Текст книги "Дети жакаранды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/deti-zhakarandy-164697.jpg)
Автор книги: Сахар Делиджани
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Сахар Делиджани
Дети жакаранды
Sahar Delijani
CHILDREN OF THE JACARANDA TREE
© Холмогорова Н., перевод на русский язык, 2018
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018
* * *
Моим родителям
1983 год
Тюрьма Эвин, Тегеран
Сжавшись в комок у стены, Азар сидела на стальном полу фургона. Дорога была неровная, фургон качало из стороны в сторону, трясло – вместе с ним тряслась и Азар. Свободной рукой она нащупала что-то вроде поручня и крепко в него вцепилась, другой рукой придерживала свой вздутый, напряженный живот. С каждым толчком машины живот подбрасывало; Азар с трудом дышала от его тяжести. По телу прошла жаркая волна боли, зародившись где-то у основания позвоночника; девушка ахнула и изо всех сил вцепилась в чадру. С каждым поворотом Азар швыряло о стену, на каждом ухабе, на каждой выбоине бросало к потолку – и она чувствовала, как испуганно сжимается во чреве ее малыш. Повязка на глазах промокла от пота.
Подняв руку, Азар вытерла влагу с глаз. Снять повязку она не осмеливалась, хоть рядом с ней в кузове фургона никого не было. В стенке у нее за спиной окошко – она нащупала рукой стекло, когда поднималась сюда. Что, если Сестра заглянет в окно? Что, если фургон резко остановится и Азар не успеет снова надеть повязку?
Что случится, если ее застанут с открытыми глазами, Азар не знала – и выяснять не хотела. Порой она пыталась себя убедить, что для постоянного страха, гнездящегося внутри, страха, с которым она уже сжилась и срослась, нет оснований: ведь на нее никто еще ни разу не поднял руку. Ей нет причин бояться Братьев и Сестер! Но есть еще крики. Крики сотрясают стены тюрьмы, разносятся по пустым коридорам, будят заключенных по ночам, прерывают их обеденные разговоры – и погружают в тяжелое, напряженное молчание, длящееся до самой ночи. Откуда доносятся эти крики, никто не осмеливается спросить. Ясно одно: это крики боли. Пронзительные вопли терзаемого тела, лишенного разума и души, всеми покинутого, раздавленного, дрожащего комка мяса, которому оставлен лишь один признак бытия – способность нарушать тишину. И кто знает, когда настанет твоя очередь? Когда тебя уведут по коридору – куда-то, где от тебя не останется ничего, кроме крика?
Из крохотного отверстия над головой доносился приглушенный шум просыпающегося города: открываются ставни, гудят машины, смеются дети, громко расхваливают свой товар уличные торговцы. Спереди, из кабины грузовика, слышались веселая болтовня и смех: один из Братьев что-то рассказывает, а Сестра пронзительно смеется. Эти звуки Азар старалась отсечь и сосредоточиться на звуках города – родного Тегерана, который уже несколько месяцев не видела и не слышала. Спрашивала себя, как изменился город сейчас, на третий год войны с Ираком. Затронула ли его война? Уезжают ли люди? Судя по шуму снаружи, не изменилось ничего: тот же многоголосый гул и гомон, те же беспорядочные звуки бедной и трудной жизни. А где-то сейчас ее родители? Мать, должно быть, стоит в очереди за хлебом, отец оседлал мопед и едет на работу… При мысли о них горло сжалось.
Азар запрокинула голову и широко раскрыла рот, ловя призрачное дуновение свежего воздуха. Вдохнула несколько раз – так глубоко, что закашлялась. Развязала тугой узел хиджаба под подбородком, дала чадре соскользнуть с головы. Она сидела, прижавшись спиной к стене, держась за поручень, стараясь поменьше трястись и качаться вместе с машиной, когда еще один приступ боли пронзил ее, словно огненным мечом. Азар вцепилась в поручень и постаралась сесть прямее. Мысль, что ребенок родится на этом железном полу, посреди ухабистой дороги, под пронзительный смех Сестры, привела ее в ужас: глубоко вдохнув, она крепче сжала поручень и постаралась сжаться сама, не дать хлынуть наружу тому, что переполняет ее изнутри. Нет, нельзя рожать, пока они не доедут до больницы!
Однако усилия были тщетны. Между ног словно что-то прорвалось, и щекотная влага потекла по бедру. В страхе Азар откинула чадру и начала кончиками пальцев ощупывать свои ноги. Она знала, что в какой-то момент у роженицы отходят воды, но плохо представляла, что должно произойти дальше. После этого – сразу роды? Или не сразу? А если это опасно? Она только начала читать книги о беременности и родах, когда за ней пришли. Немного не дошла до главы о водах, схватках и о том, что брать с собой в роддом, когда несколько кулаков заколотили в дверь. А потом на нее надели наручники и увели с собой – молодую женщину с уже обозначившимся животом.
Азар стиснула зубы; сердце отчаянно колотилось. Если бы рядом была мама! Мама, с доброй улыбкой, ласковым низким голосом объяснила бы ей, что происходит. Успокоила бы, сказала, что бояться нечего. Если бы у Азар осталось хоть что-нибудь от мамы – клочок платья, хиджаб, что-то, что можно сжать в руках! Тогда ей было бы легче.
А Исмаил? Исмаил сидел бы рядом, держал ее за руку и говорил, что все будет хорошо. Хотя сам был бы напуган до ужаса. Азар представляла, как муж смотрит на нее своими яркими карими глазами – так, словно хочет вобрать в себя всю ее боль. Собственную боль он переносил стойко, но боль жены повергала его в отчаяние. Когда она залезла на стул, чтобы оборвать виноград с высокой ветки, и упала, он едва не зарыдал, увидев, как она корчится на земле. Уложил ее на диван, сжал в объятиях и долго не хотел отпускать. «Я уж думал, ты спину сломала! – сказал он потом. – Если с тобой что-то случится, я не переживу!» И казалось, его тревога, его беспокойная любовь делает Азар неуязвимой и бессмертной, прочной, как гора. Глядя в глаза мужа, Азар верила, что с ней ничего не случится. Успокаивая его, успокаивала и себя.
А что сделал бы отец? Просто отнес бы ее на руках в машину и, как безумный, погнал в роддом…
Фургон резко затормозил, и Азар, выдернутая из мыслей, обернулась, словно могла что-то увидеть. Рев мотора умолк, но дверь никто не открывал. Азар торопливо затянула под подбородком узел хиджаба, накинула на голову чадру. Снаружи раздался пронзительный взрыв смеха, потом еще. Стало ясно: Брат рассказывает что-то забавное, а Сестры хотят дослушать историю до конца. Азар ждала, влажными от пота руками сжимая края чадры.
Несколько секунд спустя снаружи открылась и снова захлопнулась дверь. Послышалось звяканье: открывали замок. Цепляясь за поручень, Азар поползла вперед. Когда дверь отворилась, она была уже на пороге.
– Выходи, – приказала Сестра, застегивая на ее запястьях наручники.
Азар едва могла стоять. Брела во тьме рядом с Сестрой, шатаясь, как пьяная, чувствуя, как липнут к ногам мокрые штаны. Затем с нее сняли повязку – и Азар обнаружила себя в тускло освещенном коридоре с рядами закрытых дверей по обе стороны. У стен стояли несколько пластмассовых стульев. На стенах – плакаты с улыбающимися малышами и фото в рамке, на котором медсестра, приложив палец к губам, призывала к тишине. Сердце Азар радостно забилось: наконец она в тюремной больнице!
Мимо торопливо прошли и скрылись за поворотом несколько медсестер. Азар проводила их жадным взглядом, наслаждаясь тем, что вновь способна видеть. Глаза торопливо скользили по зеленым стенам, дверям, плоским неоновым лампам на потолке, задерживались на снующих туда-сюда медсестрах в белоснежной форме, с оживленными, раскрасневшимися от работы лицами. Без повязки на глазах Азар чувствовала себя почти свободной – почти такой же, как все они. С завязанными глазами она – калека, беспомощная, бессильная, обнаженная; любая опасность может прийти из тьмы, что угодно могут сделать с ней, и она не в силах себя защитить. Ядовитый страх гложет ее изнутри и лишает целостности, лишает себя. Но один свободный взгляд на мир – и этот страх начал отступать. Стоя посреди тускло освещенного коридора, окруженная радостной суетой, сопутствующей появлению новой жизни, Азар ощущала, как возвращается к ней человеческое достоинство.
Из-за одной двери раздавался приглушенный детский плач – хор нескольких младенческих голосов. Азар жадно вслушивалась, словно ловила в этом голодном младенческом плаче послание из будущего.
Подошла медсестра – крупная женщина со светло-карими глазами. Оглядела Азар с головы до ног, затем обратилась к Сестре:
– У нас сегодня все забито под завязку – Курбан-байрам! – и, боюсь, свободных палат нет. Но пойдемте к доктору, пусть хотя бы ее осмотрит.
Медсестра повела их вверх по лестнице. Азар поднималась с трудом, то и дело останавливалась передохнуть. Медсестра быстро шла впереди, словно старалась держаться подальше от этой заключенной с ее муками, каплями пота на лице, с ее нерожденным ребенком.
Этаж за этажом, коридор за коридором, дверь за дверью – все закрыты. Наконец за одной дверью нашлась женщина-врач, жестом пригласила их внутрь. Азар быстро легла и подчинилась безличным, деловым прикосновениям рук в резиновых перчатках.
Ребенок внутри нее был как туго завязанный узел.
Врач закончила и вышла, бесшумно закрыв за собой дверь, а медсестра сказала:
– Я уже говорила, оставить ее мы не сможем, она не из нашей тюрьмы. Везите куда-нибудь еще.
Сестра жестом приказала Азар встать. Вниз – этаж за этажом, пролет за пролетом. Задыхаясь, Азар цеплялась за перила. Снова вернулась боль: острая и жаркая, она зарождалась в спине и охватывала клещами живот. Словно чьи-то гигантские руки пытаются вырвать из нее ребенка. На первой схватке Азар судорожно ахнула, и глаза, к горькому ее стыду, налились слезами. Она сжала зубы, тяжело сглотнула. Нет! Эти лестницы, эти длинные коридоры – не место для слабости.
Перед тем как вывести узницу из больницы, Сестра туго затянула повязку на ее глазах, красных от непролитых слез.
Снова фургон, снова железный пол, вонь нагретого металла. С грохотом захлопнулась дверь. Фургон тронулся – и из кабины полилась оживленная болтовня, приправленная взрывами хохота. В голосе Сестры, в ее пронзительном смехе явственно слышались кокетливые нотки.
Азар устало съежилась у стены на своем прежнем месте. Пока фургон пробирался сквозь утренние пробки, она вспоминала, как в первый раз привела Исмаила к себе домой. День был жаркий, совсем как сегодня. Исмаил шел за ней по узкой улочке: пахло от него мылом и счастьем. Азар сказала: хочет показать ему, где живет. Показать низкие кирпичные стены, фонтанчик во дворе, выложенный голубой плиткой, и гордость их дома – огромную жакаранду. Исмаил был в сомнениях. «А вдруг твои родители вернутся и нас застанут?» И все же пошел. «Просто маленькая экскурсия!» – со смехом успокоила Азар. Держась за руки, они шли из комнаты в комнату, не в силах даже на секунду оторваться друг от друга, и по дому плыл за ними аромат цветов…
Где сейчас Исмаил? Как он? Уже несколько месяцев о нем нет никаких известий. Жив ли… Нет, нет, нет! Азар отчаянно затрясла головой. Нельзя об этом думать! Только не сейчас! От нескольких заключенных из новеньких она слышала, что сейчас в тюрьму Эвин перевели и мужчин. Большинство мужчин. Тех, кто прошел через центр предварительного заключения Комита-Моштарак, кто выдержал допросы и все остальное, то, о чем Азар и думать не осмеливалась. Наверняка и Исмаил среди них. Наверняка он вместе с ней в тюрьме Эвин. Иначе и быть не может.
Грузовик замер, и снова распахнулась дверь. На этот раз с Азар не стали снимать повязку. Сквозь плотную черную ткань едва сочился солнечный свет. Спотыкаясь, девушка брела между Братьями и Сестрой: они вошли в какое-то здание, долго шагали по коридору, а затем попали, должно быть, в родильное отделение – здесь слышались стоны и крики рожениц. Азар ощутила прилив надежды. Быть может, ее наконец передадут в надежные руки врачей? Быть может, ее мукам конец? Повязка с одной стороны немного съехала, и Азар жадно ловила взглядом серый кафель на полу и растопыренные стальные ножки стульев. Мимо быстрым шагом проходили люди – наверняка медсестры; их Азар не видела, но ощущала колебания воздуха, словно ветерок в лицо, и слышала приглушенные шаги.
Но вот они прошли через коридор до конца и начали подниматься по лестнице. Крики рожениц звучали все глуше. Азар насторожилась, поняв, что ее ведут прочь из родильного отделения. Слезы опять вскипели на глазах, и она закусила губу, чтобы не заплакать. Новый коридор; наконец какая-то дверь отворилась перед ними, Азар ввели внутрь и приказали сесть. В изнеможении она опустилась на жесткий деревянный стул. По лбу ручьем тек пот, попадая в глаза. Вернулась боль – очередная схватка заставила ее скорчиться на стуле. «Скоро, – говорила она себе, – уже совсем скоро придет доктор, и все это кончится».
То, что к ней идет совсем не доктор, Азар поняла сразу – еще до того, как вошел. Поняла по звуку шагов за дверью – шагов мужских ног в пластиковых шлепанцах: шлип-шлеп, шлип-шлеп. Все громче и громче. Азар знала, что означает этот звук – знала, к чему готовиться. Она вцепилась в нагретый, влажный от пота металл наручников и крепко зажмурилась, всей душой надеясь, что шлепанцы прошлепают мимо двери и уйдут куда-нибудь по своим делам. Однако перед дверью шаги остановились. Сердце замерло: это за ней.
Дверь со скрипом отворилась. Из-под краешка повязки Азар видела черные мужские брюки и ноги в шлепанцах – костлявые ноги с длинными, заостренными, словно когти хищной птицы, ногтями. Слышала, как мужчина прошелся по комнате, выдвинул стул, проскрежетав по полу стальными ножками, и сел. Азар напряглась: она не видела опасность, но чувствовала – чувствовала каждой клеточкой своего тела. Ребенок в ее чреве дергался и извивался, словно в тщетных попытках к бегству. С гримасой боли она вцепилась руками в чадру.
– Ваше имя? Фамилия?
Нетвердым голосом Азар назвала свое имя. Затем имя мужа, название своей политической партии. Ударил новый приступ боли; она скорчилась, с губ слетел тихий стон. Мужчина этого словно не заметил. Он продолжал задавать вопросы – механически, как будто зачитывал по списку, не вникая в их смысл и не интересуясь ответами. В голосе звучала враждебность, вызванная усталостью и скукой – опасной скукой палача.
В комнате было жарко. Под несколькими слоями грубой ткани – чадрой и джильбабом – Азар обливалась потом. Мужчина спросил, когда арестовали ее мужа; она ответила. Потом начал перечислять имена, спрашивать, знает ли она этих людей. Она отвечала дрожащим голосом, полным муки; волны обжигающей боли накатывали все чаще. «Спокойно, спокойно, – повторяла себе Азар. – Надо успокоиться. Нельзя, чтобы пострадал ребенок». И трясла головой, стараясь отогнать предстающие ей страшные видения: дитя – ее дитя – страшно изуродованное, изломанное, с деформированным, выгнутым в неописуемой муке крохотным тельцем. Как у детей в Биафре. Она глухо застонала, чувствуя, как струйки пота стекают по спине.
«Где проходили собрания? – спрашивал мужчина. – Сколько было участников?» Вцепившись в сиденье стула, сотрясаясь от боли уже непрерывной, Азар пыталась вспомнить правильные ответы. Главное – всегда, на каждом допросе, отвечать одинаково. Даты, имена, все, что она знает и чего не знает, должно быть одним и тем же – в каждом протоколе. Азар понимала, что происходит; понимала, почему ее решили допросить именно сейчас. Надеются, что сейчас им будет проще ее расколоть! «Спокойно, спокойно». С ее губ слетали имена, даты, места, собрания, а мысленно она представляла себе ребенка: его крошечные ножки, ручки, коленки, цвет и форму глаз.
Новая волна боли – на сей раз почти невыносимой. Голос Азар прервался, она скорчилась на стуле. Прежде она и не подозревала, что человеку может быть так больно! Боль не прекращалась; Азар чувствовала, что вот-вот растворится в ней. Пальчики. Крошечные ноготки. Шея. Нос. Уши. Мочки ушей.
«Где печатали листовки?» Этот вопрос звучал не в первый раз. Азар наклонилась вперед, вцепилась в край стола. Услышала собственный стон. Черные волосики. Пупок. Подбородок. Она попыталась глубоко дышать, но при первом же вдохе ощутила, что теряет сознание. Чтобы не лишиться чувств, начала кусать язык, губы, побелевшие костяшки пальцев. У слюны был вкус крови.
Однако боль нарастала, и сознание стремительно меркло. Азар ничего больше не слышала, не понимала, что творится вокруг. Волна боли подхватила ее и унесла в какое-то иное пространство, в тесный замкнутый мирок, где не существовало ничего, кроме несказанной муки, где боль была уже не частью ее тела, а условием жизни, признаком бытия. И сама Азар вышла из тела и стала отдельным миром, в котором все содрогалось и корчилось от боли, беспримесной и бесконечной.
Она не знала, долго ли мужчина ждал ответа на свой вопрос – так или иначе, не дождался. Краем уплывающего сознания она уловила шорох закрываемого блокнота и поняла: допрос окончен. Головокружительное облегчение охватило ее. Она не слышала, как он встал, но слышала удаляющиеся шаги: шлип-шлеп, шлип-шлеп. Чуть погодя голос Сестры приказал встать. Сестра и кто-то еще с другой стороны, медсестра, должно быть, вывели Азар из комнаты и повели по коридору. Она ковыляла между ними, еле держась на ногах, сгибаясь пополам, дыша часто и неровно. Наручники на запястьях неподъемной тяжестью тянули к земле. Этажом ниже до слуха Азар вновь донеслись крики рожениц.
– Вот и пришли, – сказала медсестра, когда они остановились.
С Азар сняли наручники, стянули повязку с глаз.
В палате, полной медсестер, Азар взобралась на узкую кровать. Стену по правую руку от нее ярко освещало солнце; по его положению Азар поняла, что полдень уже позади. Схватки на время утихли, и Азар, измученная, провалилась в полудрему, бездумно разглядывая игру солнечных лучей на гладкой стене, покоряясь быстрым умелым рукам женщины-врача.
Сестра стояла тут же, у кровати, и не спускала с Азар глаз. Но на нее Азар смотреть не желала. Будь ее воля, она вовсе забыла бы о существовании Сестры. Не только Сестры, но и всего, что за ней стояло: ареста, одиночества, страха, родов в тюрьме. Того, что в собственной стране она стала чужой, что люди вокруг смотрят на нее как на опасного врага, которого надо сломить и подчинить своей воле. Ибо само ее существование – вызов их власти, их представлениям о добре и зле, о правильном и неправильном. Она отказалась играть по их правилам, открыто заявила, что боролась не за это – и стала врагом. Она им ненавистна, ибо не верит, что у их Бога можно найти ответы на все вопросы.
Азар хотелось закрыть глаза и представить, что она сейчас где-то еще – в другом времени, в другом месте, в другой больнице; что рядом стоит Исмаил, держит ее за руку, гладит по щеке, не сводит с нее встревоженных глаз, а за дверью родильной палаты меряет шагами коридор отец, и мать сидит на краешке стула, сжимая в руках узелок с больничными вещами, готовая вбежать в палату к дочери, как только врач выглянет оттуда и скажет: «Можете зайти…»
Забывшись, она протянула руку… Пальцы сжали лишь пустоту. Одна здесь, совершенно одна.
– У нее поперечное предлежание, – послышался над головой голос врача.
Азар взглянула на свой живот. Тугой комок, выступающий примерно в районе пупка, – ее ребенок – теперь приподнялся, словно двигался в обратную сторону от родовых путей, к груди.
Врач повернулась к двум женщинам, стоящим сзади.
– Придется его протолкнуть.
У Азар пересохло во рту. «Протолкнуть»? Как это?! Две женщины – должно быть, акушерки – подошли ближе: теперь она видела их морщинистые лица и натруженные руки, деревенские руки, огрубевшие от тяжелого крестьянского труда. Обе держали какие-то тряпичные лоскутья. Азар едва не закричала от ужаса. Зачем им эти тряпки? Что они будут делать? Заткнут ей рот, чтобы ее крики не слышались за дверью? Женщины взглянули на Сестру; та взяла у одной из них лоскут и показала, как привязать ногу Азар к кровати. Азар вздрогнула, ощутив грубое прикосновение потных рук. Две женщины помялись, словно в нерешительности, затем приступили к делу. Одна взяла Азар за ноги, другая за руки. Изо всех сил, какие еще оставались, Азар сопротивлялась.
Врач прикрыла ей ноги одеялом и наклонилась вперед.
– Ну что ж, поехали.
Привязав Азар к кровати, акушерки встали по обе стороны от нее и, сплетя пальцы, положили ладони ей на верхнюю часть живота. Азар лежала беспомощная, обезумевшая от боли; сердце отчаянно колотилось в груди. Что они с ней сделают? Что сделают с ребенком? Кто эти женщины, откуда они? Да точно ли это больница?!
Она услышала собственный стон. Две женщины глубоко вздохнули, набираясь сил – разом, точно боксеры перед схваткой. Затем, широко раскрыв глаза и плотно сжав губы, натруженными крестьянскими руками, должно быть, привыкшими ощупывать воспаленное вымя коровы или ставить на дрожащие ножки новорожденного ягненка, дружно надавили на ком в животе – на ее ребенка! – толкая его вперед и вниз.
Боль была такой, что на миг Азар застыла, не в силах ни шевельнуться, ни вскрикнуть. В следующую секунду из ее груди вырвался дикий, звериный вопль. Вопль, сотрясший все тело и эхом отдавшийся в ушах. Она рвалась и билась, пытаясь оттолкнуть своих мучительниц от себя и от ребенка. Что они делают?! Они же его раздавят! Задушат! Путы не давали ей приподняться; она вытянула шею и попыталась укусить одну из женщин, но новый приступ боли опрокинул ее на кровать.
– Толкайте! – скомандовала врач.
Тугой ком в животе не поддавался. Женщины давили на него изо всех сил, сплетя пальцы, с раскрасневшимися от натуги лицами. Губы их кривились от напряжения, на лбах и носах блестели капли пота.
Новый дикий вопль вырвался из груди Азар. На миг все потемнело перед глазами; а когда взгляд прояснился, она увидела, что одна из женщин улыбается ей. Она была помоложе своей товарки – совсем не старуха, должно быть, ровесница Азар, лет двадцати с небольшим, и черные миндалевидные глаза ее смотрели ласково.
– Все хорошо, – прошептала она ободряюще, положив на пылающий лоб Азар прохладную руку. – Мы повернули малыша головой книзу: теперь тебе надо просто тужиться. – Новая судорога боли скрутила Азар, а женщина повторяла: – Малыш уже почти вышел, давай, тужься!
Но Азар смотрела на нее дикими, безумными глазами, не понимая ни слова. Она больше не владела собой: какая-то новая, необоримая сила распирала и рвала ее изнутри, властно желая выйти на свет. Она напряглась и испустила новый пронзительный крик.
– Да, вот так, тужься! Давай! Еще раз!
Сестра схватила Азар за руку.
– Кричи! Призывай Бога! Призывай Имама Али! Хоть сейчас обратись к ним!
Ослепительная боль прошила Азар изнутри; в глазах снова потемнело, она вцепилась в руку девушки и закричала, что было мочи. Однако никого не призвала.
– Есть! – воскликнула женщина-врач. – Выходит! Давай, еще разок!
Внутренности рвались с хрустом и треском. Она разверзалась, раскрывалась, как живая дверь.
Из последних сил Азар вытолкнула то, что рвалось из нее в мир. Все померкло перед ней – а в следующий миг откуда-то из дальней дали донесся слабый плач новорожденного.
Когда она разлепила веки, палата была пуста. Из приоткрытого окна несло холодом, и Азар задрожала. Она по-прежнему была привязана к кровати, ноги совершенно онемели. Мокрые от пота волосы прилипли к лицу.
Сколько она так пролежала? Несколько часов, дней? Быть может, вечность? «Где мой ребенок? Куда его унесли?»
Скоро дверь со скрипом отворилась; вошли Сестра в черной чадре и следом две акушерки. «Где мой ребенок?» – хотела спросить Азар, но с пересохших губ не сорвалось ни звука.
– Твоя дочь в другой палате, – словно прочтя ее мысли, ответила Сестра.
Азар прикрыла глаза. «Девочка!» – подумала она, и на губах проступила измученная, но торжествующая улыбка.
Однако в следующий миг ее охватила тревога. Можно ли верить Сестре. Что, если она лжет и ребенок умер? Что, если это еще один жестокий трюк? Да, она слышала крик младенца – но вдруг он сразу прервался?.. Азар перевела взгляд на акушерку: та улыбнулась и кивнула. Оставалось только верить.
Акушерки взялись за кровать Азар, выкатили ее из палаты и перевезли по коридору в другую палату, где окно было закрыто. Здесь ее отвязали. Лица этих женщин напомнили Азар матерей тех детей, которых она учила в деревнях под Тегераном в первый год революции. Тихие, послушные, стоя рядом со своими ребятишками в бедных одежонках, они покорно принимали все, что говорила Азар. В их глазах читалось восхищение, преклонение, переходящее в благоговейный страх перед городской девушкой, которая так легко открывает и закрывает книги, говорит на чистом литературном фарси, которая – в своих городских нарядах – так неуместно смотрится в деревенской школе с мазаными глинобитными стенами.
При воспоминании о тех днях у Азар заныло сердце. С какой радостью трудилась она на благо родины, как мечтала о новом, более справедливом обществе! С каким счастьем в душе возвращалась вечером на автобусе в Тегеран! Весь город, казалось, испытывал те же чувства – гудел и жужжал, переполненный радостным возбуждением, уверенный, что и настоящее, и будущее несут счастье. Словно на крыльях, летела Азар в тесную квартирку, где ждал Исмаил. Он всегда ее ждал: подходя к дому, она видела свет в окне – и сердце подпрыгивало от радости. «Исмаил дома!» – думала она, с улыбкой взбегая вверх по лестнице. Дома, ждет – и совсем скоро она окажется в его объятиях! Ее приветствовал запах вареного риса, и Исмаил выходил из кухни и крепко-крепко обнимал ее со словами: «Khaste nabaashi azizam!» – «Никогда не уставай, милая!» Потом она заваривала чай, и они сидели вместе у узкого окна, за которым шелестели во тьме деревья; Исмаил рассказывал ей о Карле Марксе, а она читала ему стихи Форуг Фаррохзад.
После революции прошел едва ли год, Азар и Исмаил были полны энтузиазма. Слезы радости выступали у них на глазах, голоса дрожали от восторга, когда они говорили о своей победе – победе народа над шахом, прежде неприкосновенным монархом: эта победа наполняла их надеждой. И все же они чувствовали: что-то пошло не так. Явились вдруг люди с суровыми лицами и гневными обличительными речами: твердили, что страна принадлежит Богу, что Бог требует от народа жить праведно и соблюдать святые законы – и людей этих становилось все больше. «Что происходит?» – спрашивала порой Азар у Исмаила в недоумении и тревоге. Эти суровые люди считали себя единственными законными наследниками революции, единственными неоспоримыми победителями. Преследуя то, что называли «контрреволюционной деятельностью», они громили университеты, закрывали газеты, запрещали политические партии. Их слово стало законом – и всем, кто не принимал новый закон, пришлось уйти в подполье. Как Исмаилу и Азар.
Азар с облегчением вытянула руки и ноги. Ее била дрожь; она никак не могла согреться. Акушерка, что помоложе, вышла из палаты, вернулась с одеялом, укрыла Азар – и та сжалась под одеялом в комок. Женщины вышли, тихо прикрыв за собой дверь.
Азар нырнула под одеяло с головой. Закрыла глаза, свернулась комочком, стараясь не упустить ни единой молекулы тепла. И долго, долго лежала под одеялом – бесформенной грудой изможденной плоти, без мыслей, почти без чувств.
Наконец, согревшись, она высунула из-под одеяла голову, а затем и плечи. У противоположной стены стояла другая кровать, пустая, со смятыми простынями и вмятиной на подушке. Как видно, совсем недавно там лежала пациентка. А рядом с кроватью на полу стояла тарелка с недоеденной порцией риса и зеленых бобов. Заметив ее, Азар вдруг осознала, как голодна. Она ничего не ела со вчерашнего вечера. Не сводя глаз с тарелки, она откинула одеяло и попыталась встать; ноги подогнулись, и она едва не упала. Вцепившись в спинку кровати, Азар осторожно опустилась на пол. Затем встала на четвереньки и поползла по холодному кафельному полу: сердце горячо и гулко колотилось в груди.
Чем ближе подбиралась она к тарелке, тем сильнее и смелее себя чувствовала, тем более охватывала ее решимость съесть все до последней рисинки. Да, она съест все – и не станет спрашивать позволения Сестры! Схватит эту тарелку – и схомячит, сожрет все до последней крошки! Сделает частью себя. Ей хотелось завладеть и рисом, и бобами, и самой тарелкой. Мелькнула даже мысль как-нибудь спрятать тарелку и забрать с собой в тюрьму. Ее подташнивало от голода, от собственной дерзости, от перспективы наконец поесть, от страха быть застигнутой за миг до того, как она протянет руку к тарелке – к сокровищу, в этот миг драгоценному, как сама жизнь. Упираясь локтями в пол, она старалась ползти быстрее.
Рис был засохший, холодный: сухие рисинки царапали глотку; ничем не лучше того, чем кормили в тюрьме. Но Азар продолжала есть, торопливо и жадно, хватая рис и бобы руками и засовывая в рот, с трудом пережевывая, не ощущая вкуса. Ела так, словно в любой момент еда может исчезнуть, испариться – и она вновь вернется в реальность, где ничего ей не принадлежит. Так и было: в любой миг могла войти Сестра и отобрать тарелку. Однако эти драгоценные секунды принадлежали Азар. В эти секунды она по-настоящему жила.
Женщина-врач в белом халате улыбнулась Азар, проверяя ее кровяное давление. Лицо у нее было круглое, добродушное, и странно выглядели на нем темные синяки под глазами. Сестра стояла по другую сторону кровати; кажется, ей совершенно не мешала черная чадра. Да и никому из них не мешала. Никому из Сестер. Все они ходили, жестикулировали, разносили по камерам обед, отпирали и запирали двери, надевали на заключенных и снимали наручники, завязывали глаза так легко и ловко, словно не было на свете одежды удобнее этих тяжелых слоев ткани, обвивающих тело крыльями летучей мыши. Много раз Азар хотела спросить Сестру о своей дочери – и много раз останавливала себя. Заметив ее волнение и радость, Сестра может отказаться принести ей ребенка – просто так, чтобы помучить. Азар придется быть послушной, быть терпеливой.
– Внутри разрывы, могла попасть инфекция, – проговорила женщина-врач, снимая с руки Азар аппарат для измерения давления. – Придется оставить ее здесь на два дня, не меньше.
Сестра смерила врача взглядом с ног до головы, явно стараясь выглядеть «начальницей». Получилось так себе. Слишком ясно в глазах Сестры, в складке ее толстых губ, в нечастой улыбке, обнажавшей отсутствие переднего зуба, просвечивала провинциальность. Бедная, пыльная деревушка в глуши, ленивые послеобеденные сплетни соседок, мальчишки, в пыли гоняющие мяч, мечты о цветном телевизоре. Образование не выше пяти классов. Но эта деревенская баба сделалась королевой революции, распростерла свою черную чадру над городом. И училась гордиться бедностью и невежеством – так же, как уже научилась гордиться чадрой.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?