Текст книги "Очень-очень особенный детектив"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ochen-ochen-osobennyy-detektiv-214379.jpg)
Автор книги: Ромен Пуэртолас
Жанр: Детские детективы, Детские книги
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Цвета и материи
Я работаю «носом» уже три долгих года, но удивляюсь до сих пор, что один и тот же дезодорант пахнет совершенно по-разному в разных подмышках. Полагаю, виной всему первородный грех. Пахни мы все одинаково, феромоны, без которых не обходится соблазнение, не могли бы выполнить свою роль, что имело бы самые пагубные последствия для всего человеческого рода. Я прочитал об этом в интернете. В худшем случае людей перестало бы тянуть друг к другу, деторождение прекратилось и наши цивилизации рухнули. В лучшем случае женщина, мусорный контейнер и сыр мюнстер пахли бы для нас одинаково. Потому лаборатории и лезут вон из кожи, стараясь, чтобы всякие там дезодоранты и мыло улучшали наши запахи, но не уничтожали бы их начисто.
В зеленой тетрадке я составил опись всех запахов, какие встретил за время моей работы.
Например, белые пахнут мокрой травой. Белый толстяк – скисшим молоком. Запах черного похож на запах кожи, выдубленной шкуры животного. Черный толстяк пахнет так же. Азиат пахнет пластмассой. Толстого азиата я никогда не встречал и не обнюхивал. Индус – газетной бумагой. Восточный человек – цементом. Португалец – краской…
Есть люди с таким сильным запахом, что даже после применения чудодейственного дезодоранта кажется, будто они использовали лосьон, настоянный на наполнителе кошачьего лотка.
Постоянно нюхая других, я однажды из любопытства сунул нос и в собственную подмышечную впадину. Белый с лишней хромосомой пахнет, как лес Фонтенбло в предрассветный час, когда дубовые листья и сосновые колючки еще не надели на себя ожерелий из бусинок росы. Нет, а если серьезно, мои подмышки пахнут хлопком и полиэстером, но это тогда, когда я в рубашке.
Цыпленок в пепле с запахом дыма
Ровно в 16:00 звонят мои часы-калькулятор «Касио». Я как раз заношу в технический паспорт сведения о том, что нанюхал под мышкой у Ноама. В ноздрях приятные ароматы лимона, мяты, пастилок «Виши», цыпленка и дыма. Моя задача уловить всю гамму запахов, включая самые глубинные, чтобы потом сравнить их с изготовленным образцом. Мсье Здоровьяк собирается завоевать рынок новым мужским дезодорантом R-класса.
Мобилизован весь штат сотрудников. В белом зальчике нас десять «обнюхивателей» и столько же «обнюхиваемых». Обнаженные до пояса подопечные стоят гуськом, подняв одну руку, и под каждой поднятой рукой полуприсел сотрудник в халате. На взгляд непосвященного в этой сцене, безусловно, есть нечто диковинное. А возможно, и отталкивающее.
Через три минуты пятьдесят секунд после звонка моих «Касио» раздается звонок, возвещающий о конце рабочего дня (время – деньги у мсье Здоровьяка!), и колонна подопытных кроликов – мигом врассыпную, точно военный отряд, получивший увольнительную в город.
Ноам опускает руку, кивает мне на прощание и надевает рубашку. Девять остальных точно так же кивают, надевают рубашки, и они все вместе выходят в раздевалку.
Я машу Ноаму, Пьеру, Вилфриду, Абделю, Сержу, Сирилу, Доминику, Вальтеру, Амиду, Лео. И немного задерживаюсь с коллегами, кончая заполнять технический паспорт. Сегодня он не стандартный – от нас ждут мнения о новом дезодоранте. Нас десять человек, и каждый имеет право голоса. Решение остается за мсье Здоровьяком – но он всегда к нам прислушивается, когда его принимает.
А к моему мнению он прислушивается с особым вниманием.
Я пишу в соответствующей графе «мнение благоприятное», ибо образчик обладает гармоничным сочетанием запахов свежести и одновременно крепости, достойным лучших парфюмов. И его уровень – R-класс – нам об этом напоминает. Этот дезодорант не из тех, какими пользуются, поиграв в регби, а потом приняв душ. Он создан для обонятельного гурманства, он для торжественных случаев. Его хочется съесть.
Я кладу технический паспорт в конвертик и отдаю начальнице отделения. Элен берет его и деликатно – но так, чтобы я все же заметил, – помещает мой конвертик поверх всей стопки, а потом одаряет особенной улыбкой, словно хочет меня обольстить. Я среди здешнего обслуживающего персонала – единственное лицо мужского пола.
Я уже в дверях, но тут появляется мсье Здоровьяк и удерживает меня. Он громко откашливается, прочищая горло, несколько раз ударяет себя в грудь кулаком, а потом официально объявляет, что сегодня вечером улетает на самолете в Рио-де-Жанейро. Он не объясняет цель поездки, но, я думаю, он ищет инвесторов или хочет прощупать бразильский рынок. Он часто отправляется на другой конец света – поохотиться за крупными контрактами. Вернется только на будущей неделе и, как всегда, поручает руководство лабораторией своему заместителю – мсье Голуа. Услышав свое имя, маленький человечек тут же появляется из тени хозяина-атлета, будто родился из его подмышечной впадины. Все невольно вздрогнули. Никто не заметил, как он вошел, мы смотрели только на нашего крупногабаритного харизматичного патрона. И неудивительно, Голуа – полная противоположность мсье Здоровьяку. Он бесцветен, грустен, консервативен, замкнут, у него холодные влажные руки. Куда ему до первоклассного спортсмена, набирающего обороты на новом поприще! Таким, как он, люди не доверяют, вот и приходится ему то и дело повышать голос – жалкий тявкающий пуделек, затесавшийся в стаю молчаливых питбулей. Свою работу он ненавидит, потому что всегда мечтал стать певцом, но голоса у него не больше, чем у четырехлетнего. Нас он тоже ненавидит. Особенно меня. Он боится тех, кто не похож на всех.
Пока все служащие с постными лицами, молча, слушают мсье Голуа, повторяющего вековечные правила, действующие в отсутствие главного, я улыбаюсь. Элен тихонечко толкает меня локтем. Должно быть, решила, что у меня обострение, приступ идиотизма. Но я улыбаюсь, потому что меня здесь уже нет, и я не слушаю злобную шавку. Я думаю о своих домиках и оранжевой тетради, ожидающих меня в раздевалке, и все размышляю и размышляю: кто же пьет воду? Кто держит зебру?
Шаг против ветра
Если бы рот у нас был на ладони, нельзя было бы говорить, пожимая руку. И это было бы неприятно. А еще неприятнее, что пришлось бы каждое утро целоваться в губы неизвестно с кем, иной раз даже с темными личностями.
Зато как было бы удобно с мамой: возьми ее руку и держи, пока она не замолчит.
![](i_002.jpg)
16 часов 46 минут.
Я только что пришел с работы, сижу на кухне – намазываю на хлеб вишневое варенье.
Мама у меня кинетист (называю неправильно, потому что никогда не мог выговорить слово «кинезиотерапевт»). У нее собственный кабинет, и в жизни она, в общем, делает, что захочет, и уже давным-давно решила, что после 15:00 никогда работать не будет.
Поэтому, хотя еще достаточно рано, а она уже дома, на кухне, рядом со мной.
И говорит, говорит без умолку. Рассказывает мне, как прошел день, о разных чудачествах своих пациентов, об их проблемах – они ей доверяют, рассчитывают на врачебное умение хранить тайны. Так что, вообще-то, она зря распространяется, хотя с другой стороны, я ее сын и никогда никому ничего не выдам. Даже если бы захотел, то не смог бы, потому что я ее не слушаю.
Маме пятьдесят три, она очень красивая, худенькая, с пышными каштановыми волосами. С первого взгляда видно, какая она слабенькая и хрупкая. Это такой женский архетип (обожаю это словечко), он привлекает мужчин, пробуждая в них инстинкт самцов-покровителей. Я на эту тему смотрел суперинтересные документалки из жизни животных. Но на самом деле мама – женщина решительная, энергичная, знает, чего хочет и что делает. Под рукавами ее воздушных блузок прячутся тонкие, но мускулистые руки, способные справиться с любыми мышечными зажимами, спазмами и узлами. Уж кому-кому, а мне эти руки точно знакомы: стоит мне не послушаться, и я получаю такую оплеуху, что, кажется, голова оторвалась. Мне уже тридцать, но для нее я по-прежнему малыш. Иногда мне хочется, чтобы она считала меня взрослее. Было бы не так больно. Щекам, я имею в виду…
Когда она, глядя на меня глазами, полными слез, меня обнимает – то кажется беззащитной принцессой. Но стоит освободиться от ее объятий, как я понимаю, что побывал в тисках мощного гидравлического пресса весом в пару тонн, и удивляюсь, что ребра у меня целы.
Примерно так же я чувствую себя, когда мама осваивает на мне, как на подопытном кролике, новые приемы массажа. Я тогда удивляюсь, как это к ней еще ходят клиенты. Неужто в Париже столько садомазохистов?
Сперва я съедаю хлеб с вареньем, потом выпиваю стакан молока. Сижу за столом. Солнце освещает кухню через застекленную дверь, ведущую в сад. Чудесный денек. Мама, по своему обыкновению, стоит. Она садится, только когда мы завтракаем или ужинаем, и еще – если ее заставляет папа. Она что-то говорит мне, потягивая морковный сок. И нисколько не интересуется, слушаю я или нет. Ей плевать. А я и не слушаю. Я читаю газету, которую папа оставил утром на столе, уходя на работу.
Однажды в этой самой газете я прочел, что моего кумира Майкла Джексона вдохновил на создание знаменитой «лунной походки» какой-то французский мим. Хлеб с вишневым вареньем выпал у меня из рук, и я даже не взглянул, какой стороной он упал на пол. Я оставил маму с морковным соком и дальше повествовать о своей жизни, а сам стремглав понесся к себе в комнату – нарыть о миме побольше информации.
Помню, что первым делом занес свое открытие в зеленую тетрадку, потому что сразу решил, что новость необычная, хотя она легонько потеснила Майкла с пьедестала – я-то считал, что он сам такое придумал.
Я включил свой комп и пустился в блуждания по интернету, как заправский детектив. Всего несколько кликов – и я наткнулся на «Ютьюбе» на фрагмент черно-белого ролика «Шаги против ветра» и увидел мужика с белым лицом Пьеро, тощего как прутик, по имени Марсель Марсо, который сражался с воображаемым шквалистым ветром.
Дальше – больше: нашлись комментаторы, которые утверждали, будто такая техника была подражанием «Ходьбе на месте» Этьена Декру – старейшины мимического искусства. Ролик за роликом, веха за вехой на пути моих изысканий, уводивших вглубь времени, и я понял, что Майкл Джексон не придумал ничего нового. Поначалу я считал его изобретателем хотя бы скользящего шага назад, потому что, в отличие от короля поп-музыки, французским мимам поневоле приходилось маршировать на месте: попробуй-ка сдвинься хоть на шаг на маленькой площадке под ослепительным светом юпитеров – сразу выпадешь из объектива телекамер, и для тех лет (1961 год) их мастерство само по себе уже было нехилым достижением. Но потом я наткнулся на видео 1932 года (!!!), где один афроамериканец по имени Кэб Кэллоуэй идеально двигался «лунной походкой», какую пятьдесят лет спустя повторит Майкл Джексон во время первого исполнения «Билли Джин», и окончательно убедился, что не король поп-музыки ее выдумал. Вот, как оно бывает: иногда уверен, что знаешь все доподлинно, а потом оказывается, что на самом деле все было совсем по-другому.
Видео 1932 года выложил некто castorkavlinsky27 – я решил, что поляк: и по фамилии и по тому, что в комментарии слова на «-ски» и «-вич» так и кишели; он же давал интернет-ссылку на обучающую программу, подробно объяснявшую, как самому научиться ходить «лунной походкой».
Еще пять минут назад, или за сто пятьдесят ударов сердца до этого, я знать не знал ни о Кэбе Кэллоуэе, ни о миме Марсо, а сейчас – уверен, что точно так же поступили все 34 890 256 жителей Земли, успевшие до меня посмотреть этот ролик, – я стою перед зеркалом и стараюсь пройтись «по-лунному», вырабатывая свою персональную и современную версию. Про себя я окрестил ее «походкой мудака, наступившего на собачью какашку и пытающегося ее стереть».
И правда, войди ко мне в эту минуту родители – они бы точно подумали, что по дороге с работы я вляпался в дерьмо и теперь старательно оттираю микропористую подошву о палас.
Немного подергавшись стоя на месте, я понял, глядя на себя в зеркало, что мне с моим-то весом никогда не скользить так воздушно, как мой кумир.
Вес у меня не чрезмерный, даром что шея и некоторые другие части моего тела развиты хорошо, и все же долго стоять на цыпочках с моим весом я не могу, а это условие sine qua non[2]2
Без которого нельзя (лат.).
[Закрыть] – без него никакой лунной походки не получится.
Я расстроился и в то же время заинтересовался, снова уселся за компьютер и загуглил слово «вес». Методично, как генерал, готовящийся к неизбежной войне, я изучил одну за другой все статьи, выскочившие на первой странице. Историю борьбы с излишним весом в «Википедии», диеты Дюкана, Монтиньяка и других, питание тяжелоатлетов на Олимпийских играх… Слово «вес» обрастало значениями, присутствовало в различных реальностях.
Я бы мог ввести в поисковик ключевые слова «дополнительная хромосома вес норма», но родители – а они послеживают за моими интернет-изысканиями, хоть я и удаляю большинство из них – меня бы не одобрили. Просто вес – нейтральное понятие, оно не привлечет излишнего внимания.
И я сделал второе наиважнейшее открытие в этот день: наш вес меняется в зависимости от нашего географического положения на Земле.
Ошарашенный, я немедленно записал свое открытие в зеленую тетрадь.
А нашел я это на сороковой странице. Большинство людей ограничиваются результатами первой страницы, но они очень удивились бы тому, что можно прочесть на остальных. Чем дальше – тем интереснее: находишь такое, чего никто не знает. И, как видно, не хочет знать. А ты роешься, как старьевщик, который раньше всех пришел на блошиный рынок и нашел сокровище.
Попавшимся мне сокровищем оказалась научная статья некого Пола Райта, переведенная на французский. В ней рассказывалось об удивительном эксперименте. Несколько месяцев назад три американских физика отправились в кругосветное путешествие, взяв с собой садового гномика, примерно такого, как в фильме «Амели», чтобы доказать, что сила земного притяжения меняется в зависимости от местонахождения на земном шаре. На каждой остановке физики взвешивали садового гнома на одних и тех же ручных весах – и каждый раз, против всяких ожиданий, оказывалось, что вес значительно различался. 308,66 в Лондоне; 308,54 в Париже; 308,23 в Сан-Франциско; 307,8 в Сиднее и 309,82 на Южном полюсе.
Я быстренько прикинул в уме и сообразил, что легче всего гном был в Австралии, – а затем сделал вывод, что мне непременно нужно переехать в Сидней, где мне было бы легче, чем в Париже, научиться «лунной походке» или «шагать против ветра».
Помнится, я стал тогда мечтать, что найду на Земле местечко, где лишняя хромосома будет не так заметна. И представлял, что заживу там с нормальным телом и головой и буду счастлив до самой смерти, которая наступит совсем не скоро.
Вечером мы сели ужинать, и я объяснил, почему мне хочется, чтобы мы переселились в Австралию. Мама улыбнулась мне по-матерински ласково, как имела обыкновение улыбаться, когда я сморозил глупость. А папа вонзил вилку в дымящуюся картофелину и резко мотнул головой в знак решительного отказа. Но мама послала ему убийственный взгляд, он вздохнул и сказал, что как государственный служащий имеет право просить о должности за границей. Я заставил его пообещать, что он подумает об Австралии. Мама поцеловала папу, и я догадался, что его обещание не стоит воспринимать всерьез.
Вдруг я заметил, что в кухне тихо. Поднимаю взгляд от газеты и вижу: мама допила морковный сок и ушла, а плитка на стенах стала оранжевой в последних лучах закатного солнца.
Сегодня в газете ничего интересного – во всяком случае, такого, что стоило бы записать в зеленую или красную тетрадку.
Слышу, мама разговаривает в гостиной. Но она еще не совсем сошла с ума – значит, с работы вернулся папа.
Все хотят стать миллионерами
Пройдет всего несколько часов – и моя жизнь круто изменится, но я еще не знаю об этом. Лежу, развалясь, на софе. Папа с мамой рядом и заняты разговором. Я их не слушаю. Я доволен, можно даже сказать, счастлив, потому что по дороге домой:
а) обнаружил еще одного пришельца, сложенного из шестидесяти белых плиток, двадцати красных и восьми – синих. Я сфотографировал его трижды и даже уговорил попозировать мне одну прелестную туристку-испанку – вот она, показывает пальчиком на произведение искусства;
б) я решил загадку Эйнштейна. Решил ее меньше чем за час – а столько времени я добираюсь на метро от лаборатории до Латинского квартала. Сомневаюсь, что эту головоломку способны разгадать только два процента населения, если я ее разгадал. И я не почувствовал себя умнее, после того как понял, что воду пьет норвежский дипломат, а зебру держит исландец, живущий в зеленом домике.
Она из Гранады, и зовут ее Патрисия.
![](i_003.jpg)
Я уже говорил, что мой отец – преподаватель рисования. Тридцать лет преподает в престижном столичном коллеже. Он единственный из всех, кого я знаю, может нарисовать от руки абсолютно правильный круг. Иногда я прошу кого-нибудь из случайных знакомых нарисовать круг карандашом в моей оранжевой тетрадке. У меня собралась уже целая коллекция, которая занимает тридцать страниц, – но лучше круга, какой на первой странице нарисовал папа, нет! Когда я показываю этот образцовый круг, все думают, что он нарисован при помощи циркуля. Из-за одного этого папа для меня герой – пусть он никогда не был на войне и не спас никому жизнь во время землетрясения.
![](i_004.jpg)
Я единственный ребенок. Иногда жалею, что у меня нет братишки или сестренки, но родители никогда не хотели еще ребенка. Почему?
![](i_005.jpg)
Я понятия не имею, чего они хотели, никогда их не спрашивал и не буду, но сам всегда склонялся к последнему варианту. Родители любят меня больше всех на свете, и я знаю, что они бы ответили именно так. Им хотелось, чтобы я был единственным, они хотели любить только одного меня. Ответ D. Да, это мой окончательный ответ, Жан-Пьер[3]3
Имеется в виду программа на французском телевидении, аналогичная нашей «Кто хочет стать миллионером?». До 2019 года ее вел Жан-Пьер Фуко.
[Закрыть].
Мне нравится думать, что я не похож на других, но в хорошем смысле. А раз я один такой на свете, то я и придумываю иногда что-нибудь только для себя и ни с кем этим не делюсь – ни с друзьями, ни с родителями.
Я придумываю новые единицы длины, веса, расстояния. В моем мире они иные. Пусть я мечтатель, но от этого не перестаю быть реалистом и изобретаю собственные законы физики с высоты собственных фантазий.
Например, у меня самая маленькая единица времени – это удар сердца, что соответствует примерно двум секундам. И вот, например, я могу оставаться под водой не дыша двадцать сокращений сердечной мышцы (Ссм), то есть сорок секунд. Или еще: чтобы сварить яйцо вкрутую, требуется двести сорок Ссм. Идем дальше: расстояние от Лиона до Валанса поезд или автомобиль проезжают за час. Значит, фильм в кинотеатре длится в среднем два Лион-Валанс (единицы измерения не склоняем). Переходим теперь к завтраку: завтрак у меня – это день. Я работаю пять завтраков в неделю. А потом у меня два завтрака свободных. Иногда, желая избежать повторов, я называю день «оборот земли». Три оборота земли тому назад была суббота. И, наконец, для обозначения проходящих лет тоже нашлась особая единица – «налоговая декларация», ведь сказал же мне папа, что ее подают раз в год. Он сам заполняет мою налоговую декларацию, хотя однажды мне придется научиться делать это самому.
Я появился на свет тому назад тридцать налоговых деклараций, пятнадцать завтраков (иначе – пятнадцать оборотов земли), три Лион-Валанс и девять сокращений сердечной мышцы. Это знаменательное событие произошло в роддоме педиатрической больницы Робера Дебре, в девятнадцатом округе города Парижа.
Когда меня помыли, измерили, взвесили и вернули в палату, акушерка, кажется, весело сообщила родителям, что я «замечательный малыш, вешу как пятнадцать багетов – 3 кило 750 грамм». Багет – моя минимальная единица измерения веса.
Поужинав, я сразу отправляюсь к себе в комнату. Устал, долго не засижусь. На тумбочке меня ждет «Гамлет», карманное издание. Я читаю его уже в четвертый раз. Но сейчас я на него едва взглянул, и Лоуренс Оливье с обложки ответил мне странным, печальным взглядом. Сегодня вечером я буду читать «Тинтина и храм Солнца» – эту историю я читал уже двадцать раз, над ней и заснуть не стыдно.
Однажды я сделал открытие: рожица Тинтина, какую ни возьми про него книжку, всегда нарисована шестью штрихами. Шестью штрихами карандаша, и всё. Две маленькие дужки – брови, две точечки – глаза, закорючка – нос, запятая – рот. Всю свою жизнь Эрже играл с этими шестью штрихами, изображая ими на рожице своего персонажа всю гамму человеческих переживаний: радость, гнев, удивление, печаль…
Через несколько стрипов голова у меня падает, и я засыпаю, не подозревая, что спустя один оборот земли моя жизнь совершенно переменится…
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?