Текст книги "На уроках сценарного мастерства. Том 1"

– Если что надо, я сегодня за выгонами. Спросите, покажут, как пройти, – сказал Тихомиров писателю и тоже поднялся.

Писатель и Анна остались за столом вдвоем. Анна разлила чай. Они слышали, как взревел во дворе мотоцикл, потом видели, как Тихомиров вырулил до ворот. Полина сидела сзади, она что-то объясняла Тихомирову, но тот резко рванул с места, и Полина, обхватив мужа, прижалась к его спине.

Писатель быстро допил чай, сказал «спасибо» и ушел в свою, то есть в бывшую комнату Анны.

…Писатель работал, но его все время отвлекали шаги Анны за дверью, звяканье посуды. Анна стала что-то напевать, а потом все стихло. Писатель насторожился. Дверь потихоньку открылась, в комнату вошла Анна и сказала:

– Извините. Я мешать не буду. Но один только вопрос: вы роман пишете?

– Пьесу, – ответил писатель.

– А почитать можно? – поинтересовалась Анна.

– Она еще не готова, – ответил писатель.

– Готовую я в театре увижу, – сказала Анна. – Мне интересен сам процесс.

– Пожалуйста. – Писатель протянул Анне стопку листов.

Анна села у окна на стул.

– Сколько раз я говорила матери, чтобы купила кресло! – сказала Анна. – Можно, я переберусь на кровать? В конце концов, это моя кровать.

– Пожалуйста, – испуганно сказал писатель.

Анна сбросила тапочки и уселась в углу кровати, прикрыв ноги одеялом.

– Вы не обращайте на меня внимания, – сказала она.

– Видите ли, это довольно трудно, – ответил писатель.

– Да что вы говорите? А мне совсем нетрудно. – И она начала читать.

Ансамбль Тихомирова собрался в клубе. Пришли также Буянов и писатель. Модистка улыбнулась писателю как давнему знакомому.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – ответил писатель.

Комиссия вновь заняла место в зрительном зале. Ансамбль закончил исполнение песни о тракторах, и писатель бурно зааплодировал.

– Кто этот псих? – спросила начальница Буянова.

– Это писатель Скоробогатов, – пояснил Буянов. – Мы его пьесу смотрели, а сейчас он изучает жизнь в нашем колхозе.

Начальница задумалась.

– Давайте следующую, – сказала она.

Тихомиров дал знак оркестрантам. Раздался разбойничий свист, вступила гитара, саксофон и барабан, и Ильин запел песню примерно такого содержания. Жила-была в деревне бедовая семья. Грабила купцов на тракте, поджигала помещичьи усадьбы, поэтому фамилия у них была Буяновы. Из этой семьи вышли и храбрые белые офицеры, и такие же храбрые красные командиры. Красный командир Буянов из идейных соображений убил белого офицера Буянова. Потому что время было такое: или ты, или тебя. Потом красный командир Буянов проводил коллективизацию и, борясь с опиумом для народа, взорвал в деревне церковь. Его сын во время войны был командиром партизанского отряда и взорвал железную дорогу. У партизана Буянова родились два сына. Один теперь строит железные дороги, другой восстанавливает старые разрушенные церкви как памятники архитектуры. У железнодорожного строителя и реставратора Буяновых тоже родились сыновья, но что они будут делать, даже и угадать невозможно. Жизнь идет кругами, но – такая жизнь.

И снова началось обсуждение программы.

– Песня про трактора стала яснее, – сказала начальница. – Но не лучше. А вот песня про Буяновых – это черт знает что. Извините! Я категорически против. И надеюсь, что у парторга на этот раз все-таки появится точка зрения.

– С точки зрения фактов песня правильная, – сказал Буянов. – Это про нашу династию Буяновых, я к ней тоже имею отношение. А может, мы точку зрения товарища писателя послушаем?

– Прекрасные песни, – сказал писатель. – И это самый верный путь: не соревноваться с профессионалами, а искать свое. И прекрасно, что песни не однозначны, что это песни-диспуты.

– Насколько я понимаю, – возразила начальница, – диспут – это когда в газете публикуют статью с неправильной точкой зрения, а рядом – с правильной… А здесь одна неправильная. Программу я не принимаю.

Начальница поднялась. Все молчали и смотрели на писателя.

– Когда в споре заходят в тупик, – сказал писатель, – необходим арбитр со стороны. Я предлагаю обратиться в областной Дом народного творчества. Пусть они пришлют компетентную комиссию.

Начальница внимательно оглядела писателя, чему-то улыбнулась и согласилась:

– Обращайтесь. Я посмотрю, что у вас из этого получится. – И направилась к выходу.

Тихомиров и писатель проводили модистку до ее дома.

– Заходите, – пригласила модистка. – С горя хоть чаю выпьем.

Чай у модистки был великолепный. Заваривала она его в прозрачном стеклянном чайнике. Модистка выставила на стол конфеты в хрустальной конфетнице, печенье, быстро сделала бутерброды.

– Расскажите, – попросил писатель, – кто вы и как появились в деревне. Вы ведь городская?

– Ниоткуда я не появилась, – рассмеялась модистка. – Я местная. И родилась в этом доме, и среднюю школу здесь закончила. Тихомиров разве вам не рассказывал?

– Они не спрашивали, – сказал Тихомиров и пояснил писателю: – А местной ее не считают уже. Как уехала – двадцать лет в деревне не была. В прошлом году вернулась.

– Как двадцать лет? – удивился писатель. – Ведь вам лет тридцать…

– Мне тридцать семь, – просто сказала модистка. – А вообще у меня романтическая история. Я в семнадцать лет сбежала из дому. Был выпускной вечер, и в школу забрел молодой лейтенант, летчик. Всю ночь мы с ним танцевали, а утром я с ним сбежала. Он на Дальнем Востоке служил. Хороший парень был, – вздохнула модистка. – Но не повезло мне. Разбился. Потом я за моряка с торгового флота вышла замуж. Бросил он меня. Моталась по городам, работы меняла. Потом ближе к дому перебралась, в областной центр. И там на совещании передовиков Пехова встретила. Это здесь обо мне плохо думают, а на швейной фабрике я ударницей была, медаль «За трудовое отличие» имею. Встретились, и закружилось все. Он мне еще в школе нравился. И я ему тоже. Он ко мне всю зиму ездил, летом не наездишься – работа в поле. А тут у меня мать умерла, дом в наследство оставила. Бросила я квартиру в городе и перебралась сюда. Не могу без него.

– И сразу промашку допустила, – сказал Тихомиров.

– Это в чем? – спросила модистка.

– Деревню против себя восстановила.

– Это чем же?

– Ты же понимаешь, о чем я говорю, – сказал Тихомиров.

– Не понимаю, – ответила модистка. – И понимать не хочу. Я люблю Пехова. И он меня любит, а свою жену не любит. А вся деревня взбесилась. Не любишь, но живи с нелюбимой женой.

– Но когда-то он ее любил, – возразил Тихомиров.

– Когда-то в лаптях ходили, – обрезала модистка.

– Тоже верно, – согласился Тихомиров. – Но надо было это все как-то поспокойнее, не торопясь.

– А мне некогда, – сказала модистка. – Мне торопиться надо. Я ребенка хочу родить и успеть поднять его на ноги. А мне уже тридцать семь.

– Я все понимаю, – сказал Тихомиров, – Но не раздражай деревню. Не ходи хотя бы голой по дому.

– Еще чего! – возмутилась модистка. – По собственному дому уже голой ходить нельзя! Чего уж тогда можно? И вообще, без одежды ходить полезно для тела, и босиком по траве тоже полезно, об этом в журнале «Здоровье» написано. Да разве в этом дело? Я вот сейчас занавески повесила. Ну и что? Все равно найдут к чему прицепиться… Пехова сломали, а меня не сломите. Все навалились на Пехова: и женсовет, и педсовет, и сельсовет, и партсовет.

– Партбюро, – поправил Тихомиров. – Пехов партийный и должен отвечать.

– А он отвечает, – возразила модистка. – На все призывы. В уборочную две смены надо – он первый. На субботник – он первый. Он всегда готов партии помочь. А чего же, когда ему плохо, партия не помогает?

Тихомиров тяжело вздохнул, и писатель вздохнул тоже.

– Вот вы писатель, учитель жизни, скажите, что мне делать?

Писатель задумался.

– Делать надо вот что, – наконец сказал он. – В этой ситуации кто-то должен быть лидером. Пехов, судя по всему, сейчас не в состоянии. Значит, вы. Берите его к себе. Вначале, конечно, все возмутятся, может быть, перестанут даже здороваться.

– И так не здороваются, – вставила модистка.

– Тем более, – сказал писатель. – А потом привыкнут.

– А чего ты скажешь? – спросила модистка Тихомирова.

– Силой в таких вопросах ничего не решишь, – не согласился Тихомиров.

Уже ночью Тихомиров и писатель возвращались от модистки.

– А почему ее модисткой называют? – спросил писатель Тихомирова.

– А в деревне всех, кто шьет, всегда модистками называли.

– Откровенный вопрос можно? – спросил писатель.

– А я всегда откровенный.

– Вы ведь тоже влюблены в модистку. Так?

– Не так, – не согласился Тихомиров.

– А почему же вы, ну…

– Понял, не объясняй дальше. Нельзя позволять, чтобы на одного человека все накинулись. Даже если он не прав, все равно нельзя. Человек должен верить, что к нему хоть кто-то на помощь придет. Я к ней из протеста хожу. Человек обязан протестовать, если к другому человеку плохо относятся.

Они подошли к дому Тихомирова, но дверь оказалась закрытой.

– Тоже протест? – спросил писатель. Тихомиров постучал в окно.

– Полина, – сказал он, – я-то ладно, а чего человек должен страдать?

– Ты отойди к колодцу, – ответила Полина. – Тогда я пущу писателя.

– Я тогда тоже не пойду, – сказал писатель. Полина, по-видимому, раздумывала, как быть дальше.

– Выбрось хоть одеяло, – попросил Тихомиров.

И тут они услышали голос Анны.

– Отойди, – потребовала она. Грохнула щеколда. – Заходите. Что вы за мужчины? – рассмеялась она. – В таком случае надо штурмом брать.

– В следующий раз, – пообещал Тихомиров, – возьмем.

…Писатель раздевался, когда раздался стук в дверь. Он поспешно натянул брюки.

– Я на пять минут, можно? – спросила Анна, входя. – Вы у модистки были?

– Да, – подтвердил писатель.

– А правда, она голой по дому ходит?

– Правда, – подтвердил писатель. – Она считает это полезным с точки зрения гигиены. Но сейчас она повесила занавески.

– Жаль, – сказала Анна. – Те мальчишки, которые видели ее в первозданном виде, запомнят это на всю жизнь. И когда они станут старыми, будут вспоминать, что жила в их деревне прекрасная естественная женщина, которая ничего не страшилась. Вы знаете, что она убежала с выпускного бала с летчиком?

– Знаю, – сказал писатель.

– Я ей завидую. Только одного понять не могу: что она нашла в этом Пехове? Жалкий, безвольный человек.

– Она его любит, – сказал писатель.

– Но ведь он сам никогда ни на что не решится.

– Мы эту проблему как раз сегодня и обсуждали. И пришли к выводу, что ей надо инициативу брать на себя.

– Ой, как интересно! И когда же она возьмет на себя эту инициативу?

– Наверное, завтра, – ответил писатель.

Звено Тихомирова работало в поле. Поблизости затарахтел мотоцикл, и молодой агроном на мощном «Урале» с коляской подрулил к тракторам.

– Михалыч! – крикнул он. – Буянов срочно вызывает тебя и писателя. Просили доставить.

– А после работы нельзя? – спросил Тихомиров.

– Говорят, срочное дело. Садитесь.

– Свой транспорт есть, – сказал Тихомиров. Он завел свой мотоцикл, а писатель сел на заднее сиденье.

…Буянов вышел из-за своего стола, пересел за стол заседаний и пригласил садиться Тихомирова и писателя.

– Разговор будет официальный, – предупредил он. – Поэтому я не поехал в поле, а вызвал вас сюда. Произошло чепе. На почте встретились Пехов и модистка, и Пехов пошел за модисткой. Но подоспела жена Пехова с дочерью, произошло столкновение. На место происшествия вызвали участкового инспектора Гаврилова. Участковый допросил модистку, и та заявила, что так действовать ей посоветовал товарищ писатель. Это правда?

– Правда, – признался писатель.

– Сообщаю дальше. Допрошенная участковым жена Пехова заявила, что она подожжет дом модистки, а ее саму обольет серной кислотой. И она это сделает, у нее характер аховый!

– С керосином не проблема, – сказал Тихомиров, – а где она серную кислоту достанет?

– Я вначале тоже так подумал – не достанет, а потом сообразил – в школе может взять. Ее сестра Зинка в школе техничкой работает. Взломают химкабинет и возьмут. Я уже на всякий случай директору школы позвонил, чтобы он принял срочно меры по охранению кислот и реактивов. В общем, дело становится серьезным. И я склонен принять точку зрения общественности. Семья действительно ячейка государства, и ее надо оберегать.

– А что толку? – возразил Тихомиров. – Ячейка есть, а счастья нет. И Пехов несчастный, и его жена несчастная, и модистка несчастная.

– Я, значит, еще должен о счастье модистки думать? – спросил Буянов.

– А почему ты не должен об этом думать? Она что, не советский человек?

– Все мы советские, – раздраженно сказал Буянов. – Но Пехов – член нашей партийной организации, а она…

– А народ и партия едины, – возразил Тихомиров.

Буянов пристально взглянул на Тихомирова, и тот выдержал взгляд.

– Тогда вот что! – твердо сказал Буянов. – Обязую тебя провести работу с Пеховым. Он должен остаться в семье. Понял?

– Не складывается семья, – вздохнул Тихомиров. – Надо правде в глаза смотреть.

– А вас я прошу, – Буянов обратился к писателю, – осторожно давать советы. Деревенские дела сложные, путаные. Сразу в них не разберешься. И поверьте мне – все будет хорошо. Угар у Пехова пройдет. Очень скоро пройдет.

Тихомиров и писатель вернулись с поля вечером. Полина нагрела воды, и они долго и тщательно отмывали пыль и въевшуюся в руки солярку.

– Все болит: плечи, руки, ноги, – пожаловался писатель.

– С непривычки, – утешил его Тихомиров. Потом они ужинали, молча и сосредоточенно. Подавала Анна.

– Теперь спать, – сказал писатель.

– У меня репетиция, – сказал Тихомиров и пошел одеваться. Вышел он в черном костюме, белой рубашке и при галстуке.

– Тогда и я пойду, – сказал писатель и тоже повязал галстук.

Учительницы, модистка и Ильин уже были в клубе. Модистка вела себя несколько странно – старалась все время стать боком. Писателя это заинтриговало, он тоже сдвинулся в сторону и увидел на лице модистки свежие царапины.

– Травмировали на любовном фронте, – объяснила модистка.

Тихомиров внимательно к ней присмотрелся и сказал:

– Лицо для певицы – ее рабочий инструмент. А рабочий инструмент всегда должен быть в исправности.

– Силы были неравные, – сказала модистка. – И мать, и дочь. И все по лицу старались.

– Что хочешь делай, а чтобы за неделю зажило, – предупредил Тихомиров.

И тут в клуб вбежал Лаптев и крикнул:

– Пехова из петли вынули!

Услышав это, модистка спрыгнула с эстрады и бросилась к выходу. За ней побежали Тихомиров, Ильин, писатель и учительницы.

…У дома Пехова уже собрались люди. Среди них был и Буянов, и врач в белом халате, и участковый инспектор Гаврилов в мундире, впопыхах надетом на майку. Врач зачем-то мерил Пехову давление. В стороне всхлипывала жена Пехова, ее успокаивала дочь, плотная девица лет восемнадцати.

Модистка оттолкнула врача и вдруг встала перед Пеховым на колени.

– А обо мне ты подумал? – спросила она.

– Не буду я жить, – сказал Пехов. – Потому что это не жизнь так жить. Все равно на себя руки наложу.

– Я тебе наложу! – возмутилась модистка. – А ну-ка, пойдем!

– Куда? – спросил Пехов.

– Ко мне. Хватит! Больше я тебя ни к кому не отпущу. – И модистка, взяв Пехова за руку, повела его к двери.

– Надо хоть какие вещички собрать… – засомневался Пехов.

– Ничего не надо, – ответила модистка. – Все наживем сами.

И они с Пеховым вышли при полном молчании всех присутствующих. Молчание затягивалось, и только в углу по инерции всхлипывала жена Пехова, наверное еще не очень понимая, что же все-таки произошло. Первой опомнилась дочь Пехова.

– Что же получается? – с вызовом спросила она. – В присутствии парткома и милиции какая-то проходимка из семьи увела мужа и отца, и никто ничего не делает!

– А что тут сделаешь? – осторожно сказал участковый Гаврилов.

– И это говорите вы – представитель власти! – взвилась дочь Пехова. – Арестовать их надо. В тюрьму. И его, и ее!

– Его-то за что? – жалобно спросила жена Пехова.

– За все! – сказала дочь. – Это не отец, это изверг!

И тут Венька Ильин, стоявший недалеко от нее, молча с размаху шлепнул ее по заду.

– Дядя Веня! – возмутилась дочь Пехова. – Как вы можете! Я уже взрослая. Я же в школе работаю пионервожатой.

– В школе ты вожатая, а здесь помолчи. Здесь более взрослые, и к тому же мужики. Михалыч, скажи ты, – обратился Ильин к Тихомирову.

– Вот что, – сказал Тихомиров. – Если человек на себя пытался руки наложить, значит, человека довели и ему дальше, как говорится, некуда. С этим надо кончать. – Он посмотрел на Буянова. – И если кто-нибудь на каком-нибудь собрании его снова попытается обсуждать, то мы… – Тут Тихомиров замолчал, еще не придумав, как надо будет поступить в этом случае.

– И что же мы? – спросил участковый Гаврилов.

– А подгоним бульдозер, – ответил за Тихомирова Венька Ильин, – подцепим за угол и все собрание погребем под обломками…

Писатель работал. Была глубокая ночь. И вдруг за стеной зазвучала музыка. Это были джазовые вариации. Писатель вышел во двор. В хлеву сонно похрюкивала свинья, в лунном свете поблескивала река, а из раскрытого окна комнаты Тихомирова звучали африканские ритмы. Вспыхнул огонек сигареты, и писатель увидел, что у окна стоит Тихомиров.

– Не спится? – спросил писатель.

– Тебе тоже?

– Работал, – пояснил писатель. – Теперь закончил.

– Музыка не мешает? – спросил Тихомиров.

– Наоборот. Что за ансамбль? – спросил писатель.

– «Биг-ван». Негры. Толковые ребята. С понятием. Слушай, может, перекусим? Мне, когда не спится, всегда есть хочется.

– Согласен.

Тихомиров нарезал сала, хлеба, достал из бочки огурцов.

– Не разбудим? – поинтересовался писатель.

– Полина за день так на ферме уработается, хоть трактор заводи, не проснется. А я, видно, старею – как перепсихую, так заснуть не могу… Нехорошо получилось. Переругались зачем-то. Всегда у нас так: вначале подеремся, потом разберемся.

– Модистка молодец. Это поступок, – сказал писатель.

– Поступок-то поступок, но деревня против них еще больше взбеленится.

– Надо их поддержать, – сказал писатель.

– Конечно надо, – согласился Тихомиров.

– Михалыч, – сказал писатель, – вы же талантливый музыкант. Почему вы не стали учиться музыке?

– Не получилось, – ответил Тихомиров. – Мать, три сестры меньше меня. Потому вначале прицепщик, потом на тракторе, потом, как у всех, армия. Я еще присягу не принял, получаю от Полины письмо – беременна. Я служу, а у нее сын родился. А меня считали способным к музыке. В ансамбль приглашали.

– Надо было идти.

– Может быть, и надо было, – согласился Тихомиров. – Но опять не получилось. Председатель говорит: механизаторов не хватает – помоги. Я и остался.

– Вот! – Писатель поднял палец. – Вот в этом все наше зло.

– В чем? – не понял Тихомиров.

– В доброте, – сказал писатель. – Нас очень легко уговорить. А уговаривают когда? Когда не могут организовать. И когда мы соглашаемся помочь, мы не делу помогаем, а плохому работнику, который не справляется со своими обязанностями.

– В жизни бывают моменты, когда надо помочь, – возразил Тихомиров.

– Что-то затянулись моменты, – рассердился писатель. – Тридцать лет назад не хватало трактористов, и сегодня тоже. Почему? Может быть, потому, что тридцать лет уговаривают, вместо того чтобы как следует один раз организовать. Да этого председателя, который вас уговорил, надо было судить. Тракториста можно было найти, а вот общество, возможно, потеряло гениального музыканта.

– Вот тут вся и заковыка, – возразил Тихомиров. – Может, это самое общество музыканта и не приобрело бы, а что тракториста потеряло бы – это точно.

– Но надо было хоть убедиться самому, попробовать.

– За меня сын мой попробовал. Музыкант он у меня. Институт Гнесиных в Москве окончил.

– Что же, – сказал писатель, – это не очень утешительно, но иногда мы хоть в детях реализуем свои несбывшиеся мечты.

– Или наоборот, портим им жизнь своими мечтами, – сказал Тихомиров.

– Поясните.

– Сын мой, Ленька, с детства на всех музыкальных инструментах играл. Я его обучил. Училище окончил, институт… А вот уже из третьего оркестра уходит…

– Ну и что? – сказал писатель. – У талантливого человека характер не всегда сахар.

– Если б талантливого, – вздохнул Тихомиров. – В прошлом году он сольный концерт себе пробил. Дал телеграмму. Поехал я послушать. Средненький он пианист…

– А может, вы ошибаетесь…

– Может быть, – согласился Тихомиров. – Хотя когда у молодых ребят экзамены по матчасти трактора принимаю, сразу, в общем, видно – дурак или соображает. В музыке, конечно, посложнее, но тоже видно.

– Ну и что вы ему сказали после концерта? – спросил писатель.

– Ничего не сказал, – ответил Тихомиров. – Я, может, и вправду ошибаюсь. Правда, и хвалить не стал. А пока он без работы сидит, в новый оркестр устраивается. Посылаем по сто пятьдесят в месяц. Пусть пробует, пусть ищет. Хотя в колхозе он уже главным инженером был бы. У нас главный такая тюха-матюха, Ленька хоть энергичный. Конечно, что-то я, наверное, в жизни проморгал, но что-то и в актив свой могу записать. Двух детей вырастил и дал им образование высшее, сестер на ноги поставил и замуж повыдавал, родителям помогал, дом построил, ордена за труд заработал. Я думаю, это не так уж мало для одного человека. Как считаешь?

Звено Тихомирова закончило работу в поле и собиралось по домам. И тут к бригаде обратился Пехов.

– Мужики! – сказал он. – У Алевтины завтра день рождения. Она и я приглашаем вас… – У Пехова вдруг сел голос. Он повернулся и пошел к мопеду.

– Какое решение будем принимать? – спросил Тихомиров.

Ильин сморщился как от зубной боли:

– Не надо ходить. Я только вчера выспался как следует, моя три ночи подряд мне доказывала, что Пехов подлец, а модистка проститутка. Если мы к ним пойдем, значит, мы их оправдываем и поддерживаем, так?

Все молчали.

– Можно мне сказать? – спросил писатель. Тихомиров кивнул. – Я считаю, нам надо идти. Если мы не придем, из деревни ведь никто не придет. Им сейчас трудно. Их надо поддержать. Если не мы, кто же их поддержит?

И снова было молчание.

– Ставлю на голосование, – сказал тогда Тихомиров. – Кто за то, чтобы пойти на день рождения к модистке, прошу поднять руки…

Первыми подняли руки сам Тихомиров и писатель, за ними, поколебавшись, Локтев и, наконец, Ильин. Но тут же Ильин спросил Тихомирова:

– А если бы все проголосовали против, ты бы тоже не пошел?

– Обязательно бы пошел, – сказал Тихомиров.

– А зачем тогда голосовали?

– Для соблюдения демократии, – твердо ответил Тихомиров.

День рождения модистки был в воскресенье. Все были приглашены к обеду. Звено Тихомирова, в темных парадных костюмах и при галстуках, монолитной группой шествовало по деревне. Каждый нес завернутый в газету подарок. Вместе с ними шел и писатель с букетом цветов.

День был жаркий, и у домов на лавочках и на завалинках сидели даже древние старики и старухи. В деревне было людно, и проход звена Тихомирова не остался незамеченным.

…Из открытых окон модистки доносилось не очень стройное пение, в мужские голоса вплетался единственный женский – голос модистки. На этот раз пели не песни Тихомирова, а привычную:

 
По Дону гуляет,
По Дону гуляет,
По Дону гуляет
Казак молодой.
 

Женщины на улицах прислушивались к доносящимся голосам, обсуждали довольно темпераментно, явно не одобряя эту мужскую солидарность. Но, естественно, весь их гнев был направлен против модистки.

…С дня рождения звено Тихомирова возвращалось менее монолитной группой. Первым шел Тихомиров, стараясь четко печатать шаг, за ним Локтев вел не очень твердо шагающих Ильина и писателя.

Одна из женщин, стоящих у магазина, выкрикнула в их адрес что-то оскорбительное. Ильин тут же попытался выяснить с ней отношения, но Тихомиров его остановил.

Вечером Тихомиров и писатель вернулись с поля. В доме сидел плотный молодой человек. Он встал, поздоровался.

– Что же ты нас не познакомишь? – повернулся он к Анне. – Ты ведь хоть и сельская, но интеллигенция.

– Бывший мой жених, Михаил, – представила Анна молодого человека. – Писатель Скоробогатов.

Писатель и Михаил пожали друг другу руки.

– Давайте ужинать, – сказала Полина. Ужинали молча.

– Где вы трудитесь? – спросил писатель Михаила, чтобы как-то разрядить молчание.

– Прораб я, – ответил Михаил. – В первом строительно-монтажном управлении.

– Первое – это потому, что лучшее?

– Первое потому, что второго у нас нет.

Когда закончили ужин, Полина бодро сказала:

– А теперь спать! Я вам, значит, стелю в твоей комнате, – обратилась она к Михаилу и Анне. – А вам пока на раскладушке в зале, – сказала она писателю.

– Чего это ты меня с ним спать уложить хочешь? – спросила Анна. – Я ведь за него замуж не выхожу.

– А я думала, выходишь, – ответила Полина. – Заявление в загс подано, свадьба назначена, и вся деревня об этом знает.

– Знает или не знает деревня, меня не волнует.

– Не кипятись, – успокоила Полина дочь. – Время есть, Михаил отпуск за свой счет взял, разберетесь.

– Уже разобрались. – Анна повернулась к Михаилу: – А тебе лучше уехать сейчас же.

– Автобусы уже не ходят, – ответил Михаил. – Да вы не беспокойтесь, я и в зале на раскладушке переночую…

Писатель работал у себя в комнате. К нему зашла Анна.

– Як вам за помощью. Вы можете сделать вид, что ухаживаете за мной, что влюблены в меня, а я, конечно, в вас? Иначе Мишка не отстанет, он упрямый и уверен, что упрямством можно добиться всего. Я вас умоляю, помогите мне. Я его не люблю. Я не хочу за него выходить замуж.

– Конечно, помогу, – заверил ее писатель. – Только как?

– Но ведь вы были когда-нибудь влюблены? – сказала Анна. – Сделайте вид, что за мной ухаживаете.

Писатель внимательно посмотрел на Анну, и она опустила глаза.

– Делать вида я не буду, – сказал писатель. – Я буду ухаживать всерьез. Только так… Решайте.

Анна помолчала и наконец сказала:

– Я согласна на серьезное.

И снова в семье Тихомирова был молчаливый ужин. За столом Анна сообщила:

– Мы с Виктором сейчас пойдем гулять.

– И я с вами, – сказал Михаил.

– Все еще не понимаешь, что ты лишний?

– Понимаю, – сказал Михаил. – Поэтому и пойду.

И они вышли все трое.

Анна взяла под руку писателя, а Михаил взял под руку ее. Анна попыталась вырваться, но Михаил держал крепко. Так они и шли некоторое время по деревне.

– Ну вот что! – решительно сказала Анна. – Мне эти игры надоели. Пошли домой!

И они пошли обратно.

У крыльца стоял тихомировский мотоцикл. Анна посмотрела на мотоцикл, что-то быстро сказала писателю, писатель кивнул ей.

– Опять отец не загнал мотоцикл! – сказала Анна.

Она подошла к мотоциклу, завела его и начала подруливать к сараю.

– Давай! – крикнула она вдруг писателю.

Тот не очень ловко, но все-таки взобрался на заднее сиденье, и Анна резко рванула с места. Писатель оглянулся: по двору метался Михаил, не зная, что предпринять.

Они понеслись через деревню, вылетели на шоссе…

…Писатель и Анна вышли из кинотеатра.

– Теперь куда? – спросила Анна.

– А куда еще здесь можно пойти?

– В дека на танцы.

– На танцы, так на танцы, – согласился писатель.

…В райцентре был устроен модный по нынешнему времени диско-клуб. Гремела диско-музыка, ошарашивали цвето– и светоэффекты. А на площадке самозабвенно танцевала молодежь. Никто ни на кого не обращал внимания. Все подчинялись ритму, и ритм объединял всех. Анна, заложив руки за голову, закружилась вокруг писателя, а он остановился и смотрел на эту прекрасную, раскованную, юную женщину.

В деревню они вернулись поздно вечером. Михаил курил на крыльце.

– Останься, поговорим, – предложил Михаил писателю.

– Пошли, – потребовала Анна.

– Я поговорю, – сказал писатель.

– Вот что, – сказал Михаил писателю, когда Анна ушла. – Завтра вы уедете в город. Совсем.

– Я уеду, когда посчитаю нужным, – ответил писатель.

И тут Михаил неожиданно сделал подсечку, и писатель полетел с крыльца.

– Вы что? – удивленно спросил он.

– А ничего. Судя по всему, словами я вас не переспорю. Поэтому я вас буду бить, всюду и везде, пока не уедете. Другого выхода я не вижу…

…Писатель ложился спать в своей комнате. Он поискал крючок на двери – дверь не запиралась. Тогда он подставил стул к двери, подумал и на него поставил другой. Получилась небольшая баррикада.

Ночью в темноте раздался грохот. Писатель вскочил, включил свет. В комнату пытался войти Михаил. Разбуженная шумом, вышла Анна в ночной рубашке.

– Что случилось? – подозрительно спросила она.

– Двери перепутал, – сказал Михаил.

– Смотри, – сказала Анна. – Если будешь путать, я сюда перейду спать.

– Ну зачем же? – сказал Михаил. – Второй раз я не ошибусь.

Все разошлись по своим местам, в доме наступила тишина, и писатель снова начал строить свою баррикаду.

Полина в кухне у двери прислушивалась к разговору Анны и Михаила.

– Ты этим ничего не добьешься, – говорила Анна.

– Добьюсь, – спокойно возражал Михаил. – Я год добивался, чтобы ты согласилась заявление в загс подать, а сейчас хоть три года потрачу, и ты вернешься.

– И три года тебе не помогут, – возразила Анна. – Не тот случай.

– Правильно, не тот, – согласился Михаил. – Ты же с писателем мне назло делаешь.

– Нет, – сказала Анна. – Он мне нравится.

– Что там может нравиться?

– А он пишет хорошо, – сказала Анна.

– А я работаю хорошо. Разве за это любят? – Полина тяжело вздохнула и пошла к плите.

Когда писатель вернулся, Полина была одна в доме.

– Добрый вечер, – сказал писатель.

– Кончились для нас добрые вечера, – сказала Полина. – И вообще, я хочу жильцов пустить, – добавила она.

– Куда? – спросил писатель.

– В вашу комнату. Деньги нужны. Так что вам придется съехать.

– Полина Александровна, – сказал писатель, – зачем же так? Мы же взрослые люди. Никому комнату вы сдавать не будете, просто вы хотите, чтобы я уехал.

– Хочу, – честно призналась Полина.

– Но ведь это ничего не изменит, – сказал писатель. – Анна не любит Михаила, а я люблю Анну.

– Когда же ты успел влюбиться? – удивилась Полина. – С первого взгляда, что ли?

– Может быть, и с первого.

– Нет, – сказала Полина. – Нет на это моего согласия. У нас на шее уже один творец сидит. Пятнадцать лет уже деньги высылаем. Тоже сочинительством занимается, только музыку сочиняет. Так что уезжай! А я держу сторону Михаила и с тобой прекращаю всякие отношения. Извиняюсь, конечно, но другого выхода не вижу. И с этой минуты разговаривать с тобой прекращаю.

– А где Анна? – спросил писатель.

Но Полина ему уже ничего не ответила.

– Значит, разрыв дипломатических отношений? – уточнил писатель.

Полина и на этот раз промолчала.

Писатель послонялся по своей комнате, подумал и пошел по деревне.

Деревня занималась своими делами. Во дворах пилили подсохшие дрова, готовились к зиме, работали на огородах. На колхозной лесопилке пилили тес. Писателя, как всегда, проводили взглядами, но на этот раз доброжелательности во взглядах не было, и он это отметил.