молодца ведь прорвало и понесло,
Он как тут начал плакать и слезливо причитать:
– Да и за что же вы меня, сиротку, давите?
Ведь отсидел я срок-то свой ещё порядочно,
А и нагнали на суде, а и простили,
Приплюсовали-от условные два годика.
А я-то порешил со етим злом завязывать,
И кореша мои, подельнички в разъездах вси:
А кто в тюрьме на нарах прохлаждаетси,
Кто Дасунь славит во чужих зарубежах,
Кто под могильною плитою в царстве пекельном.
А я ж не брал, не воровал, не трогал, не имел!
Поверьте, Онко Онкович, моей слезиночке…
Он говорит майор оперативный без утаечки:
– Ну вот, развел мне церемонию мокротную!
Не буду я тянуть резинку со волынкою,
А посажу покамест тя, мальца, во темную темницу,
Чтабы напомнить те же стены нунь Бутырские.
Авось опомнишься, тогда вернемся к разговору.
Отводит-провожает Онко Раков удалого,
Отводит-провожает Онко Раков молодца
в темницу темную
И запирает самочинно дверь на ключик.
Сидит он Игорь свет Всеславьевич да час-другой,
Сидит и думу думает всё невесёлую, всё грустную.
Да разве же ему не доверяют те хорошие учителя?
И кто же нагло брешет, будто он был во колледже?
Он думал-размышлял, по вздохам собирал
себе на оправданьице,
Как вот подсаживат к нему дятлá пугливаго.
А дятел сразу же – да по какой статье? за что?
И даже норовит он понахрапистей —
Брось мучиться и расскажи-ка всё как есть!
И догадаться тут не трудно удалому молодцу,
Что супротив него вновь сеть майора развернулася,
Как пить дать, запустили подсадную пташечку.
Чтабы и выведать, арестовать, законно наказать.
На третий час (уже и пташку, верно дело, допросили)
Вот Онко Онкович стальной замочек отпирает:
– Подумал, хлопец? И мне нечего сказати?
Тогда вали-шуруй до хатоньки родимой,
А дальше мы решим, как-то ишшо тебя давити.
И выходил он Игорь свет Всеславьевич на волюшку,
И брёл, куда вели сомнения кручинные,
А й приклонившись, буйную головушку повесив,
А й утопив слезливые глаза во зéмлицу сырую.
Он приходил домой ко старой доброй матушке,
Рассказывал ей всё, рассказывал подробненько.
Она-от стара добра матушка его тут успокаиват,
И говорит она слова, слова целебные:
– Да ай же ты, млад Игорь сын Всеславьевич!
Коль-если ты не воровал, то и отстанет Раков же…
Он Игорь свет Всеславьевич на ты словечки
пуще прежнего горюется:
– Да ах же ты, любезна добра матушка!
О чем ты говоришь? Как «если»? Ведь я чистенький…
Ах, неужель и ты не веришь мне, дитятке своему?
И вот минует-то маненько пасмурных деньков,
Начальник-опер-невус Раков Онко Онкович,
Глядишь, сам заезжает к дому Игорька
На мятом проржавевшем «москвичонке».
Хватает молодца-студента он под белы рученки,
Сажат без объяснения в машинку и скорей везёт,
Везет быстрей в отдел же внутренней секреции.
Там, во пигментном кабинетике, всё то ж:
И странные следы неведомой болезни —
Юг Славии ракетами искромсанный
Как инвазийными гельминтами-червями;
Большие круглые часы, кои сто лет не ходют,
И календарь со истеричным перевёрнутым числом
Сего тысячелетнего исхода.
И вновь верблюжия сигарка зажжена,
И говорит он Онко Онкович-то Раков:
– Я, правда, не нашёл преступников-злодеев,
Но то не значит, будто ты невиноватый!
Немножко слов добавить я хотел
Ко той привычной мне актерской помазне,
Что в прошлые разы своей отравленной
душонкой пачкал ты.
Ты! Ты ж не блатарь, не богатырь могучиий,
И на тебе креста нет золотого, хоть пол-пуда.
А знать давно пора, что какова здесь масть-такая власть!
Вас – сотни тысяч, вы – легионеры, черти, бесы.
СПИДометр ужасный именно вы включаете.
Спокойно не даёте жить, мир разрушаете.
Вы – педерасты, проститутки, лесбиянки,
Вы – воры, и бандиты, и убийцы,
Вы – наркоманы, психопаты, вырожденцы.
Ваш генетичный код под Сатаной мутировал
Из вероятно благородных человеков в твари подлые.
Я бил бы вас всегда и просто так,
Зверюшек лютых, бешеных, опасных!
И, мне поверь, я буду вас учить, учить пока живой,
Как жить, как важно сознавать, что плохо быть уродом.
А честно жить вы не хотите, не желаете,
И понимать, соображать и… черт возьми!
Когда же наконец дойдет до ваших каменных мозгов,
Что Русь родная, Матушка Россия агонирует?
И что страну трясёт, коль бьют славян по крови,
И что привычка вредная у Билла —
онатонизмом заниматися,
И прорастать к соседям в клетки, и ракетоблудить.
Он, Канцер-Зверь, метастазúрует в славянский дух,
Сжимает, комплексовщик, бесконтрольное колечко.
Вот где та опухоль, вот – американома!
А надо бы разжать, расплавить, разаНАТОмировать,
Пора бы радикальное леченье провести – не меньше.
Да Зверь – он что?! Есть и хозяин у него —
Он-то хозяин, богатырюшко Авгей Сраилевич.
Он прикатил колечко из авгеевой конюшеньки,
А из авгеевой конюшни вонь по всей Земле.
Он богатырюшко Авгей сам-то не сражаетси,
А он пускает в ход извилины свои-от ядовито-мудрые,
А он спускает со цепи пса злого —
Канцер-Зверя плодовитого.
А Канцер-Зверь – ет штука много плодовитая,
Ёна выблёвыват тыщи-мульёны-то змеёнышей поганыих.
Змеёныши оны метастажúруют по всему белу свету.
Но где тот богатырь российский,
где Авгею супротивничек?
Чтоб мог устроить бы ему большую мойку с банею,
Прочистить и промыть ему бороздочки-извиленки,
А чтоб не думалося да Росею пожевати-кушати.
А лучше вырвать сердце и со печенью авгейское
Да добрым людям на великое гляженье,
Старухам старым на великое роптанье.
И покрошить ёго на мелкие кусочечки,
И не оставить-то ёму да всё на семена.
А если б ты был богатырь, а ты авгейский прихвостень!
Вот мне и надобно ведь посадить тебя в темницу темную.
И это дело о семи тыщенках незакончено,
Покамест я тебе и опухоль, но доброкачестна.
Иди-ка и подумай хорошенько обо всём, что сказано,
А раз ещё дороженьку мне перейдешь секретную
В моих делах-то уголовныих – не обижайся!
И мучить буду, и давить, и бить по почкам,
А чтобы ты диагноз ставил: распустились почки!
Он Онко Онкович смеялся белозубо,
И отпускал на волю вольную да Игорька Всеславьева.
Вот он идёт да Игорь свет Всеславьевич
как будто пьяненькой,
Как будто выпил целую цистерну спирту-водочки,
Но не упал свиньёю в грязь, а был закрученный,
Задавленный, распятый до тогошеньки,
Что мир скорей пытался Игоря познати-разгадати,
Пытался удалого молодца узнать, аль нежели наоборот.
Он сам и не заметил, как в училище колледжное да угодил,
Навстречу-от ему нунь Макошь Паникратовна.
Он ведь директурше рассказывал откуда он, что испытал,
Ишшо вдобавок словно маленький росточек
Пророс его-то сон нездешний, сказочный.
 

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации