Текст книги "Под зонтом Аделаиды"

У Эжена были чернявые прилизанные волосы, усы, и в дополнение к лишнему весу он носил костюм на несколько размеров больше, который висел на нем мешком.

В кабинете было душно, так что я расстегнула пальто. В итоге, разговаривая со мной, репортер, казалось, обращался к моему декольте и лишь изредка, с усилием отрывал от него взгляд. Я мысленно дивилась – на что только рассчитывает такой тип, как он, заигрывая с такой женщиной, как я? На то, что ему кинут парочку любезностей, как кидают крошки голубям? Увы, пылким вниманием нас всегда удостаивают не те, от кого мы этого ждем. Я чувствовала на себе взгляд Слабосиля и вспоминала о том, что Мишель за ужином ни разу, ни единого разика не посмотрел на мою грудь, хотя, признаться, я втайне желала противоположного. Но, возможно, на подсознательном уровне именно это мне в Мишеле и нравилось – то, что он не такой, как другие мужчины.

Вкратце представившись, я перешла к делу:

– Мне бы хотелось взглянуть на все фотографии, которые вы сделали на главной площади двадцать пятого декабря. – Я положила тот единственный снимок, что был в моем распоряжении, на стол и постучала по нему ногтем, вынудив тем самым репортера на пару секунд оторваться от созерцания моего декольте. – Вы что-нибудь снимали непосредственно перед этим и после?

Он взял вырезанный из газеты снимок и принялся внимательно его рассматривать, будто видел впервые. Должно быть, оценивал, правильный ли выбран ракурс и годное ли было освещение. Посвятив изучению собственной работы несколько секунд, Слабосиль отложил бумажку и возобновил изучение моего декольте с тем же старанием.

– Я отдал полиции все, что у меня было.

– Однако мне кажется странным, что вы не сделали больше ни одного снимка толпы. А если в процессе проявки оказалось бы, что негатив засвечен? Вы ведь работаете в крупной газете и, судя по тому что мне о вас говорили – а уж я о вас наслышана, поверьте, – вы настоящий профессионал, величайший мастер своего дела, месье Слабосиль…

Лесть достигла цели. Репортер открыл было рот, чтобы поведать мне все свои секреты, но почему-то сдержался.

– Я действительно профессионал, так что засвеченных негативов у меня не бывает, потому-то и хватает всегда одного-единственного снимка.

«Облом, – подумала я, когда он осклабился, довольный собой. – Один ноль в пользу фотографа-извращенца».

– Видите ли, дорогуша… – Он в очередной раз уткнулся взглядом мне в грудь, и ему понадобилось некоторое время, чтобы в своем воображении вылезти из-под моей блузки.

– Мэтр, – поправила я.

– Видите ли, мэтр, – продолжил он не без усилия, – фотографирование – это как охота. Да-да, я еще и охочусь по выходным. Методология у этих двух искусств, на первый взгляд таких разных, одна и та же. Контроль над дыханием, пока палец лежит на кнопке или спусковом крючке, фокусировка зрения, точное определение цели и понимание, где она находится, а также внимание к деталям. Объект для снимка нужно выслеживать, как кабана или лань.

И в том и в другом случае у вас есть шанс всего на один выстрел…

Должно быть, эту аналогию между охотой и фотосъемкой он давно обдумал и обкатал не в одном разговоре. Но меня она не впечатлила. Репортер лгал, это было очевидно. У охотников действительно не бывает второго шанса – куропатка улетит, олень убежит после первого неточного выстрела, – но у фотографов все иначе.

Я распахнула пальто пошире, чтобы лучше было видно грудь. Выражение лица Эжена изменилось. Даже предполагать не решаюсь, о чем он думал в тот момент. Подвинулась поближе к его столу и взяла свернутую свежую газету, лежавшую перед ним. Раскрыла ее и пролистала с самым что ни на есть безмятежным видом. Он наблюдал за моим фортелем с любопытством, не догадываясь, что я затеяла, но его это и не волновало, поскольку чувственности, сквозившей в каждом моем движении, было достаточно, чтобы лишить его любых опасений, а заодно стремления найти причину моего маневра. Вероятно, он решил, что я ищу какую-то определенную статью, водя пальцами по газетным столбцам, или просто просматриваю заголовки сегодняшних новостей.

– Так вы уверены, что у вас нет других снимков с площади? – уточнила я.

– Абсолютно уверен, дорогуша, – отозвался он.

Тогда я откинула лацкан пальто, положила правую руку на левую грудь и принялась ее мять и оглаживать. Репортер сначала нахмурился, потом заулыбался. Даже скользнул жирным языком по губам. Я убрала руку и покосилась на свою грудь. То, что я увидела, меня вполне удовлетворило.

– А я вот уверена, что они у вас есть, Слабосиль. И если вы не отдадите мне их прямо сейчас, я выбегу из вашего кабинета в слезах и каждому встречному буду жаловаться, что вы пытались сорвать с меня блузку.

Улыбка мгновенно исчезла с лица репортера. Он уставился на черные от типографской краски следы пальцев, испачкавшие мою белую блузку. А я тем временем вытерла руку о темное пальто. Сначала взгляд Слабосиля снова обрел осмысленность, которой его лишила похоть, затем в глазах появился страх. Еще я прочитала в них оторопь и горькую обиду, как у ребенка, которому сначала дали конфету, а потом отобрали.

– Это нечестно! – выпалил он.

Приемчик с моей стороны, конечно, был гадостный, но человек передо мной – и того хуже, так что я не испытывала и намека на чувство вины.

– Никто вам не поверит! – заявил репортер, но это было похоже скорее на попытку успокоить самого себя, чем на угрозу мне.

– Хотите, заключим пари? Судя по тому, как вы таращились на меня похотливым взглядом с самого начала, я не удивлюсь, если ваши порочные пристрастия к юным особам здесь всем хорошо известны.

Я резко встала, повела плечами, скинув пальто до локтей, шагнула к выходу и в тот момент, когда уже взялась за дверную ручку, услышала позади тихий, оробевший голос – явный признак моей победы:

– Запамятовал я. Кажется, у меня все-таки есть еще один снимок в запасе, мадам.

– Мэтр.

– Мэтр…

Я обернулась. Его взгляд тотчас снова скользнул в мое декольте, как мышь в нору, – должно быть, это был рефлекс, потому что репортер сразу спохватился и отвел глаза:

– Вы правы, я профессионал, и у меня не бывает испорченных негативов, но вторую фотографию я всегда снимаю на всякий пожарный, для подстраховки, как у нас говорят. – Он примолк, морально раздавленный, однако быстро понял, что просто так я не уйду, и, добавив: – О, сейчас я вам ее покажу! – взвился с кресла, как подброшенный пружиной.

Все выходные я, охваченная исследовательским азартом, провела с лупой в руках, разгадывая ребус, точнее играя в «найди десять отличий». Фотография, которую мне отдал Эжен Слабосиль, была снята за несколько секунд до той, что уже была в моем распоряжении, и первое отличие сразу бросалось в глаза – на ней не было больших черных рук, обхвативших шею Розы Озёр, так что неудивительно, что полицейские ею не заинтересовались (репортер поклялся мне, что предоставил им оба снимка).

Еще на второй фотографии не хватало нескольких зонтов – их пока не открыли. Но люди вокруг жертвы убийства и там, и там были одни и те же, в том же количестве – ни больше ни меньше. Люди с теми же выражениями лиц и с глазами, устремленными в одном направлении. Все их внимание было обращено к сцене и спектаклю, который на ней разыгрывался. У Розы вид был завороженной зрелищем. У ее соседки, толстой блондинки, похожей на младенца-переростка, – тоже.

В кадре не было ни единого черного лица; ни одного человека с кожей темнее, чем у остальных, не наблюдалось. Преимущество черно-белых фотографий в том, что на них резче проступают контрасты – будь Мишель Панданжила в тот момент поблизости от Розы Озёр, он выделялся бы среди бледнолицых зрителей, как нос посреди физиономии. Можно ли было считать это прогрессом в нашем деле? Я пока еще не знала. Если Мишеля не видно на снимке, это не значит, что его не было на площади – он мог скрываться под каким-нибудь зонтом из тех, что окружали Розу Озёр, мог затаиться в ожидании своего часа. Стоит мне опрометчиво бросить судье Ажа эту крошку, он устроит из нее пир на весь мир.

В конце концов я положила оба снимка на кухонный стол и пошла готовить рагу из баранины, чтобы отвлечься. Был вечер воскресенья, и я еще не догадывалась, что через несколько часов вся эта история примет совершенно неожиданный оборот.

Часть третья
Кристиан и Мариза Озёр

Адвокат может выстраивать защиту двумя способами.

Первый, наиболее распространенный, – это доказать, что подзащитный не имел возможности совершить преступление, в котором его обвиняют. То есть убедить суд в том, что у него есть алиби. Alibi – латинское слово, означающее буквально «в другом месте», а в юридическом смысле это установленный факт, что в инкриминируемое время (как правило, в момент смерти жертвы, определенный судмедэкспертом) подозреваемый не мог находиться на месте преступления. Учитывая, что род людской не наделен даром вездесущности, алиби следует считать одним из лучших, а может, и лучшим доводом защиты. Надо только его обосновать, то бишь удостоверить, что обвиняемый в означенное время действительно был далеко. А Мишель Панданжила в интересующий нас момент находился у себя дома один… один-одинешенек, всеми заброшенный… что-то я, кажется, отвлеклась… в общем, он был дома без свидетелей, которые могли бы это подтвердить.

Второй способ снять обвинение со своего клиента – это самостоятельно найти убийцу. Вести расследование параллельно с полицией, землю носом рыть, копаться в грязном белье, лазить по помойкам, опрашивать случайных свидетелей, проверять и перепроверять их показания, искать мотив, собирать доказательства, обрабатывать подозреваемых, чтобы в конце концов вычислить настоящего преступника и швырнуть его в зубы правосудию с надеждой, что оно выпустит предыдущую жертву. Тогда гиены отползут от вашего клиента и примутся рвать на части новую добычу. В целом адвокаты довольно редко применяют второй способ на практике. И не потому, что для этого им не хватает способностей; наоборот, адвокаты – заправские сыщики, и зачастую в расследовании преступлений они куда компетентнее и эффективнее, чем сотрудники полиции, ведь мы финансово заинтересованы в установлении истины, тогда как какой-нибудь полицейский инспектор исправно получает зарплату в конце месяца, независимо от того, раскрыл он дело или нет. Тем не менее повторяю: мало кто из нашей братии берется за поиск истинного виновника, и нетрудно догадаться почему. Потому что нередки случаи, когда через много дней, порой недель, а то и месяцев скрупулезного расследования адвокат и правда находит настоящего преступника. Догадайтесь с трех раз, кто им оказывается. А я вам скажу – его собственный клиент…

Так или иначе, я все же решила найти другого вероятного подозреваемого и по этому поводу обратила свое внимание на Кристиана Озёра, вдовца Розы, ибо у задушенной женщины были муж и ребенок – сын Эдмон двух лет от роду.

Возможно, это был ложный след, но он должен был помочь мне хотя бы ненадолго отвлечься от мыслей о Мишеле Панданжила и в случае мало-мальского успеха подать голодным судьям, жадным до свежей плоти и крови, новое блюдо на подзаправку. Чем богаче меню в таких случаях, тем лучше.

При проведении «нормального» расследования, то есть в работе над делом об убийстве, когда в руки полицейским с первых секунд не падает снимок жертвы с черными пальцами на шее и по странному стечению обстоятельств в городе, где произошло душегубство, не живет чернокожий человек, так вот, при «нормальном» расследовании полицейские сразу бы допросили вдовца жертвы. Общеизвестно, что большинство убийств совершаются теми, кто жертву близко знал, а зачастую и жил с ней под одной крышей.

Первое, что меня удивило, когда я немного покопалась в биографии убитой женщины, – это ее место жительства. Я думала, Роза Озёр – горожанка, но она жила не в М., а в нескольких километрах по П-ской дороге, среди полей, на огромном земельном участке, почти целиком превращенном в сельскохозяйственные угодья. И у меня сразу возник вопрос: почему Кристиан Озёр, если придерживаться версии, что это он – убийца, не избавился от жены где-нибудь на безлюдных тропинках в своей фермерской глуши? Фруктовые сады, горы, лес – укромных местечек, где можно тихонько, чтобы никто не заметил, убить и закопать человека, там хватало с лихвой. Зачем же рисковать, совершая преступление посреди толпы из пяти сотен зевак на центральной площади самого большого города в регионе? И поскольку этот вопрос неизбежно прозвучал бы в суде, на него надо было заранее найти ответ.

Когда я приехала к Кристиану Озёру он наводил порядок в сарае. Услышал шум двигателя остановившейся машины, обернулся и, уперев руки в бока, воззрился на меня с любопытством, но без особого удивления, как будто привык, что в его саду может в любой момент припарковаться чужой автомобиль.

В его владениях все было устроено самым обычным для сельской местности образом, но для нас, горожан, привыкших находиться в окружении стен и оград, это могло бы показаться странным и чуждым. Как будто бы здесь, на природе, чувство собственности, столь развитое у людей в черте города, не имело значения. У нас – ворота, двери, консьержи, а у самых богатых – личная охрана и сторожа; чтобы кого-то найти, нам приходится преодолеть множество препятствий. Здесь же от меня требовалось просто катить на машине по грунтовой дороге среди персиковых садов, а потом я сразу оказалась в садике у частного дома.

Люди, не испорченные городским образованием, считают немыслимым ломиться в чужой дом, если их туда не пригласили, потому и оград не строят.

– Месье Озёр? – уточнила я, опустив стекло в своем автомобиле.

Мужчина у сарая кивнул. Лицо у него было сморщенное, как подсохшая оливка, и цвет тоже казался оливковым – такой оттенок обретает кожа тех, кто много времени проводит на солнцепеке. На щеках вдовца топорщилась трехдневная щетина. Он был невысок и коренаст, наверняка физически очень силен и крепок, как человек, годами трудившийся на земле, но те же труды состарили его раньше срока, сообщив фигуре усталый и поникший вид. На Кристиане была рубашка в желто-черную клетку с закатанными рукавами и короткие, чуть ниже колен, рабочие штаны. «Как можно так одеваться посреди зимы? Неужели январские морозы ему нипочем?» – мысленно удивилась я. Затем поправила прическу, бросив на себя взгляд в зеркало заднего обзора, вышла из машины и одернула платье, приводя его в порядок.

– Вы кто такая?

Признаться, что я адвокат, защищающий человека, которого обвиняют в убийстве его жены, было бы чистым безумием, поэтому я сказала, что работаю в страховой компании. Порой приходится лгать, чтобы докопаться до истины. Он покачал головой, изобразив фальшивый интерес, скрылся в сарае за большим трактором и вернулся через пару секунд с деревянным ящиком в руках, в котором лежали яблоки. Достал одно, завернутое в бумагу, расправил обертку и протянул мне.

«Не ждите непогоды, застрахуйте свой урожай от града», – прочитала я.

– Мы заворачиваем все фрукты в эти рекламные листовки, – усмехнулся Кристиан. – Они так лучше хранятся.

Я улыбнулась в ответ.

– Знаете, как говорят? – продолжил он. – Страховые компании предлагают вам зонтик в хорошую погоду…

– И отбирают его, когда идет дождь, – закончила я за него. – В мои намерения не входит навязывать вам страховку, месье Озёр, я приехала из-за… вашей покойной жены. Видите ли, Роза оформила договор страхования на случай внезапной смерти несколько месяцев назад, – солгала я опять, – и сейчас выяснилось, что вы единственный бенефициар.

Он нахмурился – видимо, не очень-то поверил. Я и сама понимала, что прозвучало это неправдоподобно. Всю дорогу, сидя в машине, я выдумывала подходящий предлог, чтобы объяснить свой визит, но ничего оригинального мне на ум не пришло. Импульсивность зачастую плохо сказывается на качестве моей работы. Бывает, я действую под влиянием порыва и на сей раз тоже поторопилась. «Зачем тебе понадобилось мчаться сюда сломя голову именно сегодня?» – мысленно укоряла я себя, проклиная свою склонность поступать поспешно и необдуманно.

– Мой визит – всего лишь формальность. Деньги вы получите только через пару месяцев.

Он почесал лоб, явно чувствуя неловкость:

– Я был не в курсе.

– Такое часто случается.

– Зачем Розе понадобилось страховать свою жизнь?

– Люди делают это по разным причинам. На здоровье она не жаловалась, у нее не было на сей счет опасений, но… Может быть, продолжим разговор в доме? Что-то совсем похолодало.

– О, конечно, идемте.

Мы направились к крыльцу, он пропустил меня вперед, затем отвел на кухню:

– Хотите кофе?

– Я бы предпочла бокал белого вина, – отважилась я сказать.

Он улыбнулся, сходил в винный погреб и вернулся с бутылкой.

Честно признаться, сама не знаю, чего я ожидала от этой встречи. Вероятно, мне просто хотелось увидеть своими глазами вдовца Розы Озёр, посмотреть, как он выглядит. Иногда я мечтаю обрести волшебный дар, который позволит угадывать, убийца передо мной или нет, с одного взгляда. Но чем больше я смотрела на хозяина дома, тем меньше понимала, кто он такой.

Кристиан Озёр между тем смотрел на меня так, будто он задал вопрос и ждет ответа, – так и застыл, поднеся горлышко бутылки к пустому бокалу, выставленному для меня.

– Простите?.. – не выдержала я.

– Вы не назвали свое имя.

– О… Мари, – произнесла я первое имя, пришедшее в голову.

– Тогда за ваше здоровье, Мари. – Он как будто бы поверил и этой лжи, наполнил мой бокал, налил себе и выпил вино залпом.

– Полиция, наверное, провела у вас обыск? – спросила я, уже зная ответ.

– Каков размер страховой выплаты? – поинтересовался он, беззастенчиво проигнорировав мой вопрос.

– Э-э… десять тысяч франков.

– Внушительная сумма! – Он налил себе еще вина. – Когда вынесут приговор негру?

– Месье Панданжила освободили из-под стражи, пока полиция ищет новые улики.

Тут уж Кристиан Озёр был в курсе, и совсем не это он хотел от меня услышать. По его мнению, «негр» должен был заплатить за смерть его жены в любом случае рано или поздно. Я мысленно ухмыльнулась, представив себе лицо вдовца, когда он поймет, что не получит ни франка по мнимой страховке. Это была моя маленькая месть, потому что он принадлежал к вражескому лагерю. Для меня все люди разделились на две категории: те, кто на моей стороне, и те, кто против. К сожалению, категория противников была куда многочисленнее.

– А что полиции еще нужно?

– Всего лишь доказать, что он действительно убил вашу жену, месье Озёр. – Я пожала плечами. – Не более того.

Он снова нахмурился и долго буравил меня взглядом. Я уже начала опасаться, что он догадался о моих истинных намерениях. Впрочем, я и сама-то о них толком не знала. И со своей стороны тоже разглядывала его лицо, казавшееся непроницаемым. Без ложной скромности скажу, что немного умею читать по лицам, и этот человек вовсе не выглядел удрученным потерей жены. На его лице не просматривалось и намека на опустошенность, подавленность, скорбь – чувства, которые накладывают свой отпечаток на облик даже самых сильных людей. Ранняя седина в его волосах, морщины, тяжеловесные скупые жесты никак не соотносились со смертью Розы, не были ею обусловлены, существовали сами по себе.

– Вы не знаете, может, у кого-то были причины желать зла вашей супруге?

Он уставился в окно. Думаю, виной тому были не тоска по Розе и не замешательство, а скука. Между деревьями бегала большая собака – охотничья или сторожевая. Кристиан Озёр глаз от нее не отводил, даже когда рассеянным, машинальным жестом поднес к губам фарфоровую чашку, в которую плеснул себе вино. Вино в фарфоровой чашке…

– Мы люди мирные, ни с кем не ссорились.

– Конечно, месье Озёр. Просто я пытаюсь разобраться…

И в этот момент мне стало ясно, что я совсем ничего не знаю о Розе. Не знаю о ее привычках и характере. Внушала ли она симпатию? Чем любила заниматься в жизни? Что она нашла в этом мужчине? Сумел ли он сделать ее счастливой? Я знала только ее лицо – затерянное в толпе на черно-белой фотографии.

Однако дальнейшие расспросы могли вызвать у вдовца подозрения.

– Что ж, мне пора, месье Озёр. Вы получите деньги, как я и сказала, через пару месяцев. Мне просто хотелось объявить вам об этом лично – так все же лучше, чем посылать извещение по почте.

Я встала и протянула ему руку. Жесткие, шершавые пальцы обхватили мою ладонь и сжались на ней. Я представила, как эти заскорузлые пятерни скользят по красивому телу Розы. По ее шее, груди, животу. Ощущение, которое у меня тотчас возникло, было самым что ни на есть омерзительным.

– Кстати, месье Озёр, какой у вас рост?

Мой вопрос его удивил. Он пожал плечами, наливая себе еще вина:

– Метр семьдесят, а вам-то что?

– Ничего, месье.

«Мерку снять для вашего гроба», – могла бы я сказать, но сдержалась. Развернулась и зашагала к своей машине.

Если муж ниже жены – это не преступление. Не то чтобы это было очень красиво, конечно, сама я такую разницу в росте терпеть не могу, но все-таки не преступление. Разве что в том случае, когда вы ищете подозреваемого в убийстве, который ниже своей жертвы. И у нас был именно такой случай. Убедительного довода защиты для обсуждения в суде из этого сделать пока что я не могла – не исключено, что у меня и впредь ничего бы не получилось, – но я почуяла след, нащупала путь, пока лишь начало едва заметной тропинки, ступила на нее и устремилась дальше с величайшим энтузиазмом.

Перед возвращением в М. я задумала провести маленький эксперимент. Мне понадобилось три четверти часа, чтобы доехать на машине из М. до владений Кристиана Озёра, и я решила проверить, можно ли это время сократить. Обратно я мчалась на бешеной скорости, рискуя напропалую, и сумела улучшить свой первый результат на двадцать пять минут. В результате выяснилось, что расстояние от дома Кристиана Озёра до центральной площади города М. возможно преодолеть за двадцать минут. Значит, на дорогу туда-обратно у него могло уйти сорок минут плюс еще двадцать на то, чтобы найти в толпе Розу и задушить ее. Итого: муж, располагающий автомобилем – я видела его машину, припаркованную рядом с трактором в сарае, – имел возможность совершить злодеяние, уложившись в один час, это было физически выполнимо. А один час – как раз тот промежуток времени, в течение которого он отсутствовал на ферме в то утро, когда произошло убийство его жены. Только вот часы эти не совпадали, на чем и основывалось его алиби.