Текст книги "Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Том 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/l-n-tolstoy-v-vospominaniyah-sovremennikov-tom-1-176718.jpg)
Автор книги: Сборник
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Юлий Штётцер
‹Урок в веймарской школе› ‹В записи В. Бодэ›
…В четверг после пасхи школа снова начала работать, но занятия возобновились в пятницу. В этот день в час дня я был во втором классе и хотел начинать урок, как вдруг ученик семинарии, просунув голову в двери, сказал:
– Этот господин хочет присутствовать на вашем уроке.
За ним вошел какой-то господин, не называя себя, и я принял его за немца, потому что он говорил по-немецки так же хорошо, как мы.
– Какие уроки у вас сегодня после обеда? – спросил он.
– Сначала история, потом немецкий язык, – отвечал я.
– Очень рад. Я посетил школы южной Германии, Франции и Англии[235]235
Во второй половине 1860 и в начале 1861 г. Толстой знакомился с постановкой школьного образования в Киссингене, Франкфурте-на-Майне, Женеве, Марселе, Париже, Лондоне, Брюсселе.
[Закрыть] и хотел бы также познакомиться и с северогерманскими… Сколько классов в вашей школе?
– Семь. Это второй. Но я еще не знаю моих учеников по фамилиям, так как мы только что начинаем. И потому я не могу демонстрировать их успехи.
Я сам выработал себе план преподавания истории и изложил его перед незнакомым мне школьным учителем. Я его принимал за учителя.
Он вынул из кармана записную книжку и стал в ней с увлечением записывать. Вдруг он сказал:
– В этом столь обдуманном плане я вижу один пробел – отсутствие отечествоведения.
– Нет, оно не забыто, родиноведению посвящен предшествующий класс.
Мне нужно было начинать урок, и я стал рассказывать о четырех эпохах культуры человечества. Незнакомец все время записывал. Когда урок кончился, он спросил:
– А теперь что будет?
– Немецкий. Я хотел, собственно говоря, начать чтение. Но если вы желаете что-нибудь другое, то можно переменить.
– Мне это очень приятно. Видите ли, я много думал о том, как сделать более свободным течение мысли (flüssig).
Этого выражения иностранца я никогда не забуду. Я тотчас постарался удовлетворить его желание и задал им небольшое сочинение. Я назвал какой-то предмет, и дети должны были написать об этом сочинение в своих тетрадях. Это очень заинтересовало незнакомца, он стал ходить между парт, брать по очереди тетради учеников и смотреть, что пишут дети.
Я оставался на кафедре, чтобы не развлекать детей. Когда работа подходила к концу, незнакомец сказал:
– Теперь могу я взять эти работы с собой? Они меня очень интересуют.
«Но это уже слишком» – подумал я, но ответил ему вежливо, что это нельзя сделать. Дети только что купили себе тетради, каждая стоит тридцать копеек.
– Веймар – бедный город, и родители будут недовольны, если им придется покупать новые тетради.
– Этому можно помочь, – сказал он и вышел из класса. Мне было не по себе, и я послал ученика за моим другом, директором Монгауптом, чтобы он пришел в класс, так как у нас происходит что-то странное. Монгаупт пришел.
– Ты мне славную штуку устроил, – сказал я ему, – прислал мне какого-то чудака, и он хочет забрать у учеников их тетради.
– Я тебе никого не посылал, – сказал Монгаупт.
– Но ведь ты же директор семинарии, а его привел семинарист.
Тогда вспомнил Монгаупт, что в его отсутствие приходил к нему какой-то важный чиновник, который сказал его жене, что сопровождавшему его господину нужно оказать всяческое содействие.
Незнакомец вернулся, держа в руках большую пачку писчей бумаги, которую он купил в соседней лавке. Теперь мы должны были узнать, кто он, так как я представлял его директору:
– Директор Монгаупт.
– Граф Толстой, из России.
Итак, это был граф, а не учитель. И был русский, так прекрасно говоривший по-немецки.
Мы велели детям переписать написанное ими на листы принесенной бумаги, и Толстой, собрав все листы, отдал их дожидавшемуся его на дворе слуге[236]236
Эта ученические работы сохранились в архиве Толстого (Рукописный отдел Государственного музея Л. Н. Толстого (Москва).). Все девятнадцать работ написаны на одну тему, вероятно, заданную Толстым: «Lieber Freund!» («Дорогой друг!»), – и содержат рассказ о характере занятий, распорядке дня веймарской школы.
[Закрыть].
От меня он пошел к директору реального училища Трёбсту, с которым был знаком, так как Трёбст был в России[237]237
Беседы с Трёбстом о воспитании и обучении отмечены Толстым в дневнике (см. Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 48. C. 32–33).
[Закрыть]. Реальное училище находилось тогда в одном доме с городской школой, одним этажом выше.
Н. П. Петерсон
Из записок бывшего учителя
Впервые я увидал Льва Николаевича в начале 1862 года, в Москве, на Лубянке, в гостинице, кажется, «Лабади», куда я пришел к нему со своими товарищами, как один из согласившихся на его приглашение ехать учительствовать в одной из сельских школ, которые Лев Николаевич предполагал тогда открыть, будучи мировым посредником[238]238
В должности мирового посредника 4-го участка Крапивенского уезда Толстой был утвержден Сенатом 23 июня 1861 г. (Русское слово. 1911. № 256. 6 ноября).
[Закрыть].
Несколько школ в ближайших к Ясной Поляне селениях были открыты Толстым раньше[239]239
Осенью 1861 г. были открыты школы в селах Головенек, Кривцово, Житово, Подосинки, затем в Богучарово, Головли, Кочаны, Плеханово и других местах Тульской губ.
[Закрыть]. Была школа и в Ясной Поляне, на барской усадьбе, в одном из находившихся в ней домов.
В этой школе учительствовал и сам Лев Николаевич. Учителями в открываемые школы Лев Николаевич приглашал студентов, среди которых были в то время волнения, начавшиеся из-за вводившихся матрикул и переходившие на политическую почву. Лев Николаевич указывал на бесплодность этих волнений и приглашал к плодотворной работе над просвещением народа, который казался тогда Льву Николаевичу источником истины, блага и красоты, но источником закрытым, за отсутствием органов, способных проявить внутреннее содержание. Внося в среду народа грамотность, мы должны были способствовать, помогать народу выразить его внутреннюю сущность, сказать свое слово, и мы должны были прислушиваться к этому слову, а не вносить в народ что-либо свое. Цивилизация (слово «культура» тогда еще не употреблялось) казалась Льву Николаевичу извращением здоровой жизни людей. И я не раз между прочим слышал от него:
– Жениться на барышне – значит навязать на себя весь яд цивилизации.
И хотя мы все и были продуктом цивилизации, но не заражать народ своим «ядом» приглашал нас Лев Николаевич, а самим оздоровиться от соприкосновения с здоровою жизнью народа.
Я, как и все откликнувшиеся на приглашение Льва Николаевича, с радостью пошел за ним… Для меня было величайшей радостью приезжать по субботам и перед праздниками в Ясную Поляну из Плеханова (деревня, где я учительствовал, верстах в семнадцати от Ясной) и проводить целый день вместе с остальными сотоварищами, которых было человек десять, в беседах со Львом Николаевичем и слушать его рассказы. Некоторые я потом встретил в его «Казаках» и «Войне и мире».
Для меня было еще большим наслаждением слушать его дивную игру на рояле. Особенно запечатлелся в моей памяти «Лесной царь» Шуберта, сопровождаемый словами баллады Жуковского.
В Ясной Поляне нам было необыкновенно приятно. Все относились к нам с редкой добротою, не исключая и тетушки Льва Николаевича, Татьяны Александровны Ергольской, хотя мы, вероятно, и не могли не шокировать ее своими манерами и своими несовершенными (за неимением средств) костюмами. Впрочем, и сам Лев Николаевич не блистал тогда костюмами. Мне помнится, что у него был только один сюртук, в котором он ездил на съезды мировых посредников, но и тот с короткими рукавами и с талией не на своем месте; а ваточное пальто Льва Николаевича было даже с прорванной подкладкой, и из-под нее лезла вата…
После съездов мировых посредников Лев Николаевич всегда бывал недоволен и очень нелестно отзывался о своих сотоварищах по съезду, из которых я ни одного не видал в Ясной Поляне.
Впрочем, Лев Николаевич недолго оставался мировым посредником. В апреле или мае 1862 года он подал в отставку[240]240
Толстой не мог быть удовлетворен своей земской деятельностью из-за яростного сопротивления его начинаниям помещиков Крапивенского уезда. Крапивенский уездный предводитель дворянства Д. Щелин представил в декабре 1861 г. заявление об «односторонних несправедливых и произвольных действиях гр. Толстого» Гусев Н. Н. Лев Николаевич Толстой. Материалы к биографии с 1855 по 1869 год. С. 460). В апреле 1862 г. Толстой «по болезни» отказался от исправления должности мирового посредника.
[Закрыть].
Недолго, однако, мы учительствовали. С началом весенних работ наши школы опустели. И некоторые из нас, в том число и я, должны были поселиться в Ясной Поляне в ожидании, когда, по окончании полевых работ, снова соберутся ученики в наши школы.
Жить в Ясной Поляне было хорошо. Но сам Лев Николаевич что-то заскучал. Он взял с собою двоих учеников Яснополянской школы и уехал с ними в мае месяце в самарские степи[241]241
Толстой уехал на кумыс с учениками Василием Морозовым и Егором Черновым (см. Воспоминания о Л. Н. Толстом яснополянских крестьян. Тула, 1960. С. 45–66).
[Закрыть], откуда возвратился только месяца через два. Без него приезжали жандармы и производили обыски, но, конечно, безрезультатно. Лев Николаевич был чужд политике и нас всех отучил от нее.
Жандармы были направлены на Ясную Поляну, вероятно, по неудовольствию, которое Лев Николаевич возбудил против себя как мировой посредник[242]242
Поводом для обыска был донос сыщика М. И. Шипова (Зимина), обвинявшего Толстого в том, что он держит при себе «студентов разных университетов и без всяких видов», которые якобы оборудуют подпольную литографию.
[Закрыть].
После возвращения Льва Николаевича из самарских степей приезжал, я помню, в Ясную Поляну Е. Л. Марков, бывший тогда учителем тульской гимназии, впоследствии известный публицист и литератор. Е. Марков приезжал в Ясную Поляну вскоре после того, как вышла книжка «Русского вестника» с его статьею об Яснополянской школе и о журнале «Ясная Поляна». В этой книжке Марков весьма критически отнесся к педагогическим идеям Льва Николаевича и этим всех нас возбудил против себя. Тем не менее Лев Николаевич принял его весьма любезно; и когда мы слишком яростно нападали на Маркова, в особенности после его отъезда, Лев Николаевич, не соглашаясь с Марковым, заявил, однако, что Марков очень умен и статья его – очень умная статья. Тем и были сдержаны наши нападки[243]243
Речь идет о статье Е. Л. Маркова «Теория и практика Яснополянской школы» (Русский вестник. 1862. № 5). Толстой ответил ему статьей «Прогресс и определение образования», опубликованной в декабрьском номере «Ясной Поляны». Ранее, в июне, были напечатаны полемические «Заметки по поводу статьи г. Маркова» одного из студентов, учительствовавших у Толстого (о Маркове см. также в коммент. к воспоминаниям Поливановых «В «большую перемену»…»).
[Закрыть].
В августе (1862 г.) Лев Николаевич поехал в Москву по делам редакции журнала «Ясная Поляна», которой заведовал один студент[244]244
Студент Московского университета В. М. Попов читал корректуры статей для «Ясной Поляны».
[Закрыть]. Окна квартиры этого студента были вровне с тротуаром. И мне помнятся рассказы, что Лев Николаевич входил к этому студенту для сокращения через окно. Говорили также, что Лев Николаевич, приехав в Москву, остановился на этот раз не в гостинице, а на студенческой квартире. Но скоро мы услыхали, что он переехал в одну из лучших тогдашних гостиниц в Москве – к Шевалдышеву, а затем и в самую лучшую – к «Шевалье» в Газетном переулке. Не могу, однако, утверждать, что все это именно так происходило, но все это так сохранилось у меня в памяти[245]245
Толстой выезжал в Москву вместе с М. Н. Толстой, Л. А. Берс и ее дочерьми, останавливался у Берсов (см. воспоминания С. А. Толстой «Женитьба Л. Н. Толстого» в наст. томе).
[Закрыть].
Потом мы узнали, что Лев Николаевич решил жениться. А в сентябре 1862 года он приехал в Ясную Поляну уже со своею супругою Софьей Андреевной…
Ко времени приезда Льва Николаевича в Ясную Поляну с молодою женою все учителя разъехались по своим школам. Я был младший из всех. Мне было семнадцать лет, и моя деятельность в Плехановской школе была не особенно удачна[246]246
В статье «П‹леха›новская школа» («Ясная Поляна», 1862, октябрь) Н. Петерсон объяснял свои неудачи на учительском поприще незнанием крестьянской жизни, «отчужденностью» от учеников и тем, что «любви к занятиям» у него не было. «Мне захотелось поправить дело, – писал он в заключение статьи. – Я вздумал было опять поселиться в Плеханове и открыть школу, но мужики положительно отказали мне».
[Закрыть], а потому с осени я должен был заниматься в Яснополянской школе, где преподавал и сам Лев Николаевич. Но по приезде его с женою занятия в школе что-то не начинались. Я спрашивал Льва Николаевича:
– Когда же мы будем заниматься?
Он каждый раз отвечал:
– Будем, будем!
В конце концов брат Льва Николаевича, Сергей Николаевич, предложил мне давать уроки его сыну, который жил с матерью в Туле. И я переехал в Тулу…
Так кончилось мое пребывание в Ясной Поляне. Вскоре закрылись и все школы, открытые Львом Николаевичем…
Помню, что, живя летом в Ясной Поляне, мне приходилось ездить в Тулу, отстоящую верстах в тринадцати – четырнадцати от Ясной Поляны, приходилось ездить иногда верхом на небольшой белой лошадке Льва Николаевича, которая была приведена им с Кавказа, где он ускакал на ней, как говорили, от черкесов, гнавшихся за ним и не догнавших его благодаря быстроте его коня[247]247
См. воспоминания В. А. Полторацкого в наст. томе.
[Закрыть].
В одну из поездок в Тулу я был там в книжной лавке, кажется Пантелеева, который обратился ко мне с просьбой спросить Льва Николаевича, не продаст ли он ему издание «Князя Серебряного». Я объяснил Пантелееву, что это произведение другого графа Толстого, не Льва Николаевича. Но по приезде в Ясную Поляну рассказал об этом Льву Николаевичу. Помню его слова:
«Скажите ему (то есть Пантелееву), что я такой дряни не пишу»[248]248
О негативном отношении Толстого в те же годы к некоторым произведениям А. К. Толстого свидетельствуют и другие мемуаристы. В. К. Истомин вспоминал, как Л. Толстой разошелся с ним в оценке трагедии «Смерть Иоанна Грозного» и «решительно заявил, что названная трагедия совершенно бесталантлива», говорил, что «нельзя изображать Иоанна исключительно злодеем, ибо в таком представлении он всегда окажется безжизненным; надо взять какую-нибудь добрую минуту в его жизни, бывающую в жизни каждого человека, и на этом фоне развить ужасные крайности его личности» (Истомин В. К. На закате // Яснополянский сборник. 1965. C. 145).
[Закрыть].
В начале 1863 года я покинул Тулу. Но и после мне приходилось встречаться со Львом Николаевичем. И, между прочим, в Москве в 1868 и 1869 годах, в Чертковской библиотеке[249]249
Библиотека, создателем которой был А. Д. Чертков, историк, археолог, родственник В. Г. Черткова, одного из сподвижников Толстого.
[Закрыть], где я был помощником библиотекаря П. И. Бартенева (издатель «Русского архива»). Бартеневу Лев Николаевич поручил тогда и издание «Войны и мира», после того как начало этой поэмы под заглавием «1805 год» было напечатано в «Русском вестнике». Мне приходилось держать и корректуру первого тома «Войны и мира». Во время печатания этого произведения Лев Николаевич и заходил в Чертковскую библиотеку. Однажды он попросил меня разыскать все, что писалось о Верещагине, который в двенадцатом году был отдан Растопчиным народу на растерзание, как изменник. Помню, я собрал множество рассказов об этом событии, газетных и других, так что пришлось поставить особый стол для всей этой литературы. Лев Николаевич что-то долго не приходил, а когда пришел и я указал ему на литературу о Верещагине, то он сказал, что читать ее не будет, потому что в сумасшедшем доме встретил какого-то старика – очевидца этого события, и тот ему рассказал, как это происходило.
Затем я встретился со Львом Николаевичем в 1878 году летом на железной дороге, когда он со всем своим семейством ехал из самарского имения в Ясную Поляну. Я проехал тут со Львом Николаевичем от станции Пачелмы Сызрано-Моршанской дороги до Ряжска. И в этот раз Лев Николаевич рассказывал мне о своем душевном состоянии, которое чуть было не привело его к самоубийству и разрешилось возвращением к вере, которую исповедует наш народ. В это время Лев Николаевич исполнял все церковные обряды, говел, соблюдал посты, причащался.
В последний раз я виделся со Львом Николаевичем в марте 1899 года и провел в беседе с ним два вечера у него в доме, в Москве, в Хамовническом переулке.
Этим и ограничились мои личные сношения со Львом Николаевичем.
А. А. Эрленвейн
Отрывки из воспоминаний о Ясной Поляне
1861–1863
(Посвящается «друзьям минувших дней»)
I
Полная луна с высоты своего чертога озаряет мягким лучистым светом всю окрестность. Деревня, барский двор, сад, березовая аллея, пчельник, ближние и дальние рощи, окутанные таинственным полумраком, погружены в глубокий сон. Сквозь чащу дерев мелькает освещенный пруд. Дальше, по другую сторону пруда, на полуоткосе раскинулась деревня. Тишь и гладь кругом. Из окружающей полутьмы дерев в ослепительной белизне вырезывается Яснополянская усадьба. Там еще не спят, видны силуэты движущихся фигур.
Из открытых окон балкона в ночной тишине разносятся звуки рояля. Играют шубертовскую балладу – «Erlkönig» «Лесной царь». Ту-ту-ту-ту-ту-ту, гремит рояль, чей-то голос речитативом выводит: «Кто скачет, кто мчится под хладною мглой, – ту-ту-ту, ту-ту-ту, издают клавиши, – ездок запоздалый, с ним сын молодой», – вторит тот же голос. Торжественное[250]250
Здесь и ниже – отдельные пропуски в машинописной копии мемуара. В дальнейшем – не оговариваются.
[Закрыть]… постепенно переходит в более нежный тон. Около рояля слушатели разместились группой. Исполняет музыку вдохновенного Шуберта с пересказом слов поэтической легенды Гете – Лев Николаевич.
Звуковые волны то переходят в минорный тон, то снова растут, повышаются, и в том месте, где испуганное дитя обращается с мольбой к отцу: «Родимый, лесной царь со мной говорит, он золото, перлы и радость сулит», в которой слышны слезы, моление и страх, а отец, успокаивая его, говорит: «О нет, ослышался ты», музыка переходит в… и в изображении трагического финала, «когда ездок погоняет, ездок доскакал, в руках его мертвый младенец лежал», – исполнитель, сам охваченный жуткостью изображаемой минуты, всей силою мускулистых рук, бьет по клавишам, и музыка оканчивается раздирающим аккордом, и последние слова баллады: «мертвый младенец лежал» – стоном проносятся в ночной тишине.
И природа, до того момента молчаливая, мгновенно пробуждается, набежавший порыв ветра всколыхнул вершины столетних дерев, листья затрепетали, зашумели; из аллеи ветер, перебросившись через сад в рощу, стал ослабевать и затих. И снова все погрузилось в прежний сон.
Слушатели под впечатлением музыки молчали. И, как бы желая смягчить чувства, навеянные его игрою, Лев Николаевич взял другой аккорд и заиграл одну из любимых мендельсоновских мелодий.
Дети, под впечатлением пережитого чувства, полагая, что они опять услышат страшного «Лешего», заговорили:
– Не надо «Лешего» даром, Лев Николаевич, сыграй «Ключ по камушкам течет»[251]251
«Ключ» – романс XVIII в., любимый Толстым. См. также воспоминания В. С. Морозова в наст. томе.
Романс «Ключ» поет молодежь Ростовых в романе «Война и мир» (Т. 1. Ч. I. Гл. XVII).
[Закрыть].
– А почто леший чужого младенца заморил? – заметил Семка[252]252
Имеется в виду сюжет баллады Гете «Лесной царь».
[Закрыть].
– Нешто у него своих ребят не было? – вопросительно заключил Кирюша[253]253
Кирилл Евдокимович Иванов (Воробьев) – один из учеников Яснополянской школы.
[Закрыть].
– Лев Николаевич, сыграй «Божественную», – просил Федя[254]254
Федя Морозов.
[Закрыть].
– И то, и то, ребята, давай Херувимскую сыграем[255]255
«Херувимская» – музыкальное произведение композитора Д. С. Бортнянского, которое, так же как и «Ключ», любили петь в Ясной Поляне.
[Закрыть].
– Херувимскую, Херувимскую, – хором подхватили дети.
Импровизированный музыкальный вечер окончился. Студенты-учителя и яснополянская детвора, полные «звуков сладких и молитв», расходятся. Детвора за поздним временем устраивается в кабинете Льва Николаевича и через мгновение в живописных позах, раскинувшись на ковре и под письменным столом, засыпает крепким сном. Часть студентов устраивается в нижней комнате, другая направляется в школьное здание. Лев Николаевич идет провожать своих гостей. Ночь была дивная, воздух дышал весенним ароматом. Энтузиаст Томашевский[256]256
А. К. Томашевский (1842–1907) – студент Московского университета, исключенный осенью 1861 г. за участие в студенческих волнениях. В 1861–1863 гг. учительствовал в Колпинской школе. Позднее был управляющим в Ясной Поляне.
[Закрыть], под наплывом чувств, его охвативших, поет, и слова той песни гулко разносятся по окрестности, и по мере его удаления звуки замирают.
Поздно вернулся Лев Николаевич домой. Всюду тишина. Казалось, все уснули, но свет долго горел в его рабочем кабинете. Лев Николаевич, вероятно, заканчивает свою повесть «Казаки». Наконец и там огонь погас.
II
Кроме чтения школьных дневников и бесед о движении грамотности в народе, на встречах наших одной из излюбленных тем разговора служил вопрос о наилучшем устройстве человеческой жизни, причем Лев Николаевич всецело отдавал предпочтение сельской жизни перед городской. По его мнению, горожанин, воин, купец, чиновник, оторванные от своего первообраза – селянина, уже носят в себе, как продукты городской среды, все болезни и пороки, свойственные большим городам, постепенно вырождаясь в непроизводительный класс людей. В силу обстоятельств разобщенный с природой, оторванный от родных полей, городской обыватель становится чуждым деревенской жизни, перестает понимать ее нужды и редко умеет ценить ее прелести. Не в корпении над составлением и перепиской канцелярских бумаг, не в сидении за своим письменным столом, как пригвожденный к своей тачке каторжанин, задача человека. В стремлении жить в общении с природой, в труде, в неустанной борьбе с ней и в твердом желании подчинить ее себе, сделав ее послушным орудием велений своих, путем накопленного им знания, опыта, энергии, вот в чем видит он главную задачу человека, его цель и назначение в жизни. Вне этих условий, оторванный от земли, человек сам по себе не имеет своего… и лишен всякого права именоваться… А для того, чтобы иметь в этой борьбе с природой все шансы победы, следует прежде всего озаботиться созданием здорового поколения, здорового человека. Главным же условием этого успеха является устройство нормальной семейной жизни, и при этом он горячо отстаивал значение физиологического подбора, рекомендуя брать жен из здоровой крестьянской среды.
– Взгляните на наших городских барышень, – говорил он, – этих жалких, хилых, анемичных созданий, – стянутые с утра до ночи в узкие корсеты, как бабочки, порхающие в своих уродливых, дорогостоящих костюмах, на балах, вечерах, собраниях, обратившие ради собственных удовольствий ночь в день, а временем сна, отдыха избравшие день. – Это ли жизнь?… Посмотрите на их условное, уродливое воспитание, на их привычки, извращенный вкус, на их оторванность и отчужденность от природы, вслушайтесь в их разговоры, слова; для них пребывание в деревне было бы истинным наказанием, равносильным заточению или ссылке. Сравните теперь этих городских барышень, боящихся всего: и денного света, и солнца, и дуновения ветерка, и рева коровы, и жужжащего насекомого, сравните с нашими краснощекими, жизнерадостными Аленами, Матренами, Прасковьями, Евгениями, – чем же эти хуже первых? На мой взгляд, спора быть не может, все говорит в пользу последних: привычка к труду, крепкое телосложение, цвет лица, груди, бедра, упругие голени, – выбрав любую из них себе в жены, вы можете смело рассчитывать на безболезненные роды, на здоровое потомство и будете уверены, что навсегда вы гарантировали себя от медицинского шарлатанства, от этих докторов, лекарств, рецептов, аптек.
– Как находите, господа, мою мысль, прав я или я ошибаюсь? – обратился он к нам. И, не выждав ответа на предложенный вопрос, продолжал:
– Я думаю, как было бы хорошо устроить здесь на краю – на юру свою колонию однодворцев и зажить вовсю своею новой, особой жизнью, будем пахать, сеять, собирать в житницы… Александр Павлович, что вы скажете? – обратился Лев Николаевич к Сердобольскому[257]257
А. П. Сердобольский (ум. в 1890 г.) – студент Московского университета; преподавал в Головеньковской школе.
[Закрыть].
– Идея ваша мне очень нравится, не знаю как вы, как другие, а я не прочь вступить в члены проектируемой вами колонии, – ответил Сердобольский.
– Анатолий Константинович[258]258
А. К. Томашевский.
[Закрыть], а вы как думаете? Ведь тогда на лоне природы пропеть с Евгеньей свет Харитоновной дуэт «С тобой вдвоем сколь счастлив я…» совсем иной смысл получится, не так ли?
– Ну что ж, Лев Николаевич, я всею душою следую за вами. Мне терять нечего. Я давно сжег за собою корабли, покончив расчеты с университетом, с цивилизацией… О возврате мне и думать нечего. Лично я полагаю, что всякая деревенская девка или баба – вроде Алены свет Ивановны или Евгении Харитоновны не в пример привлекательнее наших тепличных восковых фигурок, в которых еле тлеется жизнь, – ответил Анатолий Константинович.
А Сергей Леонтьевич[259]259
С. Л. Гудим, студент Казанского университета, был преподавателем в Богучаровской школе.
[Закрыть] только недоверчиво качает головой.
– Вижу, вижу, что вы не одобряете нашей идеи, – заметил Лев Николаевич.
– Нет, Лев Николаевич, вашей идее я сочувствую, она мне нравится, но только в перспективе, на практике же, мне кажется, она трудно осуществима. Подумайте, возможно ли сочетать две крайности, два несочетаемые начала, два противоположных мировоззрения, ничего общего между собою не имеющих и взаимно друг друга парализующих. Это во-первых, а во-вторых, природа и жизнь человеческая скачков не любят. Вам предстоит не книжки читать, не узоры плести и не в идиллию играть, – нет, ваша новая жизнь на первых же порах предъявит к вам самые реальные, самые насущные требования. Крестьянская жизнь, крестьянский труд – не забава. Чтобы научиться сеять, жать, молотить, пахать, боронить, нужно пройти жестокую школу труда, на изучение которой придется потратить не один десяток лет. Ведь вопрос не в том, нравится мне или не нравится ваша идея общежития, а в том, способны ли мы осуществить ее в нашей колонии, с нашими познаниями и силами. Дело – одно, а иллюзия – другое. Нет, Лев Николаевич, как ни заманчива ваша мысль, как ни очаровательны ваши деревенские красавицы, но членом вашей колонии, при всем моем сочувствии к ней, я отказываюсь быть.
– Не огорчайте нас, Сергей Леонтьевич, вашим обычным скептицизмом, – заметил ему Анатолий Константинович, – мы не неволим вас вступать в нашу колонию с непременным условием связывать себя узами Гименея. Оставайтесь девственником до конца жизни. Это ваш удел, скептик вы этакой! Только имейте в виду, что при распределении занятий в нашей будущей «утопии» мы нашли бы вам подходящее занятие, – выбрали бы вас общественным пасечником, и ходили бы вы за нашими пчелами, изучали бы их жизнь и нравы, приносили бы нам соты, а мы поочередно вас кормили бы, обували бы и жалованье платили, с условием «не уезжай, голубчик мой, не покидай страны родной!»…
– Пожалуй, на таких условиях я согласен и спорить с вами не буду, готов принять ваше предложение, потому что оно практически осуществимо и по роду моих занятий оно мне близко, – решил Сергей Леонтьевич.
– Ну и прекрасно, вы среди пчел, а мы с Львом Николаевичем «на краю – на юру», при сельце Ясенки, устраиваем свой однодворческий поселок и будем наслаждаться прелестями здоровой, деревенской жизни, – ответил ему Анатолий Константинович.
Не раз возвращались мы к излюбленной теме об устройстве жизни на новых началах, была даже предпринята экскурсия для осмотра пустопорожней земли, принадлежащей Льву Николаевичу, годной под поселение, но как самый осмотр, так и все дальнейшие разговоры ни к каким результатам не привели, дальше воздушных замков и прекрасных мечтаний не шли.
III
Редакция и контора по изданию журнала «Ясная Поляна»[260]260
Полное название журнала: «Ясная Поляна. Школа. Журнал педагогический, издаваемый гр. Л. Н. Толстым». Первый номер вышел в январе 1862 г., последний (№ 12) – в марте 1863 г.
[Закрыть]помещались в Москве. В. М. Попов, негласный редактор и секретарь редакции, слал из Москвы одно требование за другим об уплате типографских расходов по предъявленным счетам Катковской типографии. Студенты-учителя, приезжая на съезды в Ясную Поляну, просили для надобности школ и для своих личных нужд отпустить им «аванса». Сотрудники за напечатание статей своих в журнале и в детских книжках требовали гонорара. Графский староста ежедневно докладывал о работах, сделанных в огороде, в саду, в поле, в риге при молотьбе зерна. По субботам контора выплачивала поденным недельный заработок. Экономия и графский двор имели свои особые требования. В конторской кассе нередко ощущался недостаток денег. Управляющий имением немец Ауэрбах, рекомендованный как ученый агроном, однажды встретился с нами на одной из прогулок и, когда кто-то осведомился о какой-то покупке, отрицательно качнул головой и на вопрос Льва Николаевича – «почему», постукивая двумя медяками, иронически, ломаным русским языком, заметил: «Вот все наше казначейство, все наше казначейство». Эта рискованная фраза не прошла ему даром. Всех занимал один и тот же неотложный вопрос – деньги и деньги. Но где их взять, вот задача?
Издание автора «Детство и Отрочество» было запродано Давыдову (кажется) за 1000 рублей[261]261
А. И. Давыдов – книгопродавец и издатель. Ему поручил Толстой издание своих «Военных рассказов» отдельной книгой («Военные рассказы» графа Л. Н. Толстого. СПб., 1856). В книжной лавке Давыдова продавались книги Толстого «Детство и Отрочество» и «Военные рассказы» (см. об этом – Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 47. C. 319; Т. 60. С. 291).
[Закрыть]. «Поликушка» и «Казаки» пошли на уплату Каткову типографских расходов и личного долга автора. Кредитных учреждений в смысле земских земельных банков тогда не существовало. Больше оперировали частные лица. В Туле проживал некий Копылов, который в своей особе сосредоточивал все банковские операции по части «купил и продал». Он скупал зерновой хлеб, торговал скотиной, покупал на сруб лес. Его расчетливый, купеческий глаз облюбовал в графском имении дивную рощицу и тут же, подле, небольшой «заказник». Сначала пошел на сруб «заказник», а затем пришла очередь и рощице. К неприятностям внутренного распорядка присоединились неприятности внешние, служебные, по должности мирового посредника. Лев Николаевич сдал должность своему кандидату и перестал ездить на заседания уездных и губернских присутствий по крестьянским делам. Тем не менее школьные занятия, редакционные работы, цензурные придирки, денежное стеснение росли, в зависимости от этого росли и заботы по их регулированию… Лев Николаевич стал жаловаться на недомогание, на хандру. Открыл у себя присутствие чахотки. Хотя болезнь эта мало соответствовала его крепкой фигуре и здоровому цвету лица, тем не менее, помня смерть брата, он становился и мнительнее, и беспокойнее, и стал страдать бессонницей. И затосковал он до того, что решил под каким-нибудь предлогом сбежать куда-нибудь… ‹…›
V
Лев Николаевич вернулся из киргизских степей совсем преобразившийся. Он как бы сам уподобился сыну степей: обветренный жарким, сухим воздухом, загорелый от палящего солнца с несколько расплывшимся и лоснящимся лицом, после своего турне на долгих предстал в Ясной Поляне жизнерадостный, добрый, веселый. По его словам, он жил, как дитя степей, жизнью кочевника: ел баранину, опивался кумысом и кирпичным чаем, не находя прохлады в кибитке, простершись на песке, жарился на солнце, подставляя то один, то другой бок под его палящие лучи. То же самое проделывали и его спутники, которые от пустынно-однообразной жизни неимоверно скучали, в особенности мальчики. Прелести жизни полуживотного, полудикаря, о которой не раз мечтал Лев Николаевич, не могли его надолго увлечь, так как лень и ничегонеделание были не сродни его деятельной натуре. И понятно, не выдержав полного курса кумысного лечения, он повернул через Москву обрат но в свою милую Ясную Поляну. Семка и Пронька[262]262
Толстой уехал на кумыс с учениками Василием Морозовым и Егором Черновым (см. Воспоминания о Л. Н. Толстом яснополянских крестьян. Тула, 1960. С. 45–66).
[Закрыть] по приезде домой имели удовольствие рассказывать своим и односельцам о своих путевых впечатлениях.
Лев Николаевич привез с собою лошадиный бурдюк с ферментом для кумысной закваски. Выбрав из своего косяка отборную кобылицу, пустил ее на сочную траву, а приставленный к ней человек в положенные часы доил ее, а весь удой молока сливал в бурдюк, стоявший внизу в приезжей комнате, где отстаивался. По истечении некоторого времени получался кисловатый, освежающий напиток, которым Лев Николаевич, восхищаясь, продолжал пользоваться, охотно угощая им своих гостей.
Жалоб на кашель и предрасположение к чахотке как и не бывало, точно рукой сняло, и с новой энергией он взялся за свой прежний труд. Школа, журнал, разные художественные планы с вновь назревавшим в его голове романом «Декабристы» заняли все его внимание. ‹…›
VI
В одну из суббот съехавшиеся студенты-учителя узнали, что к Льву Николаевичу приехали гости. Не желая отрывать его от обязанностей хозяина, мы просидели в школьном здании некоторое время за беседой, за чтением газет и журналов. Наконец появился в учительской Алексей[263]263
А. С. Орехов
[Закрыть], камердинер Льва Николаевича, и изрек:
– Кушанье подано, граф приказали просить пожаловать к обеду.
– Алексей Степанович, – обратился к нему Сердобольский, – я слышал, к вам гости приехали, а можно знать, кто такие?
– Из Москвы давние знакомые графа, барышни Берс пожаловали с матушкой и с сынком[264]264
Пятого августа 1862 г. Л. А. Берс заезжала в Ясную Поляну с тремя дочерьми: Елизаветой, Софьей, Татьяной и сыном Владимиром, проездом в имение своего отца А. М. Исленьева – Ивицы, Одоевского уезда Тульской губернии.
[Закрыть].
И добавил внушительно:
– Пожалуйте, граф ждут.
Отвыкнув от салонной жизни, от светской болтовни, порвав связи с цивилизацией, с барством, с разными утонченными вежливостями, мы подбирали благовидный повод, чтобы не идти.
– Знаете ли, Алексей Степанович, извинитесь перед Татьяной Александровной[265]265
Т. А. Ергольская.
[Закрыть] и графом, скажите, что я скоро еду в Головеньковскую школу, а потому на обеде быть не могу, а вот если бы Алексей Степанович прислал что-нибудь перекусить перед отъездом, то я не отказался бы; было бы совсем кстати подкрепиться в дорогу, – заметил Сердобольский.
– Да, да, и мы тоже, и мы тоже, – подхватила вся компания, – передайте, что сегодня же мы разъезжаемся по школам, удобнее было бы прислать сюда.
– Как прикажете, – невозмутимо заметил верный слуга и ушел.
Учителя так отстали от городского общества, так одичали, что стеснялись светского общества и чувствовали себя не в авантаже. К тому же и костюм их в деревенской глуши значительно поистрепался и требовал усердной починки и чистки. В обыкновенное время Лев Николаевич служил нам примером, и мы не стеснялись костюмом, ходили в поддевках, в блузах, в кафтанах, в кумачовых рубашках. А тут выступать перед столичными, светскими барышнями в виде интеллигента-мужика, – ни боже мой, ни за что! Лучше совсем не показываться, чем вызывать чувство сожаления и сострадания к этим бедным студентам-учителям.
Наши грустные мысли вскоре были прерваны появлением школьного сторожа Петра и Алексея Степановича, которые, кряхтя, на двух громадных подносах внесли приятные для глаза яства, от аромата которых наши мрачные мысли несколько рассеялись. Татьяна Александровна и Наталья Петровна[266]266
Н. П. Охотницкая – компаньонка Т. А. Ергольской.
[Закрыть], каждая из них имела среди нас, студентов, своих любимцев, которым протежировала, одна – Эрве[267]267
Эрве – неустановленное лицо.
[Закрыть] и Гудиму, другая – Бутовичу[268]268
М. Ф. Бутович, студент юридического факультета Московского университета; учительствовал в Ясенской и других школах Толстого.
[Закрыть] и Томашевскому, поэтому все до мелочи было предусмотрено, ничего не забыто, всего вдоволь. Греха таить нечего, всем хотелось есть, но мы стеснялись об этом говорить.
Утолив свои желудки, мы уселись на ступеньках крыльца, стали подумывать, как нам быть – ехать или не ехать по домам. Поехать, не повидавшись со Львом Николаевичем, было неловко – решили повременить.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?