Читать книгу "Богатыри земли Русской"

Если Волха норовят отождествить с Всеславом Полоцким, то Вольге находят «прототип» в исторической фигуре князя Олега Вещего. Ссылаются на то, что в русских летописях Олег зовется Вольгой, что прозвание Вещий – «ведающий» – намекает на обладание той «премудростью», к которой стремился и Вольга, и что, если признать единство Волха и Вольги, в походе на «Индею богатую» мог отразиться поход Олега на Царьград; еще один довод, который выглядит откровенной натяжкой, гласит, что Вольга-Волх родился от змеи, а Олег погиб от укуса змеи, поэтому Вольга и Олег – одно и то же лицо.

По поводу имени Олег предположение о том, что оно происходит от формы «Вольга» (а не от скандинавского имени Хельги), кажется вполне правдоподобным, но вот все прочие доводы едва ли выдерживают критику. Но хотя основания для сопоставления довольно шаткие, его сторонники по сей день решительно утверждают, что Вольга – это Олег Вещий, во многом «вымаранный» своими политическими противниками (как язычник) из летописной истории Руси, но воспетый в фольклоре, а значит, оставшийся в народной памяти.

Вторая былина о Волхе-Вольге рассказывает не столько о княжиче-кудеснике – потому в некоторых вариантах вместо Вольги действует некий Иванушка, происходит как бы «подстановка» имени второстепенного героя, – сколько о его сопернике, «крестьянском богатыре» Микуле Селяниновиче, фигуре не менее загадочной и архаической, чем сам Волх.

Микула Селянинович, богатырь-пахарь

В середине XIX столетия среди образованных слоев российского общества сделалось модным увлечение славянофильством, а позднее – народничеством. Эти увлечения самым прискорбным образом сказались на трактовке былины «Вольга и Микула» и на восприятии образа Микулы Селяниновича: в этом богатыре-пахаре стали видеть олицетворение русского крестьянства, «плоть от плоти народной», а встречу Микулы с княжичем Вольгой толковали как торжество общественно полезного труда – в данном случае крестьянского – над праздностью знати. В советское время и подавно былинную встречу двух богатырей преподносили как воспевание «трудового крестьянства» и даже как сатиру на княжескую власть. Между тем образ Микулы в былинах куда богаче по своему содержанию.

Этому богатырю посвящено две сохранившихся былины: «Вольга и Микула» и «Святогор и Микула», или «Рассказ о женитьбе Святогора» [3]3
  В пересказе, записанном Павлом Рыбниковым.


[Закрыть]. В зачинах обеих былин подчеркивается особая черта Микулы – его никак нельзя нагнать, хотя кажется, что он совсем рядом. Вольга с дружиной слышит, как пахарь пашет землю «и посвистывает», а его соха «поскрипывает», но, как ни гонит коня, нагоняет неведомого земледельца только на третий день. Святогор замечает впереди прохожего и «припускает доброго коня», чтобы того нагнать, но напрасно: «поедет во всю рысь, а прохожий идет впереди; уступом пойдет, а прохожий все посередь». Эта недосягаемость Микулы – Святогор догоняет его, лишь окликнув и попросив остановиться – сразу заставляет заподозрить в нем непростого персонажа, вряд ли схожего с обычным крестьянином.

Сказители Русского Севера, передавая историю о встрече богатыря-пахаря с Вольгой, не скупились на цветистые эпитеты, когда описывали облик Микулы:

 
У оратая кобыла соловая,
Гужики у нее да шелковые,
Сошка у оратая кленовая,
Омешики на сошке булатные,
Присошечек у сошки серебряный,
А рогачик-то у сошки красна золота.
А у оратая кудри качаются,
Что не скачен ли жемчуг рассыпаются,
У оратая глаза да ясна сокола,
А брови у него да черна соболя.
У оратая сапожки зелен сафьян,
Вот шилом пяты, носы востры,
Вот под пяту, пяту воробей пролетит,
Около носа хоть яйцо прокати,
У оратая шляпа пуховая,
А кафтанчик у него черна бархата.
 

Исследователи установили, что значительная часть этого описания перекликается с описанием внешности щеголя Чурилы Пленковича из одноименной былины, однако тот факт, что самого пахаря и орудие его труда сказители считали нужным «обряжать» столь богато, если не сказать – роскошно, тоже свидетельствует о почтении, которым пользовался образ Микулы. Разумеется, можно, как поступал В. Я. Пропп, усматривать в этом почтении «любовь и уважение народа» к «величию крестьянского труда», но все же думается, что такой богатый наряд пахаря объясняется несколько иначе.

Из истории и этнографии мы знаем, что многие земледельческие народы и культуры исправно совершали обряд опахивания – когда сохой или плугом проводили по земле черту вокруг поселения или иной территории, символически ее ограждая. Этот обряд, если опираться на старинные предания, восходящие к мифологическим сюжетам, нередко совершали герои и правители; лишь значительно позднее, в историческую эпоху, к нему стали прибегать в повседневной жизни как к способу защитить поселение от мора или как к средству обеспечить плодородие почвы (так называемая первая борозда у русских крестьян). То есть можно предположить, что былинный Микула не просто пашет, но опахивает – проводит границу, отделяет свое, русское пространство от чужого, а его наряд и убранство сохи – это наряд человека, совершающего ритуальное действие.

Тут уместно будет напомнить легенду о Змиевых валах – древних земляных сооружениях у притоков Днепра южнее Киева. Якобы их возвел богатырь Никита Кожемяка, который одолел в поединке чудовищного змея, запряг того в соху весом в 300 пудов и провел борозду от Киева до Черного моря, отделяя людское пространство от владений врага. Схожесть этой легенды с описанием пахоты Микулы довольно велика, так что гипотеза мифологического, обрядового действия, помещенного в сюжет былины, выглядит вполне достоверной – ведь Микула, проводя черту по земле, одновременно устраняет все природные препятствия для земледелия на «своей» стороне:

 
Божья помочь тебе, оратай-оратаюшко!
Орать, да пахать, да крестьяновати,
А бороздки тебе да пометывати,
А пенья, коренья вывертывати,
А большие-то каменья в борозду валить.
 

Встреча Вольги и Микулы при таком толковании превращается, как справедливо замечал известный отечественный историк и писатель Д. М. Балашов, во встречу двух культурных героев, соперничающих между собой; один ведает «премудрость» оборотничества и охоты, а второй – «премудрость» земледелия, в том числе обрядового, недаром Вольга говорит ему:

 
Ай же ты, оратай да оратаюшко!
Да много я по свету езживал,
А такого чуда я не видывал…
Не научился этой я премудрости,
Орать-пахать да и крестьянствовать.
 

Перед нами поединок богатырей-кудесников, на что намекает и дальнейшее состязание между ними. Микула соглашается поехать вместе с Вольгой за «получкой», но потом будто бы случайно вспоминает, что ненароком оставил в борозде свою соху, и просит новых товарищей бросить ее «за ракитов куст», чтобы никто не покусился на богатырское добро. Пятеро дружинников, отправленных Вольгой, не смогли поднять соху, не справились ни десять воинов, ни вся «дружинушка хоробрая»; пришлось вернуться Микуле:

 
Тут оратай-оратаюшко
На своей ли кобыле соловенькой
Приехал ко сошке кленовенькой,
Он брал-то ведь сошку одной рукой,
Сошку из земли он повыдернул,
Из омешиков земельку повытряхнул,
Бросил сошку за ракитов куст.
 

С этим состязанием перекликается «дуэль» Святогора и Микулы из второй былины: Микула кладет на землю «сумочку», а Святогор пробует ту поднять, но у него ничего не выходит: «Сошел Святогор с доброго коня, подхватил сумочку рукою, не смог и пошевелить; взялся тогда обеими руками, но только дух под сумочку смог подпустить, а сам по колена в земле погряз». Выяснилось, что в этой сумочке «вся тягость земная».

Существует вариант былины, где с Микулой соперничает не Святогор, а Самсон-богатырь. Скорее всего, это библейский персонаж, «переиначенный» народной фантазией в богатыря. Микулу спрашивают, почему он ходит так медленно; в ответ он снимает с плеча свою ношу и предлагает богатырю ее поднять:

 
Тут славный богатырь свято-русский
Опущался со своего добра коня,
Принимался он за эти сумочки…
И схватил всей силой великою,
По колена он угрязнул в зелен камень…
 

Микула называется «ангелом от Господа» и сообщает, что послан с небес «поотведать силы великой» Самсона, а в сумочках «вся тягота погружена».

Любопытно, что ангел-Микула в этом варианте прячется от богатыря, когда тот хвастается:

 
Аще в небесах было бы кольцо,
И притянута оттуда цепь железная,
Притянул бы я небо ко сырой земле
И своей бы силой богатырскою
Смешал бы земных со небесными;
И есть бы было кольцо во матушке сырой земле,
Moг бы я повернуть матушку сыру землю,
Повернул бы краем кверху
И опять перемешал бы земных с небесными.
 

По всей видимости, здесь наложились друг на друга два былинных сюжета – о «тягости земной» и о богатырской силе.

Конечно, вряд ли следует усматривать в образе Микулы какое-то древнее божество-покровителя земледелия, как поступали некоторые отечественные ученые в XIX столетии, но его нечеловеческая сила – особенно в сравнении со Святогором, которого и самого «не держит Мать Сыра Земля», – и ритуальное поведение, замаскированное в былинах под пахоту, явно ставят этого богатыря выше обычных крестьян.

Тем не менее образ Микулы сделался олицетворением русского крестьянства, причем не только среди образованной публики, увлеченной идеями славянофильства и народничества, но и среди самих крестьян. Передавая былины из поколения в поколение, крестьяне дополняли тексты песен своими реалиями и «уснащали» их новыми подробностями. Былины, записанные в XIX и начале XX веков на Русском Севере, носят отчетливые следы такого влияния: именно севернорусские сказители сделали Илью Муромца крестьянских сыном (в былинах, записанных в других местах, эта подробность отсутствует) и приписали ему в качестве первого подвига расчистку леса под пашню. Фигура богатыря-пахаря, разумеется, тоже подверглась в крестьянской среде переосмыслению, уже как то самое воплощение земледельческого труда, о котором говорилось выше:

 
Тебе было, Микулушка, пахать да орать,
Тебе было, Микулушка, [справно] крестьянствовать!
 

Неудивительно поэтому, что Микулу со временем стали отождествлять со святым Николаем Чудотворцем, покровителем скота и диких зверей, попечителем земледелия и пчеловодства. Писатель-этнограф Павел Мельников, более всего известный своими записками о нижегородских старообрядцах, утверждал, что на Николу Вешнего – народный праздник выгона скота – «в лесах на севере… первый оратай русской земли вспоминался, любимый сын Матери Сырой Земли, богатырь, крестьянством излюбленный, Микула Селянинович, с его сошкой черна дерева… Микулу больше всего смерд чествовал… Ему, поильцу, ему, милостивому кормильцу, честнее и чаще справлял он праздники… Ему в почесть бывали пиры-столованья на братчинах-микульщинах».

Сегодня в Микуле закономерно – после всех тех изменений, которые претерпел этот образ за минувшие столетия, – видят «богатыря, крестьянством излюбленного», чей род, то есть потомков, «любит матушка сыра-земля», однако не следует забывать и об архаических чертах этой фигуры, которые и позволяют причислить «пахаря-исполина» к первым русским богатырям.

Святогор, богатырь-великан

Быть может, Святогора, «сильномогучего богатыря», которого не в состоянии носить мать-земля, следовало бы упомянуть раньше других при описании первых богатырей – ведь он изрядно превосходил прочих ростом и силой. Но все-таки кажется, что в нашем изложении он должен замыкать троицу первых богатырей, потому что от него богатырская сила перешла к следующему, младшему поколению.

Святогор зовется русским богатырем, однако на Русь не ездит, ибо способен одним своим появлением уничтожить все живое – настолько он огромен и силен:

 
…Богатырь… да во косу сажень…
Он едет в поле, спотешается
Он бросает палицу булатную
Выше лесушку стоячего,
Ниже облаку да ходячего,
Улетает эта палица
Высоко да по поднебесью;
Когда палица да вниз спускается,
Он подхватывает да одной рукой.
 

У него нет противников:

 
Не с кем Святогору силой померяться,
А сила-то по жилочкам так живчиком и переливается.
Грузно от силушки, как от тяжелого бремени.
 

В другом варианте былины говорится, что сам богатырь «выше леса стоячего, головой упирает под облако ходячее», а конь у него «будто лютый зверь».

Это описание Святогора побуждает вспомнить о волотах (велетах) – существах-исполинах, которые, как писал автор «Словаря живого великорусского языка» В. И. Даль, «прежде нас жили на свете». С его слов, целый народ волотов, по преданию, «заживо ушел под землю». Эти волоты считались язычниками и «ушли» с утверждением христианства: Господь их истребил или превратил в обычных людей, а памятью о них служат многочисленные курганы и «исполинские» кости в земле (скорее всего, кости мамонтов).

В фольклоре Западной Руси и в белорусских преданиях известны асилки – особый род богатырей, могучие великаны, жившие в тех краях давным-давно и приложившие руку к созданию местного ландшафта, – они, забавляясь, прокладывали русла рек, громоздили холмы или, наоборот, разравнивали землю, и так далее. Женщины-богатырки из породы асилков имели обыкновение печь блины и перебрасываться сковородами, а то и самими блинами, с горы на гору и с холма на холм.

Впрочем, как отмечал этнограф конца XIX века Н. Я. Никифоровский, эти исполины, вполне схожие с волотами по силе, никогда не отправлялись на подвиги в дальние края, всегда действовали вблизи мест своего проживания («им подвластен лишь ближний куст соседних деревень»). То есть асилки – своего рода богатыри-домоседы.

Не исключено, что первое поколение богатырей, к которому принадлежал сам Святогор, его отец [4]4
  О слепом отце витязя упоминается в одной из былин в сборнике П. Н. Рыбникова.


[Закрыть] и жена, соблазнявшая Илью Муромца, были как раз волотами.

Собственно со Святогором связаны три былинных сюжета: сумка с земной тяжестью (поединок с Микулой), женитьба на иноземной богатырке (к этому сюжету мы вернемся в главе о богатырках-поляницах) и сюжет о смерти богатыря и передаче богатырской силы.

Как гласит былина, Илья Муромец однажды выехал в Чистое поле «искать славы» и увидел Святогора, спящего верхом на коне после попытки поднять переметную суму с «тягостью земной»; в некоторых вариантах Святогор едва не погибает от натуги, но конь выдергивает хозяина из земли и богатырь засыпает, «утомившись да умаявшись». Илья окликнул богатыря «зычным голосом», но Святогор продолжал спать, и тогда у Ильи «разгорелось сердце богатырское»: он несколько раз ударил Святогора палицей, а затем еще «шалапугой» – скорее всего, дубиной. Тут Святогор наконец проснулся со словами: «Ох, больно мухи русские кусаются», заметил Илью и сунул того к себе в карман – лишнее подтверждение огромных размеров богатыря-великана. Еще встречаются варианты песни, в которых Илью подсаживает в карман мужу Святогорова жена.

Так или иначе, какое-то время спустя богатыри познакомились и побратались:

 
Они друг другу порассказалися,
Золотыми крестами поменялися,
Они с друг другом да побраталися,
Обнялись они, поцеловалися:
Святогор-богатырь да будет больший брат,
Илья Муромец да будет меньший брат;
Хлеба-соли тут они откушали…
 

Либо, если рассказывается история о жене Святогора, Илья винится перед старшим богатырем в блуде, Святогор убивает неверную жену, а с Ильей братается.

Совместная поездка привела богатырей в неведомое место, где стоял на дороге «гроб дубовый», или «домовищо белодубово». Святогор из любопытства решил проверить, кому подойдет этот гроб. Илье он оказался велик, а вот самому Святогору пришелся впору – да настолько, что великан попросил Илью надвинуть сверху крышку, чтобы «полюбоваться». Дальше произошло нечто непредвиденное: крышка словно прилипла и не желала сдвигаться, а когда Илья ударил по ней «саблей вострой», желая разбить, то от каждого удара гроб стали опоясывать железные обручи – «вдоль и поперек».

Осознав, что ему не суждено выбраться и кончина близка, Святогор захотел передать Илье свою богатырскую силу – либо дохнув в лицо, либо испустив пену (слюну или пот), которую следовало трижды лизнуть или в ней искупаться. Но Илья отказался:

 
Мне твоей-то силушки не надобно,
А мне своей-то силушки достаточно;
Если силушки у меня да прибавится,
Меня не будет носить да мать сыра земля.
 

В некоторых вариантах былины Илья повел себя иначе – перенял силу Святогора частично, отчего сам стал сильнее «вдвое-втрое», или даже целиком, но избавился от излишков «силы необъятной», когда попытался сесть на своего коня и ненароком того раздавил, а потом принялся рвать и крушить «пенья [пни] да дубье».

Святогор же остался лежать в гробу; порой можно встретить утверждения, что богатырь-великан не умер, а лишь крепко заснул – дескать, в урочный час, когда понадобится земле Русской, он непременно проснется и придет на помощь потомкам. Однако эти рассуждения выглядят чуждыми для славянской эпической традиции, которой неизвестны спящие витязи, столь привычные для традиций германо-скандинавской и кельтской (вспомним короля Артура, Хольгера Данске, Барбароссу и других германских и кельтских героев, о которых по сей день рассказывают такие легенды).

В том варианте былины о смерти Святогора, где два богатыря находят «домовищо белодубово», из текста можно допустить, что Илья нарочно заковывает Святогора:

 
Загорело у старого [Ильи] да ретиво сердцо,
Расходились у старого да могучи плеча.
Заковал домовищо да белодубово.
Еще тут Святогору да не бывать на Руси,
Не видать Святогору да свету белого.
 

Не исключено, что дурной поступок Ильи был продиктован завистью к силе Святогора, ведь как раз, согласно этому варианту былины, Илья слизал с пеной из гроба Святогорову силу, а затем раздавил своего коня.

 
Да слизал де эту пену да Илья Муромец,
Да слизал эту пену да ноне белую,
Еще стало у его силы вдвоем-втроем…
Да пошел де старой да во чисто поле,
Поимал де своего да коня доброго,
Да садился старой да на добра коня,
У добра коня подломилась как хребетна кость.
 

История Святогора и сама его фигура – наиболее показательный образец архаического слоя былинной поэзии: этот богатырь, на словах признаваемый русским витязем, не может бывать на Руси, то есть он принадлежит к какому-то чужому племени; в его исполинском облике отразились древние мифологические представления (такими же преувеличенными размерами эпос наделяет врагов русских богатырей – Тугарина, Идолище и прочих); наконец, поведение Святогора – хвастовство силой – крайне характерно для героев эпохи обустройства мира, о чем мы знаем из множества фольклорно-эпических традиций разных народов.

Со смертью Святогора раннее богатырское поколение уходит, уступая место новому, условно младшему поколению. Вот только «преемники» первых богатырей отчасти продолжают совершать подвиги, по своему духу вполне архаические, – побеждают чудовищ и добывают жен в далеких краях. При этом они уже не выглядят такими сверхчеловеческими фигурами, как их предшественники, – они лишены колдовских способностей и ведут себя во многом как обычные люди, только очень храбрые и справедливые. В этой обычности – обыденности – нового поколения богатырей и заключается их главное отличие от поколения предыдущего.

Глава третья. Три главных русских богатыря: Илья Муромец, Добрыня Никитич, Алеша Попович

Первые русские богатыри – во всяком случае, те, о которых известно из былин, – немногочисленны, зато пришедших им на смену гораздо больше. Далеко не все богатыри нового поколения прославились настоящими подвигами, однако среди них достаточно героев в полном смысле этого слова, и все же в богатырской компании особняком стоят трое витязей, которые по праву считаются главными богатырями Руси. Это Илья Муромец сын Иванович, Добрыня Никитич и Алеша Попович.

Сегодня нам настолько привычно объединять этих богатырей в единое целое, что кажется, будто так было всегда. На самом же деле у каждого из этих богатырей имеется собственный свод подвигов, а вместе они, если отталкиваться от содержания былин, сходились лишь изредка.

Совместных действий трех богатырей в былинах не так много. В былине о поединке Ильи Муромца с сыном сам Илья зовется «атаманом» богатырской заставы, несущей дозор на границе русских земель; Добрыня служит на заставе писарем, Алеша – и вовсе поваром или конюхом. Некоторые сказители, правда, утверждали, что трое богатырей вместе «стерегли-берегли красен Киев-град», но, скорее всего, такое сближение этих трех былинных витязей – результат поздних искажений. В былине о Соколе-корабле Илья владеет всем кораблем, Алеша правит на корме, а Добрыня (или Полкан) – на носу; по другой версии былины, Илья – хозяин чудесного корабля, а Добрыня – его «верный слуга». Еще известны былины, где Илья сходится в бою с Добрыней, а Алеша пытается отбить у Добрыни жену. Вот, пожалуй, и все.

Тем не менее с конца XIX столетия, когда было написано и предъявлено публике знаменитое живописное полотно Виктора Васнецова «Три богатыря», три былинных персонажа воспринимаются как близкие соратники – если употребить старинный оборот, заединщики; не будет преувеличением сказать, что за минувшие почти полтора столетия три богатыря превратились в своего рода мифологему русской культуры.