Читать книгу "Санаторий для босса. Исцели моё сердце"

Глава 15

Люба.

– Что со мной не так?

– Ну, вы тоже вся такая загадочная и таинственная. Никого к себе не подпускаете. Что с вами случилось, Любовь Андреевна? Кто вас обидел?

От его вопроса становится неуютно и больно, будто надавили на свежий синяк внутри меня.

Резко отвожу взгляд.

Чёрной тучей разрастается раздражение над нашими головами.

– Не говорите глупостей, Алексей, никто меня не обижал. Просто вы привыкли, что женщинам достаточно на вас взглянуть, чтобы пасть к вашим ногам. Но есть и те, кто предпочитает гордо держать спину прямой, – с отчётливым холодком цежу.

– Это я уже заметил. Но я не об этом. Я про боль, про ту рану, которая заставляет вас отталкивать всех вокруг.

По позвоночнику медленно ползут мурашки.

Снова молчу, отчаянно стараясь не выдать себя, не показать, как близко он подошёл к правде.

– Давайте договоримся, – продолжает Алексей негромко. – Вы можете держать спину прямо сколько захотите, а я буду рядом, чтобы любоваться вашим гордым станом. Просто рядом. Никаких игр, никаких ловушек. Идёт?

– Звучит подозрительно. И даже, я бы сказала, коварно.

– Да что вы! Просто перемирие. Без всякого подвоха. Хотя бы на один день.

Мы идём дальше по аллее.

Самое страшное в этом мужчине даже не то, как он действует, и не то, как умело пробирается сквозь мою защиту. Самое страшное – то, как он снова заставляет меня чувствовать себя женщиной. Как от одного его взгляда просыпается нечто очень давно забытое, сладко-тревожное, настоящее.

Что-то глубоко женское, живое, трепещущее.

И я не знаю, хватит ли у меня сил сопротивляться этому чувству, или я уже снова на краю обрыва, готовая упасть в неизведанное.

Но почему-то вдруг легко дышать становится.

Напряжение внутри немного ослабевает.

В тёплом воздухе парка, среди стрекота сверчков, мой собственный голос звучит непривычно мягко:

– На один день, Алексей. Однако если вы подорвёте моё доверие…

– О, бросьте, угрожать будете? Не выйдет, Любовь Андреевна, я записан на ежедневный массаж к местной женщине-викингу. Поверьте, хуже вы мне уже не сделаете.

Кусая губы, прячу улыбку.

– Шутник, – фыркаю.

– Нет, это не смешно. А хотите по-настоящему смешной случай из жизни?

– Если я откажусь, вы ведь всё равно расскажете?

Ватанабэ явно в шоке, вся делегация потрясённо молчит, а я стою босиком в носках-ананасах, с рыба капает на мраморный и благоухае-е-ет… Мама не горюй! Я не растерялся и выдал, что это максимально свежий актив компании! Ватанабэ рассмеялся так, что покраснел: оказалось, у них «принести тай босиком» – старая шутка про дерзких торговцев периода Эдо. Лёд мгновенно растаял, контракт мы подписали, а про мои носки весь офис Осаки вспоминает до сих пор.– Естественно! – Алексей закатывает глаза. – В общем так, дело было в Японии. Встречался я с потенциальным партнёром, весьма важным господином из Осаки. Думал произвести впечатление знанием местных традиций, и перед встречей отправил ассистента в сувенирную лавку за табличками с иероглифами «Сила» и «Удача». Я планировал вручить ему презент перед переговорами, подготовить почву, так сказать. Лавочница завернула подарок в рисовую бумагу и строго предупредила ассистента, что для полноты ритуала нужно снять обувь, поклониться дважды и лишь потом вручить сувенир. Я всё запомнил… вроде бы. В машине чую – таблички странный запах источают. Приходим в переговорную. Господин Ватанабэ стоит в безупречном костюме, за ним вся делегация чинно замерла. Я, значит, под ошалевшими взглядами решительно стягиваю дорогие итальянские туфли. Носки, разумеется, с яркими ананасами. Кланяюсь раз… Кланяюсь два… и вручаю свёрток. Только вот в бумаге вместо табличек почему-то оказалась рыбина Тай. Рыба оказалась весьма ароматной и слегка липкой.

На этот раз улыбку сдержать не получается. Образ Алексея, застывшего с рыбой в руках среди шикарного офиса грозного Ватанабэ, слишком ярко вырисовывается в голове.

Сначала я просто улыбаюсь, потом хихикаю сдавленно. Потом, согнувшись пополам, хохочу.

Кажется, так свободно я не смеялась уже целую вечность.

– Ну вот, не так уж я бесполезен, Любовь Андреевна, – он внимательно и серьёзно рассматривает меня. – У вас красивая улыбка. Очень. Чаще бы так.

Внутри тихо что-то отзывается, от его слов становится тепло, и странная, чуть тревожная радость расходится по телу волнами.

Снова краем глаза смотрю на него – на то, как уверенно он идёт, на широкие плечи, на силуэт, чётко очерченный мягким светом фонарей.

Да, от такого мужчины очень сложно отвести взгляд.

Настолько сложно, что я не замечаю небольшую неровность на дорожке и, оступившись, теряю равновесие.

Алексей реагирует мгновенно – его сильные руки подхватывают меня за талию, аккуратно и бережно притягивая к себе.

Сердце делает какой-то совершенно неестественный скачок.

Медленно поднимаю голову, встречаясь взглядом с его глазами, тёмными и внимательными.

Его тёплое дыхание щекочет мою щёку. От его ладоней, крепко прижимающих меня за поясницу, разбегаются крохотные разряды тока.

Алексей очень осторожно проводит пальцем по спинке моего носа.

– У вас невероятно красивый носик, Любовь Андреевна…

Кожа на лице горит!

– Греческие корни. Я обязана передать его детям. То есть… – Лепечу бессвязную ерунду. – То есть, нет… То есть, это Ленка так думает… А я не думаю… А я вообще… Нос как нос…

Господи, Люба, что ты несёшь?!

Заткнись уже, заткнись!

Зажмуриваюсь, лелея внутри себя одно единственное желание – провалиться сквозь эту чёртову землю здесь и сейчас!

Улыбка Алексея становится совсем уж лукавой, но он не пытается приблизиться. Наоборот, аккуратно ослабляет хватку и отступает на полшага назад, убедившись, что я крепко стою на ногах.

Мы всё ещё стоим очень близко.

Слишком близко.

И в сгущающихся сумерках я разглядываю его лицо. Линия подбородка, чётко очерченная, мужественная и удивительно притягательная, лёгкая щетина на скулах, глубина его взгляда, таящая в себе что-то загадочное и манящее…

Сколько бы я ни пыталась убедить себя в обратном, этот мужчина, стоящий сейчас рядом, притягивает меня невероятно сильно.

Настолько сильно, что дыхание перехватывает, а сердце бьётся, как обезумевшее.

В кармане его брюк громко звенит телефон. Уведомления приходят одно за другим, отчего я вздрагиваю, мгновенно возвращаясь в реальность.

– Ого, интернет? – Удивлённо вскидывает брови Алексей, вытаскивает телефон из кармана и разблокирует экран.

– Да, в этой части парка он…

Но Алексей уже прикладывает трубку к уху и отступает.

– Прошу прощения, Любовь Андреевна, я буквально на минуту. У меня тут очень важный контракт на носу, отдам пару распоряжений, пока на связи. Я быстро.

Он уходит чуть в сторону, негромко и быстро говорит что-то по телефону, а я провожаю его взглядом, чувствуя странное и неожиданное сожаление.

Вечерний воздух постепенно охлаждает мои раскрасневшиеся щёки. И затуманенный разум наконец проясняется.

Дура ты, Люба!

Разворачиваюсь и, пока Алексей занят беседой, тихонько ухожу…

Глава 16

Алексей.

– …Да-да, понимаю, Владислав, к сожалению, сейчас я редко бываю на связи, решил устроить себе небольшую передышку, – лениво приваливаюсь к стволу сосны плечом. – Но мы по-прежнему можем решать все вопросы через моего ассистента, Григорий компетентный специалист и в курсе всех дел компании.

На другом конце трубки слышится сдержанный смешок: вежливый, сухой, с тонким привкусом превосходства.

Не нравится мне тип этот, откровенно говоря. Скользкий.

Но для меня он сейчас – билет на новый рынок, плюс жирная строчка в отчёте для совета директоров.

– Ассистент – это прекрасно, Алексей, но хотелось бы видеть и вашу личную заинтересованность в проекте. Контракт, знаете ли, не мелкий.

– Поверьте, моя заинтересованность максимальна, но увы, вернуться в столицу пока не получится, – улыбаюсь я, незаметно для собеседника разминая ноющие мышцы. – У меня тут санаторный отдых и курс пыточного массажа на две недели вперёд. Боюсь, даже если очень захочу, вырваться не смогу. «Звезда Зауралья» крепко держит своих постояльцев. Опасаюсь, что, если сбегу раньше времени, моя массажистка сядет в танк и отправится на мои поиски.

В трубке снова смешок – на этот раз уже чуть теплее и искреннее.

– Звезда Зауралья, значит, – произносит Торопов с неожиданной заинтересованностью. – А знаете, пожалуй, в нашем случае Магомед вполне может сам отправиться к горе.

– В смысле, вы? Сюда? – не скрываю удивления.

– А почему нет? Контракт планируется солидный, деньги на кону серьёзные. Да и экстремальное лечение мне сейчас очень кстати. Приеду и обсудим всё, как подобает взрослым мальчикам: с глазу на глаз.

Усмехаюсь, представляя этого хладнокровного сибирского нефтебарона в местной столовой.

– Ну и прекрасно. Так я сделки ещё не заключал, но, кажется, это даже лучше. Приезжайте, Владислав. Буду ждать.

Завершаю звонок и убираю телефон в карман.

Оглядываюсь, ожидая увидеть Любашу, но вокруг лишь пустая аллея, тишина и ровный свет фонарей. Лёгкая досада щиплет меня за край сознания – ушла, исчезла, растворилась в сумерках.

Что ж, значит, всё прошло идеально: Снежная королева получила дозу эмоционального контраста и сейчас наверняка прокручивает в голове сцену нашей почти-близости.

Улыбаюсь сам себе и, бодро насвистывая весёлую мелодию, направляюсь по аллее назад, обратно к скамейке, где мы оставили Степаныча.

Степаныч встречает меня угрюмым взглядом.

– Чего ты смотришь так, дед?

– А ну, ходь сюды, – ладонью подзывает меня ближе.

– Чего?

– Ещё ближе.

Делаю ещё шаг.

– Наклонись-ка, – прищурившись, просит Степаныч.

Закатываю глаза с раздражением, однако выполняю просьбу – чуть подаюсь вперёд.

Умирающий лебедь мгновенно исчезает, и теперь передо мной возникает дед-вулкан: вспыхнул, задымился, и лавой его негодование льётся прямиком мне на голову.

– Шалопай! – Вцепляется Степаныч в моё ухо и тянет на себя.

– Ай! Ты что, дед, с ума сошёл? Больно же! – Безуспешно пытаюсь освободиться из неожиданно стальной хватки пенсионера.

– Это что такое, Лёшка? Я тут, значит, спектакль устраиваю, ветошью старой прикидываюсь, за сердце хватаюсь, чтобы ты мог свою даму на прогулку вытащить, а ты что? Лясы точишь по телефону! – Сердито выговаривает Степаныч, выкручивая моё ухо ещё сильнее.

– Да отпусти, дед! Ай-ай-ай! Честное слово, у меня всё под контролем!

– Под контролем! – Зло передразнивает, но отпускает.

Шиплю, растирая пылающее ухо. Опасливо отхожу на пару шагов в сторону.

Меня что, словно сорванца сейчас отчитали?!

Как низко ты пал, Попов!

– Я просто чуть скорректировал план, поменял шаги местами. Нельзя сейчас нахрапом идти, понимаешь? Нужен стратегический манёвр. Отвержение предмета симпатии – очень важный этап! Теперь Снежная королева будет всю ночь ворочаться и думать, почему я предпочёл телефон общению с ней.

Степаныч смотрит на меня с плохо скрываемым неодобрением.

– Тьфу! Дурак ты, Лёшка, – качает головой грустно и устало. – Женское сердце хрупкое. С ним аккуратно надо, а ты как с игрушкой!

– Слушай, мы ведь с тобой поспорили, что сердечко Снежной королевы будет моим? Оно и будет.

– Не спорил я с тобой! – Отмахивается Степаныч и, что-то сердито бурча себе под нос, направляется к корпусу.

Медленно иду следом, погружённый в мысли.

Взгляд невольно задерживается на небольшом двухэтажном корпусе, в окнах которого горит мягкий, тёплый свет. В одном из окон мелькает силуэт – тонкий, стройный и такой гордый.

Свет гаснет почти сразу же, и почему-то в груди становится неспокойно.

Делаю вдох, вбирая чуть сыроватый вечерний воздух, наполненный запахом хвои и земли.

Возле двери корпуса на мгновение останавливаюсь, ещё раз бросаю взгляд на тёмное окно.

Почему-то очень чётко представляю, как Люба поправляет волосы, ложится в постель и натягивает одеяло до самого подбородка, словно маленькая девочка, страшащаяся монстров. Как она, серьёзная, немного растерянная и лишённая привычной защитной маски, вглядывается в кривые тени ветвей, ползающие по стенам.

И меня вдруг отчаянно не устраивает мысль о том, что она проворочается пол ночи без сна сегодня.

Пытаюсь встряхнуться.

Не привык я грустить из-за женщины.

Стратегию строить – да, голову греть – нет.

В номере Степаныч уже готовится ко сну, аккуратно развешивая пёструю рубаху на металлическом изножье кровати. Быстрым взглядом окидывает свой стратегический запас таблеток. Ворчит что-то негромко, неодобрительно поглядывая на меня.

– Буйный ты, Попов. А в глазах всё одно: про неё думаешь.

– Попался, что ли? – Не скрываю улыбки.

– Попался.

Смеётся тихо. А через мгновение уже укрывается пледом и притворно посапывает.

Не верю ни на грамм.

Валюсь на постель, закидываю руки за голову. Вспоминаю, какой тонкой и нежной в моих руках была Люба. И как пахли её волосы. И носикеё… Греческий.

Красивый, да.

Мне очень-очень хочется, чтобы она спала сегодня спокойно. Пусть не думает. Пусть не ворочается, как буду ворочаться я.

– Да не вздыхай ты так! – Пыхтит на меня Степаныч раздражённо.

Переворачиваюсь на бок.

– Дед, а хочешь я тебе про Миледи расскажу? Ну, слушай…

Глава 17

Алексей.

Открываю глаза и в первую секунду не верю собственному телу…

Я жив.

Более того, я словно ожил в совершенно новом, прокачанном формате.

Нет, конечно, язык не поворачивается сказать, что ничего не болит, однако чувствую себя так, словно кто-то всю ночь старательно перекладывал мои позвонки, собирал по кусочкам и аккуратно приклеивал обратно туда, где им положено быть анатомически.

И теперь спина послушно подчиняется, а мышцы рук и ног ноют сладко, будто я провёл ночь в спортивном зале, а не час под беспощадным катком Зои Егоровны.

В теле просыпается задорная, богатырская удаль. Кажется, хватит сил разломить надвое камень, завязать Тугарина узлом, а Горынычу пересчитать чешуйки. И это только для разминки!

Из ванной выходит Степаныч, влажным полотенцем растирает раскрасневшееся лицо. С подозрением хмурится, глядя на мою счастливую морду.

– Чего довольный такой с утра пораньше?

– Дед, я прозрел! Познал всю мощь богатырскую массажа живородящего! – Сообщаю торжественно. – Теперь понимаю, ради чего было страдать. Слушай, тебе обязательно нужно сходить!

Степаныч морщится и машет полотенцем в мою сторону.

– Чтобы меня там на кусочки порубили за мои же кровные? Нет уж, увольте.

– Да ты подумай! Ты лечиться приехал или как? Если твоей еврейской душе легче будет, иди за мои кровные. Я угощаю.

– И что, будешь платить, чтобы меня мучили?

– Считай, это плата за обмен опытом.

– Каким ещё опытом?

– Поколений! Я делюсь с тобой самыми передовыми любовно-научными разработками, а ты…всякими…древними секретами периода палеозоя.

Хохочу, довольный собственной шуткой.

Степаныч хмуро ворчит, бормочет что-то вроде «балбес», но беззлобно и даже умилительно.

Нравится этот старикашка мне! Честно, нравится!

Если Миледи д’Артаньяна отвергнет, я, пожалуй, увезу его с собой в столицу и посажу в совет директоров. Пускай он мне там изнеженных щеглов да пигалиц строит по армейской стойке «смирно».

На завтрак иду в приподнятом настроением.

Солнце светит необыкновенно ярко, в груди топится печь оптимизма, и я непроизвольно подмигиваю проходящим мимо бабушкам. Те в ответ улыбаются и смущённо опускают глазки.

В столовой обычная суета, бренчание посуды и неторопливые разговоры. У стойки с подносами разбросаны яркие флаеры, оповещающие равнодушную публику о том, что сегодня вечером за главным корпусом пройдёт дискотека невиданных доселе масштабов.

Танцы!

Нет, не просто танцы, а танцы в стиле диско и с едкими вайбами горячих 80-х!

«Блестящее трико приветствуется» – гласит скромная приписка в уголке.

Идти я туда, конечно же, не собираюсь, однако стаскиваю один флаер и прячу в карман брюк. На всякий пожарный… Вдруг миру срочно понадобится Алексей Попов в образе советского Майкла Джексона.

На раздаче щедро нагребаю на поднос булочки, безвкусно-бесцветный омлет и две пиалки малинового джема. Усаживаюсь за стол к Степанычу, радостно растираю ладони в предвкушении.

Чёрт, кофе забыл!

Отправляюсь обратно к раздаче, чтобы набрать эту отвратительную бурду, которую тут величают бодрящим напитком.

Утренний «кофе» здесь действительно… Умопомрачителен. Оттенки отработанного моторного масла, аромат жжёной резины и послевкусие дорожной пыли.

Иду обратно к столу и вижу сцену, достойную криминальной хроники: миниатюрная бабуля в бордовом кардигане проворно хватает обе мои пиалки с джемом, прячет под свитер и, воровато оглянувшись, ретируется.

– Эй! – возмущённо кричу вслед похитительнице.

Бабуля, пригнувшись, летит на шокирующей скорости.

Украли варенье у миллиардера…

Слегка обескураженный сажусь за стол.

– Что это вообще было?

Степаныч флегматично пожимает плечами.

– А, это панкреатитные. У них диета номер пять, строгая. Бедолаги терпят, терпят, а потом…

Качаю головой, принимая и укладывая в ней новую информацию о суровых законах жизни в санатории.

Медленно жую безвкусный омлет, когда Степаныч вдруг тычет меня локтем.

– Ромео, вон и твоя идёт!

Оборачиваюсь.

И сразу всё вокруг переходит в режим замедленной съёмки.

Любаша медленно шагает к раздаче, словно идёт по красной ковровой дорожке Каннского фестиваля. Белый халат поверх аккуратного платья цвета сирени, волосы собраны в аккуратный пучок, на шее – тонкий шёлковый шарфик, подчёркивающий изящную линию ключиц и тонких плеч.

Непроизвольно перестаю жевать и буквально уговариваю себя: «Лёша, не дергайся, ты же знаешь, как важно сейчас продержаться. Играй до конца. Игнорируй, будь равнодушен...»

Но равнодушие моё длится недолго. Всего через секунду я уже вскакиваю со стула с громогласным воплем:

– Любовь Андреевна!

Мне кажется, или Любаша чуть закатывает глаза при виде меня?

Да, я умею быть крайне навязчивым, когда хочу.

Подбегаю.

Люба поджимает губы и смотрит на меня сурово, а я в ответ пытливо вглядываюсь в её лицо. С неудовольствием отмечаю тени усталости под её прекрасными глазами, и чуть впалые, заострившиеся скулы.

Значит, не спала...

Чувствую горячую вину за вчерашний манёвр.

– Доброе утро, Любовь Андреевна.

– Алексей, дайте мне спокойно позавтракать, – без особого энтузиазма.

Забираю её поднос, ставлю на него пиалку с джемом.

– Ну что вы сразу хмуритесь? Вот, сахарку вам. Для мозга полезно.

– Это вам нужно сахарку для мозга, – парирует Люба.

– И вот вы опять кусаетесь. А как же наше перемирие? Мы вроде с вами вчера договорились.

– То было вчера. Сегодня уже – не вчера.

– Какое глубокомысленное замечание, Любовь Андреевна, однако я вынужден не согласиться. Мы заключили перемирие на день, а значит, выше благосклонное ко мне отношение должно кончиться лишь сегодня вечером.

– Алексей, – Любаша цокает языком. Тянет руку со стаканом к кофейнику, однако останавливается в последний момент и выбирает чай. – Я ещё раз прошу вас дать мне спокойно позавтракать.

– Да кто ж вам не даёт? – Забираю стакан, ставлю на поднос и тащу к столику, за которым она обычно со своей Леночкой трапезничает.

Любаша садится.

– Любовь Андреевна, на дискотеку пойдёте сегодня вечером?

– Ни в коем случае, – отрезает она, но уже совсем не сердито. И даже улыбка намечается в уголках её красивых губ.

Каждую редкую её улыбку мозг сохраняет в разрешении 8K. Чем-то похоже на коллекционирование марок: рассматривать, выравнивать, складывать в альбом, ни одной не упуская.

Забавно наблюдать, как день за днём моя Снежная королева чуть-чуть теряет градусы. Вчера была арктической станцией «Восток», сегодня – паб в Рейкьявике в апреле. Дай срок – и растает до тёплого карельского озера.

А там и искупаться можно…

– Ну… Как знаете, – не настаиваю и возвращаюсь за свой стол. Заговорщически тянусь к Степанычу. – Дед, доёдывай скорей.

– Чего это?

– Мы едем в город.

– Зачем это?

– Во-первых, Снежная Королева остро нуждается в кофе. Во-вторых, нам нужно экипироваться.

– Как это?!

– Мы с тобой сегодня будем королями танцпола! – Припечатываю к столу яркий флаер.

Дискотека 80-х в санатории звучит, конечно, как заголовок трэш-фильма, но я готов рискнуть.

Если Лёша Попов не может закружить женщину словами, придётся кружить её в буквальном смысле.

Главное, чтобы Зоя Егоровна потом собрала мои кости...

Глава 18

Алексей.

Чуть прихрамывая на правую ногу после очередной экзекуции Зои Егоровны, наворачиваю круги по комнате. Пытаюсь вернуть телу хоть маломальскую подвижность.

Степаныч наблюдает за моими метаниями и с тоской качает головой.

– Отчаянный ты, Лёшка. Зачем ходишь туда? Она ж тебя из человека в фарш перемалывает.

– Потому что не хочу перед глазами Любаши посрамить богатырскую натуру свою. Назначили массаж каждый день, значит, каждый день страдать буду. Тем более, это только вечером плохо, а утром очень даже наоборот.

– Ну-ну, – вздыхает дед. – Дело твоё, конечно.

Останавливаюсь у окна, подставляю лицо оранжево-розовому закату, который не спеша разливается по верхушкам сосен.

Вечер сегодня обещает быть прекрасным.

– Степаныч, а ты чего расселся?

– А чего?

– Одевайся давай, иначе мы с тобой всё веселье пропустим.

– Может, не надо, Лёшка? – С сомнением косится на ворох одежды, разбросанный на кровати.

– Надо, дед, надо!

Вздыхает, но покорно из кучи тряпья вытягивает рубашку с дикими тропическими попугаями на кислотно-зелёном фоне и бордовые брюки-клёш, которые мы купили ему сегодня в городе. Смотрит на всё это богатство с выражением абсолютного ужаса в глазах.

– Прости ты меня, Маргарита Захаровна, – воздаёт взгляд к потолку. – Это не я придумал, клянусь.

– Иди уже, – командую и сам подхожу к зеркалу.

На мне уже красуется рубашка насыщенно-бирюзового цвета с принтом из крупных «огурцов», золотистые брюки-дудочки и лаковые ботинки цвета варёной сгущёнки.

Мать моя женщина, да я просто король диско!

Делаю пару фоток, чтобы отправить потом друзьям. Пусть хоть поржут.

Через пару минут из ванной выходит Степаныч и останавливается в дверях, разводит руки в стороны и мрачно оглядывает прикид.

– Ну вот, ты только взгляни на себя! – Горланю восторженно. – Слушай, ты мне кого-то в этом образе напоминаешь. Кого?

– Сутенёра? – Обречённо подсказывает дед.

– Степаныч, ничего ты не понимаешь в колбасных обрезках! – Хватаю барсетку с припрятанными для сегодняшнего вечера фейерверками и открываю дверь. – Пойдём, прекрасные дамы нас уже заждались.

Дед бредёт за мной в коридор, продолжая что-то бурчать себе под нос.

– А если Миледи не придёт на дискотеку?

– Значит, мы с дискотекой придём к ней. Так что в её интересах явиться. Она придёт, ты её схватишь и закрутишь в танце.

– В каком ещё танце, Лёшка? Я ж не плясал со времён перестройки!

Выходим к дверям главного корпуса. Из приоткрытого окна льётся музыка – до боли знакомый бит восьмидесятых.

Раскорячившись эпично под «Белую ночь» группы Форум, дёргаю руками в такт музыке.

– А я тебя сейчас научу. Смотри, дед, вот так берёшь, и вот так, вот так!

Степаныч, скептически сдвинув кустистые брови, качает головой, как строгий экзаменатор на выпускном экзамене.

А я, не обращая внимания на его язвительные взгляды, продолжаю дергаться: руки вверх, ноги в стороны, бедра вперёд-назад, будто пытаюсь одновременно завести сломанный мотоцикл и сбить с себя рой диких пчёл.

– Ты чего дрыгаешься, окаянный, будто тебя током шарахнуло?

– Я танцую. Это называется пластика, Степаныч! – Лихо дёргаю плечами и резко выбрасываю руки в разные стороны. – Чувствуешь ритм? Вот так… И-и-и так… чувствуешь? – Я чувствую беспокойство, – хмыкает дед, отступая на пару шагов, словно боясь заразиться моим буйством, – что кто-нибудь увидит тебя и вызовет санитаров. Лёша, остановись, побереги себя для будущих поколений!

Я не сдаюсь, приплясываю, бодро подскакивая на носочках и хлопая себя по бокам, словно пингвин, пытающийся взлететь.

– Ну что, дед, включайся! Давай-давай, расслабься! Вот так ещё руками делай, как будто лампочку вкручиваешь, потом вот так – как будто лужу перепрыгиваешь…

Делаю драматичную паузу, застыв в не самой удобной позе.

– Танец – это состояние души! Моя душа хочет диско!

– Душа у тебя, Лёшка… душевно больная.

Смеюсь и бросаюсь в новый виток импровизации.

– Учись, Степаныч, сегодня ночью будем звездами танцпола!

Дед делает вид, что готов провалиться сквозь землю, чтобы только не видеть это безобразие, а я всё кручу и верчу руками и ногами, гордо демонстрируя, что даже без пластики можно зажечь – главное, чтобы никто из знакомых не видел.

– Всё, стоп! Стоп! – Машет на меня Степаныч. – Нет, Алексей! Нет! На дискотеках никто так не танцует!

Возмущённо упираю руки в бока.

– И давно ты был на дискотеках, эксперт? – Пытаюсь отдышаться.

– Давно, – с достоинством задирает нос вверх. – Однако я ещё помню, как выглядят настоящие танцы. А это ваше современное дрыганье ничего общего с искусством не имеет!

– Ну-ка, продемонстрируй, как нужно! – Бросаю ему с вызовом.

Степаныч неожиданно оживает, расправляет плечи, чуть наклоняется вперёд и выдаёт танец, который заставляет мою челюсть отвиснуть.

Он двигается лихо, задорно, энергично. Ступни отстукивают чёткий ритм, руки выписывают идеальные восьмёрки, плечи ходят, будто на шарнирах.

Взгляд горит, улыбка такая, будто дед скинул лет пятьдесят одним лишь движением артритных конечностей.

– Дед, да ты огонь! – Хлопаю в ладоши и пытаюсь повторить замысловатые движения. – Красавчик, просто красавчик! Миледи твоя растает, как эскимо на солнце!

Степаныч останавливается. Тяжело дышит.

– И что… Думаешь… Фух… Думаешь, я ей джигу-дрыгу спляшу, и она тут же влюбится?

– Ну почему сразу джигу-дрыгу? Ты её на медлячок пригласишь.

Степаныч делается мрачней грозовой тучи.

– А вот с медляками, Лёшка, беда. Я их последний раз танцевал, когда тебя ещё даже в проекте не было.

– Да чего там уметь? Хватаешь свою даму сердца, прижимаешь её к себе покрепче и ведёшь в танце, стараясь не оттоптать ноги. Вот и всё!

– Легко тебе говорить, – ворчит дед.

– Отставить нытьё! Сейчас я тебя научу, – решительно протягиваю ему руку. – Давай порепетируем, пока музыка подходящая играет.

Степаныч сначала смотрит подозрительно, но потом покорно берёт меня за руку. Я ставлю его ладонь на своё плечо, сам кладу руку ему на пояс. Веду в странном, нелепом танце, показывая, как правильно переставлять ноги.

– Вот так, всё правильно ты делаешь. Да. А потом смотришь ей прямо в глаза… В глаза, Степаныч, мне смотри! И говоришь: «Звезда очей моих, очарование ваше затмевает свет Луны и звёзд, и я на всё готов, чтобы этот вечер не кончался». Уяснил?

– Кажись, уяснил.

– А ну повтори.

– Звезда… Звезда очей моих, очарование ваше затмевает свет Луны…

И именно в этот момент слышится громкое прокашливание от дверей.

Мы резко поворачиваемся.

Миледи, высоко задрав тонкую бровь, медленно качает головой.

– Ну, молодые люди… Знаете ли!

Развернувшись на каблучках, она стремительно удаляется, оставляя нас со Степанычем в комичной ситуации, застывшими в объятиях друг друга, словно в самом нелепом романтическом фильме на свете.

Отскакиваем друг от друга, как ошпаренные.

– Ну всё, Лёшка, теперь точно конец. Убил ты мою репутацию.

Сгибаюсь пополам от смеха.

– Дед, да всё пучком! Дискотека ещё даже не началась, а мы уже произвели фурор!

– Тфу ты! – Выходит на улицу.