Текст книги "Танец с дьяволом. Расплата"

На втором этаже Рома проходит через зону с диванами и ведет меня к массивной дубовой двери, за которой находится кабинет Багровского. Могли бы просто сказать, куда идти, я и сама прекрасно знаю расположение этого проклятого дома. Ухмыляюсь про себя: помнится, в последний раз он пытался изнасиловать меня в этом самом помещении. Что будет сегодня?

Подчиненный несколько раз уверенно стучит в закрытую дверь, за которой сразу же слышится властный голос:

– Заводи! – Нажав на золотую ручку, брюнет отходит в сторону, пропуская меня внутрь кабинета одну, и закрывает, оставшись снаружи, когда я вхожу. Перестановки в комнате за прошедшее время не случилось. Багровский гордо восседает за столом, шторы за его спиной закрыты, но не плотно, солнечный луч слабо пробивается внутрь, озаряя мрачную обитель. – Садись, – выдыхая едкий сигаретный дым, кивает на коричневое кожаное кресло напротив массивного темного стола.

Как же я тебя ненавижу, мразь! Так и хочется кричать, но я плотно стискиваю зубы, ведь дала себе обещание ради освобождения брата.

Уверенно ступая по паласу, прохожу к указанному месту; мебель характерно потрескивает, когда я опускаюсь в нее, бросая на урода немигающий взгляд, полный нескрываемой ненависти. Олег молча курит, наблюдая за мной с прищуром, словно обдумывает что-то в своем недалеком котелке. Складываю руки на груди, ибо они безумно чешутся запульнуть чем-нибудь в мерзкое лицо. Стараюсь не смотреть на стекла шкафов: не хочется видеть в них грязное отражение и ломать свою психику раньше времени.

– Ты победил, Олег, – спокойно произношу без ноток ненависти и сарказма. Я должна быть хитрее, чтобы он отпустил Мишу. Со вчерашнего дня я так и не узнала, что с моим братом и как он сейчас себя чувствует. Внутри все клокочет от злости, но я сдерживаюсь. – Я прилетела, как ты и хотел, больше никуда не денусь. Теперь отпусти моего брата. – Моя речь размеренная, словно я пытаюсь договориться с умственно отсталым человеком, который не совсем понимают, чего от него хотят.

Так и есть, он ведь неандерталец!

Багровский поднимается со своего места, царственно обходя стол и останавливаясь за моей спиной. Сижу рвано дыша, не потому, что боюсь его, нет, я боюсь себя и того, что могу вытворить, а делать это нельзя… пока что.

Грубые руки опускаются на мои оголенные плечи. Я мгновенно напрягаюсь, не понимая его дальнейших действий. Снова собрался устраивать самосуд?

– Сара, Сара… – Прокуренное дыхание Олега опаляет ухо, пока его мерзкий нос, прижимаясь к моей щеке, ведет вниз, к шее. – Ты ж понимаешь, что сама меня довела, да? Я ж не хотел тебя ломать, девочка моя, ну зачем ты так ведешь себя по-сучьи? Заставляешь гоняться за тобой, вынуждаешь Мишаньку приплетать. Пацан из-за тебя который день тут уже торчит, а вчера еще и пиздюлей отхватил.

Зажмуриваюсь от омерзения, когда он делает слишком глубокий вдох на ложбинке в шее. Что ты пытаешься вынюхать у меня после проведенной в подвале ночи, придурок?!

– Не пытайся внушить мне чувство вины. Я не дура, чтобы повестись на твои манипуляции. – Слишком резко дергаюсь влево от омерзительных губ, что слегка водят по коже, на что он начинает заторможенно смеяться, как будто нюхнул чего перед моим приходом.

– Дуру я б и не пытался вернуть. – Тон Багровского кардинально меняется, в нем больше не остается того томного подтекста, только холодная ирония, присущая этому бесчестному ублюдку. Олег отлипает от меня и обходит кресло, опираясь своей задницей на стол прямо перед моим лицом. – Знаешь, месяцами до это момента я был уверен, что, когда верну любимку свою, то всю душу из тебя выебу, а когда надоешь, пущу по кругу и отправлю отрабатывать бабки.

Я не моргаю, пристально смотрю в его болотного цвета глаза, горящие одержимым блеском от сказанного, словно, проговаривая эти мерзости, Олег представляет это и упивается своей властью.

– А сейчас? – озвучиваю вопрос, которого он ждал, коль скоро прервал свою речь, наблюдая за моей реакцией.

– Передумал, – лениво изрекает Олег с самооценкой «Бог», протягивает руку к столу и поднимает с пепельницы недокуренную сигарету, явно не похожую на обычную. Сделав слишком длинную, на мой взгляд, затяжку, он приближается и, наклонившись поближе и не отводя взгляда, выдыхает дым прямо мне в лицо, отчего я закашливаюсь, борясь с приступом тошноты.

– Ненавижу! Когда ты уже сгинешь, торчок?! – выпаливаю, не удержавшись, после очередного приступа кашля.

– У меня лично будешь отрабатывать должок, с процентами. Зря я на тебя столько сил, что ль, потратил, чтоб ты по чужим хуям у меня под боком скакала? – Вместе с речью Олега кабинет заполняет мое мычание, когда этот наркоман тушит окурок о мое голое колено. Резкая боль затмевает разум, и я подаюсь вперед, чтобы схватить урода руками за голову и вдавить большими пальцами глаза, но Багровский пресекает попытку, схватив меня за шею первым и впечатав всем телом в кресло.

– Мне броситься тебе на шею и благодарить? – тяжело дыша, как обезумевшая выпаливаю, еле сдержавшись, чтобы не плюнуть в его надменную рожу. Моя бровь на автомате стервозно выгибается, отчего нездоровый блеск в глазах Багровского усиливается.

«Ну подожди, я с тобой еще поквитаюсь!»

Не знаю, плакать или смеяться от новости, что по кругу меня Олег не пустит, а будет сам измываться… Одна только мысль о том, что он своими граблями будет касаться моего голого тела, вызывает тошноту и отторжение.

«Не провоцируй его, ненормальная! Забыла, как вчера он пинал тебя на глазах у толпы бандитов? Ты же помнишь, на что он способен!»

– Ну зачем же на шею, Сарусь? На коленках-то благодарить будет куда приятнее. Ты ж по-любасу набралась опыта в Америке-то своей, а? – ухмыляется Багровский, подмигивая, да так злобно, что у меня невольно кровь в жилах стынет от его шакальего оскала.

Схватив обе мои руки, он в считание секунды фиксирует меня и раздвигает своей ногой мои плотно сжатые колени, затем наклоняется ближе к лицу, практически прижимаясь лбом. Запах сигарет, травки и алкоголя ударяет в нос, отчего я стараюсь дышать через раз.

– Ну ты ведь и сам знаешь, что набралась. Я замужем, если не забыл. – Дергаю безымянным пальцем правой руки, на который маньяк сразу же бросает острый взгляд.

При упоминании об Артеме, хоть и не прямом, мое сердце начинает стучать более учащенно.

Неожиданно Багровский отпускает меня, отступая на шаг, как от заразной. Отвернувшись, он упирается ладонями в стол, опустив голову, словно что-то обдумывает, борется с собственными демонами, которые преобладают в его гнилом тельце.

– Замужем Сара Миллер, твое alter ego, если так будет угодно, а ты по паспорту Сара Абрамова. – И не поспоришь ведь с уродом! – Но сегодня вечером ты станешь Багровской!

– Что?! – Мои глаза расширяются, уставившись в спину самого ненавистного человека на планете.

Он поднимается и разворачивается ко мне, держа в руках складной нож. Первые мучительно долгие секунды я не понимаю, что он делает, но затем до меня доходит…

В тот момент, когда я делаю попытку подняться, чтобы хотя бы попытаться обороняться, Олег швыряет меня на место и, вдавив локтем в горло, заставляет задыхаться, пока сам, схватив мою правую руку с татуировкой вместо обручального кольца, начинает резать мою кожу в попытке содрать тату.

Визг бьет по барабанным перепонкам, а потом понимаю, что это я кричу… от боли.

– Я человек порядочный, Сарусь. Не хочу, чтоб про тебя слухи гнилые ходили, что сожительствуешь с таким уважаемым человеком, как я. По закону все сделаем, как изначально и планировали. А братик твой здесь еще чутка побудет, чтоб ты до вечера ниче не учудила, – долетают до меня сквозь вопли его слова, нормально не воспринимаемые мозгом…

Глава 3

Снова коридор; молчаливые конвоиры тащат меня неизвестно куда. Я не в силах самостоятельно идти после пережитого болевого шока, ноги волочатся, пока Рома и второй поддерживают меня под плечи, унося подальше от кабинета.

Рука до сих пор трясется, как и вся я. Багровский срезал мое тату, которое было вместо обручалки, сорвал кожу до мяса. Слезы градом скатываются из глаз. Он испортил мое кольцо, которое должно было стать вечным!..

Пульсирующая боль в пальце и висках не прекращается, как бы я ни пыталась забыться. Хочу потерять сознание, умереть, исчезнуть.

Не знаю, совпадение ли это, но мужчины останавливаются на том же втором этаже именно у двери той комнаты, где меня держали в прошлый раз до побега. Открыв дубовую дверь, они вносят меня внутрь и усаживают на кровать, где я обмякаю, как тряпичная кукла. Перед глазами стоит пелена слез. Сморгнув ее, бросаю короткий взгляд на окровавленный палец; алая жидкость сочится по нему на мое платье, кусок ободранной кожи с тату болтается, как тряпка, держась на честном слове.

Кровь пропитывает желтую ткань и остается липким следом на ногах. Хочется выть не только от физической, но и от душевной боли. На ноге красуется вздувшийся волдырь от ожога.

Вижу, как один из мужчин выходит из спальни, но второй не торопится это делать. До меня доносится шуршание со стороны шкафа, пока я разглядываю собственные руки и ноги, а затем звучит голос Ромы:

– Ну ты… эт… сама знаешь, че надо делать. – На кровать падает запечатанная упаковка бинта и перекись, а затем он выходит, хлопнув дверью, после чего звучит щелчок ключа в замочной скважине.

Игнорируя нарастающую истерику, беру дрожащими пальцами левой руки пачку, разрываю зубами обертку и затем, собрав все силы, также зубами отрываю кусок бинта, помогая себе рукой, а затем, борясь с приступом тошноты, прикладываю на место болтающуюся кожу, которую эта мразь не дорезала до конца, и забинтовываю. Оставшиеся кусочки ниток выплевываю прямо на пол. Я не знаю, прирастет ли отрезанная кожа к плоти и как после будет выглядеть палец. Мне абсолютно наплевать на это. Только бы перестало болеть!

Бросаю на вход косой взгляд и обвожу безжизненным взором обитель безвкусицы в красных оттенках, в комнате совершенно ничего не изменилось. Багровский смилостивился и решил улучшить условия заключения перед тем, как сделать меня своей рабыней на веки вечные.

В мыслях всплывают слова о том, что Мишу он отпустит после свадьбы, только сейчас я осознаю сказанное в полной степени. К горлу подкатывает ком, который никак не удается сглотнуть. Кажется, что он меня душит, словно это аллергия или отек Квинке. Нервно прикладываю здоровую ладонь к шее, растирая ее, но это не помогает. Паника охватывает меня без остатка, окончательно утаскивая в бездну темноты.

Замуж за Олега. Свадьба. Сегодня.

Мой палец…

Артем…

Нет, я не смогу вот так прожить с ним под одной крышей всю жизнь. Да даже один день!

Господи, если свадьба сегодня, значит, и первая брачная ночь тоже! Я не переживу, если он прикоснется ко мне! Не смогу отдаться в здравом уме. Олегу придется либо накачать меня чем-то, либо вырубить. Или в очередной раз покалечить, чтобы я не могла думать ни о чем, кроме своей боли.

Сползаю с кровати, ложась на пол, и судорожно хватаю ртом воздух; пальцы сжимают края покрывала, как спасательный круг, связывающий меня с ускользающей реальностью. Тело сотрясает крупная дрожь, чувствую, как по спине стекает капля пота, но ничего не могу с этим поделать, я перестала контролировать саму себя. Почему в помещении так жарко? Я чувствую, что вся горю!

Мысли разбегаются, остается лишь один страх за неизвестное будущее и дикая тревога, что бьет набатом внутри.

Я оказалась беспомощной, заложницей ситуации, где никто не сможет мне помочь. Абсолютно никто, я осталась одна, наедине со своими проблемами…

Нужно абстрагироваться.

«Давай, Сара, думай о чем-нибудь хорошем! Вспомни самые яркие моменты из жизни». Как по щелчку, в голове вихрем всплывает все связанное с Артемом, и его голос с хрипотцой, от которого по нервным окончаниям бегут мурашки.

«Прокатиться хочешь?»

«Мелкая манипуляторша».

«Хитрая, сексуальная, охуенная Лиса. Моя Лиса».

«Че ты, мегера».

«За закрытыми дверьми, между мужем и женой нет ниче омерзительного, Лиса».

«Ты в безопасности, я рядом».

«Простишь меня, Сар, за все?»

Но вместе облегчения от воспоминаний меня накрывает волна отчаяния и слез обреченности. Я больше никогда его не увижу, не услышу, не смогу почувствовать тепло рук и губ. Мы больше никогда не пособачимся, а затем страстно не помиримся. Мы больше никогда не окажемся вместе в том охотничьем домике, не приготовим вместе еду. Арт не прокатит меня на своей очередной классной тачке. Я не окажусь рядом с ним на переднем сиденье во время уличной гонки. Не проснусь в его медвежьих объятиях, не почувствую блуждающие по моему телу руки и не услышу слова о том, что принадлежу только ему. Ведь это больше не так.

«Ненавижу тебя, Артем Князев! Так сильно ненавижу! И себя я тоже ненавижу – за слабость, за чувство, которое оказалось неразделенным. Ведь в твоем холодном сердце никогда по-настоящему не было для меня места. Только для Деллы!

Я должна отпустить тебя, но не могу и не знаю, смогу ли когда-нибудь это сделать. Сейчас ты, наверное, с ней или в очередной раз страдаешь в одиночестве от холодности своей Адалин, пока я медленно умираю изнутри за тысячи километров.

Но, несмотря ни на что, я желаю тебе счастья искренне, хоть и не со мной.

Наверное, именно так и поступают любящие люди.

А я люблю. Хоть ты никогда этого не узнаешь».

Я запечатаю свои чувства под семью замками в сердце и больше никогда и никому его не открою. Потому что любить безумно больно…

Горячие слезы стекают по щекам на шею, но я продолжаю лежать в позе эмбриона, не в силах пошевелиться, пока в голове со скоростью света мелькают флешбэки. Время идет, а я упиваюсь жалостью к себе, пока тахикардия и боль в груди не отступают, оставляя лишь физические недомогания. Сделав в сотый раз глубокий вдох и выдох, поднимаюсь, сводя лопатки, чтобы размять затекшие косточки. Белый бинт практически насквозь пропитался кровью, нужно обработать палец перекисью, но я не хочу видеть свой палец с отрезанным тату в таком состоянии.

Мне нужно взять себя в руки и подготовиться к вечеру, если я не хочу, чтобы с Мишей что-то случилось. Олег ясно дал понять, что за мое непослушание и фокусы пострадает брат. Простояв так несколько минут, мысленно настраиваюсь, пытаясь вытеснить из головы все лишнее и сосредоточиться только на самом важном.

«Все пройдет и все заживет. Время лечит, Сар».

Мне хватает нескольких минут, чтобы выключить внутри себя тот рычаг, отвечающий за чувства и эмоции, я вырубаю его и оставляю только одну версию себя: как назвал Олег, «сучью Сару», которой важна не она сама, не какой-то мужик, который променял ее на другую, а один человек – брат, беззащитный подросток, которому никто кроме нее самой помочь не сможет.

Наклонившись к кровати, поднимаю с нее белый банный халат и, еле передвигая ноги, шоркаю в прилегающую ванную комнату. Что ж, ориентируюсь я тут, как в собственном доме, так как провела здесь несколько дней, чего уж отказываться от предоставленных барином благ. Вешаю халат на крючок и запираю дверь на защелку. Впервые мне страшно поворачиваться к зеркалу, потому что я даже не представляю, что в нем увижу после вчерашнего и сегодняшнего. Стою несколько минут, разглядывая темную плитку, выложенную мозаикой, и считаю до десяти, чтобы успокоить сбившееся дыхание и подкатывающую панику. Мое эмоциональное состояние нестабильно на все двести процентов.

«Это тебе за то, что, пока ты жила припеваючи в Америке, твоя семья страдала здесь от нападок Олега! Вот так бывает, когда ставишь собственные амбиции и желания выше семьи. Получай теперь сполна!»

Трясу головой, чтобы развеять нравоучения одной из моих личностей, и разворачиваюсь к зеркалу, смаргивая подступившие слезы. Размытый силуэт, смотрящий на меня в отражении, приобретает четкий вид: первым в глаза бросается окровавленный бинт с дергающимся пальцем, волдырь на ноге, взлохмаченные волосы, давно не видевшие расчески. Вижу царапины от соприкосновения с бетоном на правой щеке и носу, губу, разбитую Олегом. Сморщив лицо от боли, расстегиваю сбоку на талии платье и, спустив лямки, сбрасываю его с себя вместе с бюстгальтером, вниз летят и трусики. Подняв взгляд, вижу огромное количество синяков и ссадин на всем теле: на руках, плечах, ногах, и самый огромный – на пояснице.

«Терпи, ты это заслужила!»

На самом деле мне хочется, чтобы физическая боль заглушила моральную, но чаша весов не перевешивает. Смотря на свое отражение, я вижу его… Артема. Я не хочу этого. Убеждаю себя в том, что ненавижу его, ненавижу за очередное предательство, но не могу… Он, наверное, уже привел в квартиру Адалин и радуется, что я самостоятельно ушла, освободив место для первой любви.

«Прекрати, ты же дала себе слово!»

Тряхнув головой, которая от этого мгновенно начинает кружиться, подхожу к ванне, споласкиваю ее слишком горячей водой и забираюсь внутрь, вставая под струи тропического душа, предварительно упершись правой рукой в стену, чтобы вода на нее не попадала. Кожу начинает жечь от соприкосновения с водой, но я продолжаю стоять, в надежде, что это пройдет.

Мне бы безумно хотелось полежать в горячей ванне, расслабиться, но я слишком брезглива, поэтому просто принимаю душ. Помимо прочего вода согревает, пуская волны мимолетного удовольствия. Каждая одеревеневшая мышца оживает, возвращая меня к жизни. Какое же это наслаждение – просто искупаться! Почему мы зачастую не ценим такие обыденные вещи?

Взяв с полки арбузный гель для душа, не жалея, выдавливаю на здоровую руку и начинаю намыливать тело, игнорируя лежащую на полке мочалку: мало ли кто ею тут терся. Буэ! Приятный запах обволакивает со всех сторон вместе с паром, я тщательно вымываю каждый грязный участок кожи, стиснув зубы от простреливающей боли в области ребер, когда приходится наклоняться к ногам. После два раза мою волосы шампунем, хотя делать это все одной рукой не так-то уж и просто, споласкиваюсь, еще раз просто стою под струями воды, пытаясь убежать от реальности.

Однако усталость делает свое дело, и, сдавшись, я отодвигаю шторку и выхожу, обмотав голову полотенцем, а на тело накидываю халат. Стоящую зубную щетку я также игнорирую, почистив зубы просто пальцем и мятной пастой. В памяти всплывает момент, как я чистила зубы щеткой Артема и почему-то совершенно не брезговала.

«Прекрати всплывать в моей голове… это невыносимо!» – мысленно кричу, представляя перед собой черный острый взгляд, что прожигает саму душу.

«Раз. Два. Три».

Куда делся этот гребаный рычаг, почему он работает с перебоями?!

«Давай, ты сможешь. Теперь ты другой человек. Сары Миллер-Князевой больше не существует. Отныне есть только Сара Абрамова-Багровская. Тебя должны заботить только собственная жизнь и безопасность семьи. Не нужно тратить энергию на предателей».

Выйдя из ванной в спальню, только сейчас замечаю на прикроватной тумбочке часы, которые показывают всего лишь десять часов утра. Не знаю, сколько есть времени перед свадьбой и как она будет проходить, если еще час назад бесчестный не собирался разыгрывать это шоу, а просто поиметь меня и пустить по кругу.

Станет ли Олег устраивать торжество или заставит просто расписаться с ним? Разбинтовываю, стоя у прикроватной тумбочки, свою конечность; ставший красным бинт прилип, и пока я его отдираю, еле сдерживаюсь, чтобы не взвыть. Палец опух и побагровел; откручиваю зубами крышку с перекисью и хорошенько заливаю ею рану, которая начинает мигом щипать и пениться. Забинтовываю, смотря мельком одним глазком и стараясь эмоционально абстрагироваться.

Понятия не имею, что будет происходить сегодня дальше, но знаю одно: когда настанет время, за мной придут заранее, поэтому прохожу к изголовью кровати на негнущихся ногах, стягиваю покрывало, бросая его на пол, и забираюсь под одеяло прямо в халате и с полотенцем на голове. Усталость, стресс и отсутствие сна делают свое дело, поэтому я мгновенно проваливаюсь в забытье, где нет снов, а одна только пустота.

Настойчивый стук в дверь и дергающаяся ручка больше похожи на то, когда к тебе пытаются вломиться. Это заставляет меня резко распахнуть глаза и, кряхтя, сесть на постели. Но меня ведь закрыли снаружи на ключ? Это что, проверка, внутри ли я?

– Чего? – спрашиваю осипшим, как у курильщика, голосом.

Полотенце сползло с головы во время сна, но волосы практически сухие. Стрелка часов показывает аж восьмой час вечера. Это ж сколько времени я проспала и не очухалась бы даже, если бы не разбудили! Еще бы, я ведь столько дней без сна и еды… как по мановению волшебной палочки живот начинает неприятно урчать.

Прежде чем ключ в замке поворачивается, я запахиваю раскрывшийся халат и, покачиваясь, встаю с постели. На пороге появляется угрюмый Роман с огромной коробкой в руках, которую он вносит и ставит на край кровати.

– Полчаса на сборы. – Его тон на этот раз другой, словно положение мое в этом доме изменилось. Если днем Рома говорил со мной с пренебрежением и недоверием, то сейчас, скорее, уважительно сдерживается.

Ничего не отвечаю, и Роман удаляется, хлопнув дверью. Подхожу и приоткрываю молочного цвета громадную коробку, внутри виднеется белоснежная органза.

Чертово свадебное платье! Больной ублюдок решил поиграть в жениха и невесту!

Я вернулась туда, где все начиналось, туда, откуда бежала без оглядки сломя голову.

В прошлый раз мне удалось избежать свадьбы с Багровским, но не сегодня…

Я не имею права рисковать жизнью брата. Олег убьет его, если я что-нибудь сделаю с собой или сбегу. Он может, я знаю. Эти два дня во всей красе показали, насколько далеко готов зайти этот нарик. От человека, который на глазах у толпы мужчин безжалостно избивал хрупкую девушку, а затем изуродовал ее тело, можно ожидать чего угодно!

Ведь если Багровский повторно опозорится перед своими шохами и всем городом, у него точно крышу снесет не на шутку. Хотя у него и так с головой не в порядке, тут к гадалке не ходи.

Сняв крышку коробки, швыряю ее на пол и вытаскиваю платье на постель, рассматривая. Все по вкусу Олеженьки: пышное и многослойное, как облака, море страз и золотая окантовка по краям гипюровых рукавов и шлейфа. У него, случайно, предки не были цыганами? Уж больно подозрительна любовь к этому цвету.

Тяжело вздохнув, развязываю пояс халата и, распахнув полы, сбрасываю его на пол. Все внутри меня противится этому, каждая клеточка отказывается выполнять приказ, но я прислушиваюсь только к разуму, а не к собственным желаниям.

Холодные пальцы левой руки и только три правой расшнуровывают корсет; когда с этим покончено, спускаю платье на пол, встаю в середину ногами и поднимаю наверх, просовывая руки в гипюровые рукава. Не знаю, каким образом мне удается это сделать, но с горем пополам, миллион раз изворачиваясь перед зеркалом, вспотев и обматерив весь белый свет, я зашнуровываю корсет на спине.

У Князева свадебные условия, конечно, были получше, но сейчас не об этом.

Смотря в отражение зеркала, встроенного в большой шкаф-купе, я ненавижу себя всеми фибрами души за то, что оказалась загнана в ловушку, обессиленная, раненая и беспомощная. Прищурившись, рассматриваю, как нелепо я смотрюсь: вьющиеся волосы, от того, что уснула с мокрой головой, бледная и безжизненная кожа, высохшее лицо со слишком впалыми щеками, обгрызенные ногти и самое главное – потухший взгляд. Но вишенка на торте – забинтованный как попало безымянный палец. Куда ж жених кольцо-то надевать собрался?

Самобичевание прерывает звук поворачивающегося в замочной скважине ключа. Выйдя из оцепенения, с трудом передвигаясь из-за слишком массивного платья, отступаю подальше от входа. Я уверена, что это Рома пришел сообщить, что отведенное время истекло, но на пороге стоит не кто иной, как мистер жених Багровский Олег Уродович. Естественно, не дожидаясь приглашения, мудак… ой, то есть мужик… надвигается на меня, заставляя отступать еще более рьяно.

Видимо, сон благоприятно повлиял на меня, потому что проснулась та самая токсичная и холодная Сара, которая ничего не принимает близко к сердцу. Я, мать его, как Билли Миллиган с двадцатью семью личностями внутри.

– Это было жизненно необходимо? – уточняю, выгибая бровь, но до него, с его IQ, доходит не сразу, поэтому добавляю: – Платье. – О смокинге с белым пиджаком не заикаюсь. Не знаю, что мне больше хочется сделать – разрыдаться от безысходности или дико расхохотаться от нелепого внешнего вида Багровского. Возможно, на другом мужчине это смотрелось бы и стильно, но come on, это же Олег! Меня воротит от него на инстинктивном уровне.

У Олега, кажется, биполярное расстройство, потому что по сравнению с нашей утренней встречей, где женишок выглядел как неадекватный маньяк, сейчас он кардинально изменился, превратившись в сияющего самца-говнеца. Ладно, простите, постараюсь меньше токсичить.

– Необходимо, зефирка моя. – Сдерживаю рвотный позыв от очередного уменьшительноласкательного словечка, но это еще ничего по сравнению с тем, что происходит дальше.

Багровский вскидывает руку, отчего я машинально уворачиваюсь, думая, что придурок снова решил показать свою силу. Агрессивный блеск от моей реакции проскальзывает в его глазах, левая рука ложится на мое предплечье, удерживая, а вторая прикасается тыльной стороной ладони к щеке.

– Что ты делаешь? – Стараясь как можно сильнее отодвинуться, вытягиваю щеку в противоположную сторону.

– А ты не рыпайся, родная. Или тебе неприятны мои ласки? Так ты скажи, я все отменю. Только что с Мишаней-то станется, Сарусь?

Толпа мурашек проходится по нервным окончаниям от прямых угроз.

– Ты же знаешь, что неприятны, так зачем спрашиваешь? – «Скотина», – добавляю уже про себя. Не знаю, зачем я нарываюсь, нужно улыбаться и врать сквозь оскал, но пересилить себя не могу, лицемерить и притворяться – тоже. Мое сердце и душа настолько устали за последний год, что я потеряла весь вкус к жизни и способность к коммуникации. Меня так часто обесценивали, унижали, похищали, принуждали, предавали… сейчас нет сил строить из себя кого-то.

«И сделали со мной это все вы, мужчины!»

Отец проиграл в карты, Багровский пытался сделать рабыней, что у него и получилось в итоге, а Артем… Артем просто растоптал и выпил всю до дна, оставив только оболочку.

– Вот за это я тебя и люблю, Сарусь: за честность. Не по понятиям это – пиздеть уважаемому человеку в лицо, – с довольным видом изрекает Олег, поглаживая мою раскрасневшуюся от гнева кожу костяшками пальцев. Хочу подметить, что уважаемого человека тут не наблюдаю, но еле сдерживаю себя, прикусив язык. – Каждую паршивую ночь я представлял, как буду целовать твою молочную кожу, гладить манящие изгибы, что мерещатся в других бабах, представлял, как буду насаживать на своего дружка… – Дыхание Олега от каждого слова учащается все сильнее, в то время как у меня живот скручивает спазмом от одной только мысли, что все это Багровский проделает уже сегодня!

– Пусти! – В истерике хватаюсь за его кисти, когда он непозволительно близко вжимает мое тело в свое, блуждая ладонями по пояснице, заднице, а лицо зарывается в откровенный вырез декольте.

– А может, ну его, а? Свадьбу эту? Никто больше и слова в твой адрес не посмеет сказать, распишемся номинально, но позже. А сейчас я в натуре как сильно хочу сорвать с тебя это барахло! – В подтверждение сказанного урод тянет шнуровку платья на спине, и оно начинает ослабевать, спадая, пока я не знаю, то ли хвататься за корсет, чтобы прикрыть открывающуюся грудь, то ли отбиваться от озверевшего Олега, что подталкивает меня к кровати.

– Нет! Подожди! Что ты делаешь?!

– Получаю то, что заслужил. – Грубые лапы тянут чертово платье вниз, и оно поддается, сползая до середины живота, пока я, потеряв равновесие и запутавшись в шлейфе, лечу на расправленную и смятую постель.

– Я не вещь, чтобы ты меня получал.

Олег наваливается сверху, выбивая из меня дыхание от тяжести его желейного тела.

«Господи, пожалуйста, помоги!» – мысленно обращаюсь ко всем богам, не желая заниматься сексом. Мне кажется, я не переживу, не смогу, это выше моих сил! Отчаяние охватывает меня и бросает тело в жар, когда желтые зубы вора стискивают мой сосок, вытягивая его. – Ты столько месяцев ждал, а сейчас не можешь дожить до вечера?! – иду ва-банк, пытаясь манипулировать его же методом.

Но сказанные мною слова не цепляют Багровского, а наоборот, распаляют еще сильнее. Второй рукой он зажимает мой рот, чтобы я заткнулась, и продолжает свои насильственные действия, терзая голые шею и грудь. Из меня только и вырываются всхлипы отчаяния, пока горячие слезы стекают по щекам, а кулаки бьют Олега по спине. Я изворачиваюсь, пытаюсь выбраться, но, сжатая по бокам ногами врага, не могу сдвинуться ни на миллиметр.

Не знаю, в какой момент я понимаю, что ничего не смогу поделать. Осознание приходит неожиданной снежной лавиной. Сейчас или вечером Багровский получит, что хочет, независимо от моих желаний и действий. В комнате слышно только мое завывание от рыданий через зажатый рот и тяжелое дыхание насильника.

Видимо, мои молитвы слышат там, наверху, потому что в дверь начинают настойчиво стучать.

– Босс! Пора выезжать, гости начинают собираться в рестике, – звучит по ту сторону двери спасение в виде голоса Ромы.

Грязно выматерившись в мою голую грудь, Олег нехотя отлипает и поднимается, не стесняясь, поправляет выпуклость на штанах, пока я, заплаканная, часто дыша, прикрываюсь руками.