Текст книги "Л. Н. Толстой в воспоминаниях современников. Том 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/l-n-tolstoy-v-vospominaniyah-sovremennikov-tom-1-176718.jpg)
Автор книги: Сборник
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Погода была дивная, в природе царила абсолютная тишина. Прозрачный воздух, безмолвные деревья, яркая зелень, листья, цветы застыли, как очарованные; все манило в лес, в тень, но внезапно вся эта сказочная тишина нарушилась стуком колес, треском подков, заливным звоном бубенчиков и грохотом подкатившего экипажа, от которого задрожал дом, и сияющий Лев Николаевич собственной своей персоной, на линейке, запряженной тройкой, одетый кучером, в синей шелковой рубахе, подкатил к школьному зданию.
– Здравствуйте, господа, я за вами, барышни скучают, нужно их развеселить, едем в заказник.
Сконфуженные столь быстрой метаморфозой своего первоучителя, на обращенный призыв его никто не отозвался.
– Анатолий Константинович, что вы удивленно смотрите, ведь вы любитель быстрой езды, видите, какие лихие кони, на подбор, не бойтесь, не опрокину, доставлю здравым и невредимым, садитесь.
– Нет, Лев Николаевич, мне пора в школу, мало осталось времени.
– Да полно, поспеете еще. Александр Александрович, ведь вы не уезжаете, не правда ли? Вам близко. Садитесь, не думайте долго. Не хотите? Митрофан Федорович, пожалуйте. Что это, господа? Точно вы сговорились? Митрофан Федорович, да идите же.
Митрофан Федорович, более мягкий, сговорчивый, сентиментальный, любитель прекрасного пола, дал себя уговорить. Лошади фыркали, пристяжные рвались, коренной нетерпеливо взмахивал дугой, бубенчики гремели.
– Митрофан Федорович, зайдите же, видите, – лошади, как огонь, удержу нет.
Наконец Бутович с крыльца прыгнул на подножку линейки.
– Не разъезжайтесь, господа, вечером увидимся, – крикнул Лев Николаевич оставшимся и, качнув головой, мотнув вожжами, помчался на линейке к своим хоромам.
Никогда мы не видали его в таком приподнятом, жизнерадостном настроении. Какое-то смутное чувство подсказало нам, что настроение это вызвано присутствием столичных барышень. И чувство не то досады, не то сожаления заговорило в каждом из нас. Столь быстрая метаморфоза, происшедшая на наших глазах, пробудила в нас болезненную тревогу. Одна и та же мысль, точно электрическая искра, пробежала у всех. Точно неопределенный призрак, предшествуемый своему видению, предстал перед нами. Один и тот же вопрос мелькнул у всех: неужто это случится? Не может быть! И тревожимые одной и той же догадкой, мы не смели ее высказать вслух. Время тянулось вяло, тягостное молчание прерывалось односложными вопросами и ответами. Опять послышался отдаленный звук бубенчиков, грохот колес, и не успели мы оглянуться, как лихо подлетевшая тройка, в умелых твердых руках, была сразу осажена, высадив Бутовича, Келера[269]269
Г. Ф. Келер. О нем см. в коммент. к воспоминаниям Ю. Штётцера.
[Закрыть]. Лев Николаевич крикнул нам: «Не уезжайте, господа», – и помчался с барышнями дальше.
Стало вечереть. Вскоре появился посланный просить на чай. Если раньше не было никакого основания к отказу от обеда, то теперь какое-то новое чувство недовольствия подсказало его, и мы решительно отклонили приглашение идти на чай. Митрофан Федорович делился с нами подробностями катанья. После чая, часов в 11, перед тем как разойтись, явился Лев Николаевич, сияющий, довольный, веселый, радостный.
– Ну что же, господа, что поделывали, о чем говорили? Читали дневники[270]270
Дневники вели учителя всех школ, организованных Толстым. По субботам они собирались в Ясной Поляне и читали их (см. Толстой Л. Н. Письмо к А. А. Толстой, начало августа 1861 г. // Полное собрание сочинений. Т. 60. С. 405). «Дневник Яснополянской школы за 1862-й год» опубликован (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 8. С. 455–486).
[Закрыть]? Александр Александрович, как подвигается ваша переделка «Махомета», будет ли готова к следующей книжке[271]271
Статья «Магомет», напечатанная в июльской книжке «Ясная Поляна», принадлежала Е. А. Берс (см. Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 8. C. 632). Предисловие к ней, написанное Толстым, опубликовано там же (C. 365–366).
[Закрыть]?
– Да вот все вас поджидали, Лев Николаевич, дневников без вас не читали; мой «Махомет» за прекрасной Кадиджей неизвестно куда сбежал; но к следующей книжке, быть может, поспеет. Лев Николаевич совсем нас забыл, до нас ли ему теперь, – подшучивал Мефистофель[272]272
Вероятно, так называли А. А. Эрленвейна.
[Закрыть].
– Что вы, Александр Александрович, напротив, все время думал о вас, имел сильное желание быть с вами, хотел познакомить вас с приезжими барышнями, да вы не пожелали. Хорошо сделали, что не уехали. Сегодня я ваш гость, господа. Наши дамы меня выпроводили к вам, я ваш гость, у вас ночую. Очень рад, что могу с вами поговорить, как всегда. Только позвольте мне улечься, а то я ужасно устал.
– Ох, Лев Николаевич, вы хотите поговорить, как всегда, но сегодня вы не такой, как всегда, сегодня вы и тот, да не тот, не тот самый, что были прежде, вы точно преобразились. Лицо оживлено, глаза блестят, слова льются рекой, неспроста это.
– Александр Александрович, не говорите загадками, уверяю вас, я все тот же, такой, каким был прежде, так и теперь, я вижу, вы недовольны, но чем же, за что? Приезжими барышнями? Что вам они сделали, эти милые барышни? Или за то, что они помешали мне быть с вами, говорить с вами о школе, о ребятах, читать дневники, не так ли?
– Да вот, Лев Николаевич, мне думается, как бы эти самые милые барышни не очаровали вас? И что станется тогда с нашим поселком «на краю – на юру»? Что скажут наши Матрены, Алены, Прасковьи? Как быть тогда с нашими школами, что станется с ребятами? Кто позаботится о журнале, о детских книжках? Смотрите, как бы ради городских барышень вы не изменили вашему труду, вашим привычкам, вашему образу жизни, вашим планам, вот что.
– Да нет же, говорю вам – нет, этого быть не может; то, о чем вы думаете, того нет, не было и не будет. Чтобы я изменил школе моей, моему журналу, да это невозможно, это было бы изменой себе и общему нашему делу. Школа – это мое детище, ребята – моя поэзия и любовь, журнал – мое призвание. Могу ли я им изменить, или забыть, или перестать любить их? Это было бы равносильно отречению от самого себя.
– Зачем забывать, или изменять, или отрекаться? Можно, полюбив кого-нибудь, сделать перестановку предметов и переоценку ценностей, и лица, дотоле занимавшие на нашей авансцене первую роль, уступят свою честь и место новоприбывшим исполнителям, и тогда школа, ученики, журнал, если и не забудутся совсем, то отодвинутся на второй план.
– Повторяю вам, нет и нет. То, о чем вы говорите так утвердительно, для меня теперь не существует ни в чувствах, ни в мыслях, и если бы вы меня спросили, которой из трех девиц я отдаю предпочтение, то я затруднился бы вам сказать, которая лучше. Каждая из них имеет свои особенности, свои прирожденные качества, каждая имеет свое особое отличие, свою индивидуальную натуру, свое собственное «я», и в этом прелесть каждой из них. Если бы вы меня спросили, которой из них я отдаю первенство, я затруднился бы ответить, которая из них лучше, которой отдать предпочтение, так все хороши. Старшая[273]273
Речь идет о Е. А. Берс.
[Закрыть]на вид кажется недоступной, гордой, с осанкой… обещает играть роль в большом свете, блистать в салонах, принимать гостей, выезжать, заниматься общественными и благотворительными делами. Несмотря на ее кажущуюся недоступность, на самом деле она очень простая и добрая. Средняя – приветливая, с прелестными голубыми глазами[274]274
С. А. Берс.
[Закрыть], которые дышат, как и все лицо ее, откровенностью, правдивостью, и всегда немножко сосредоточенная в себе. Выйдя замуж, она будет нежной, доброй, плодовитой матерью и, как хорошо выхоленное существо, радовать сердце своего хозяина, даря ежегодным приплодом. Хозяйство, семья, дети – ее призвание и назначение. Самая младшая[275]275
Т. А. Берс.
[Закрыть] – это артистическая, исключительная натура. Она находится еще в периоде неопределенных порывов и стремлений. Всем увлекающаяся – и музыкой, и пением, и лошадьми, охотою на зверя с гончими и в одиночку с ружьем и верхом с борзыми, как заправская наездница, ни в чем, ни в одном спорте не уступит мужчине, неустрашимая, остроумная, веселая.
Если бы вы сказали, – выбирайте любую из них, я стал бы в тупик, не зная, на которой остановить свой выбор, которой отдать предпочтение, каждая имеет свои достоинства и свои особые индивидуальные черты, не встречающиеся у других сестер. Я вам чистосердечно повторяю еще раз: нет и нет, то, о чем вы думаете, не может быть. Со школой, с ребятами, с журналом я не расстанусь; это значило бы похоронить навсегда мою любовь, мою поэзию, значило бы отказаться от всего, всего, что мне ближе и дороже всего в жизни; нет, нет, я вижу, что сегодня вы все ко мне предрасположенно несправедливы, почему-то недовольны мною?
– Быть может, я ошибаюсь, Лев Николаевич, быть может, вы еще не проверили себя, не дали себе отчета в чувстве, вас охватившем, но, повторяю, ваше приподнятое настроение, ваше оживленное лицо, ваши блестящие глаза говорят больше, нежели вы сами и все ваши аргументации; во всяком случае, буду рад, если ошибусь. Отбросив ваши утопии о крестьянских девушках, о проектированном однодворческом поселке, повторяю еще раз: если только в вашей жизни совершится тот переворот, о котором идет речь, не забудьте мой горячий завет – не покидайте ребятишек, не забывайте школ, вами созданных, не бросайте начатого вами дела, – закончил Сердобольский.
Лев Николаевич, раздетый, лежа в постели, продолжал горячо оспаривать высказанное предположение и доказывать его несбыточность. Разговор этот затянулся далеко за полночь. Пожелав Льву Николаевичу хороших сновидений и сладких мечтаний, мы пошли на свою половину, в общеучительскую комнату, где разговор продолжался на ту же тему до рассвета. Утром компания наша разъехалась по школам.
Вскоре разъехались, как мы потом узнали, и московские гости. Еще спустя три-четыре недели Лев Николаевич укатил в Москву, как нам говорили, по делам издаваемого им журнала «Ясная Поляна». Через месяца полтора после достопамятного разговора пришло известие, что Лев Николаевич вернулся в Ясную Поляну уже не один, а с молодой женой и в жены выбрал одну из трех сестер, среднюю, ту самую, которую охарактеризовал как примерную жену, мать и домовитую хозяйку.
VII
«Уж небо осенью дышало, уж реже солнышко блистало, короче становился день…»[276]276
Из «Евгения Онегина» (глава четвертая).
[Закрыть] Всему на свете свой конец. Учителя уж реже стали наезжать в Ясную Поляну; реже и Лев Николаевич принимал участие в наших субботних съездах; чтение школьных дневников прекратилось, педагогические беседы канули в Лету, графский дом уже не манил к себе, как бывало прежде, учителя старались графа не тревожить в его новых обязанностях и реже туда заглядывали. Если студенты заходили в его дом или в школу, то или по настоянию самого хозяина, или по необходимости: книжки обменять, запастись школьным материалом – бумагою, мелом, грифелями – или получить набравшуюся за неделю корреспонденцию и, обменявшись словом-другим с встретившимся товарищем о настоящем и минувшем, не задерживаясь, как прежде, тем же порядком пускались в обратный путь.
Студенты, реже бывая в Ясной Поляне, стали чаще посещать друг друга в их школах.
Тесные связи и доверчивые отношения, существовавшие некогда между главным творцом и устроителем сельских школ и кружком его молодых сотрудников, постепенно ослабевали и заменились недоверчивыми встречами. Все с сожалением, с душевной болью взирали, как неведомая сила, помимо их воли, увлекала их обожаемого руководителя на противоположный берег реки и как силою ее течения относила все дальше в тот семейный очаг, откуда нет возврата. И хотя верная спутница его жизни не раз высказывала ему свое желание о том, чтобы все оставалось по-прежнему, как было до ее приезда, без всякого изменения, сама предлагая участвовать своим трудом в общественной работе, обещая помогать по мере сил и умений, но сила влечения была сильнее его, и любовь, ищущая наслаждения в уединении, поставила свои преграды, иже не прейдеши. ‹…›
В. С. Морозов
Воспоминания о Л. Н. Толстом ученика яснополянской школы
Как Лев Николаевич разводил нас по вечерам
Школа наша росла и росла, крепла и крепла. В учении было легко, в играх весело. Учителя, я говорил, были веселые. Каждый преподаватель говорил так, что нам было легко понимать. Все залегало в память, и мы отвечали на вопрос охотно. Сам Лев Николаевич находился с нами почти безотлучно. В особенности он более привязался к первоклассникам, то есть лучшим ученикам. Занятие было серьезное. Он как бы доставал что-то глубокое в душе ученика.
Не раз мы запаздывали с учением. Второй и третий классы бывали уже распущены по домам, а мы оставались вечерять, так как любил Лев Николаевич по вечерам читать с нами книги. Любимая наша вечерняя книга была «Робинзон Крузо». Я читал бойко и внятно, и чтение поручалось мне и Чернову. И когда поздно засиживались до полуночи в чтениях, рассказах и шутках, в дурную ненастную погоду Лев Николаевич развозил нас на своих лошадях по домам.
Он часто следил и зорко всматривался в нас, на кого какие книги действуют. Из излюбленного моего чтения были стихи Кольцова: «Что ты спишь, мужичок». Я эти стихи приравнивал к моему отцу, вспоминая, как отец последние два пуда муки продавал на праздник. Или стихи: «Посмотрю, пойду, полюбуюся, что послал господь за труды людям»[277]277
Из стихотворения Кольцова «Урожай» (1835).
[Закрыть]. Такие стихи я заучивал наизусть.
Времени и охоты у Льва Николаевича хватало с нами на все. Учились, играли, веселились, беседовали, полуночничали, по Заказу[278]278
Заказ – часть яснополянского леса.
[Закрыть] и лесам гуляли.
Идем однажды по дороге. Лев Николаевич остановился, уперлись и мы. Он указал будто на серьезную находку – валявшийся кончик веревочки в четверть.
– Поднимите кто веревочку, она на что-нибудь годится. Мы рассмеялись и спросили:
– На кой она ляд?
– Как на кой ляд? Она годится мешок завязать или подтяжек[279]279
В примечании А. П. Сергеенко слово разъяснено так: «Веревка от заднего колеса к перекладине под телегой» (Воспоминания о Л. Н. Толстом ученика Яснополянской школы Василия Степановича Морозова. С. 63).
[Закрыть] привязать; спросят, а у тебя готово, не искать.
Никто не поднял. Я подурачился перед товарищами, поднял веревочку, и как раз она пригодилась подвязать мой худой карман, из которого терялся у меня завтрак.
Идем дальше. Вдруг Козлов залетел с вопросом:
– Лев Николаевич, а хорошо быть богатым? Как можно разбогатеть?
Лев Николаевич оборотился и сказал:
– Когда ты будешь работать, то старайся каждый день от трудов сберечь по пяти копеек, проживешь тридцать лет, сочти, у тебя будет денег много.
Дошли до деревни, и Лев Николаевич, как десятский, разводил нас по квартирам, интересуясь, заглядывая каждому в окно: где ужинают, где ложатся, а где уже спят.
Когда мы дошли до нашего дома, то у нас еще горел огонь ярко, в окно видно было, сидел отец мой, Кандауров и Тит Борискин. Перекидывали карты, играли в «темную с нашей» на деньги. Лев Николаевич посмотрел попристальней и сказал:
– У вас играют в карты, и деньги на столе. Ну, прощай!
– Прощайте, Лев Николаевич! – И он пошел вниз, к себе домой, один, бесстрашный, не боясь нашей колдуньи Копыловой.
Соревнование с гимназистами.
Вечер после этого
Сидим мы однажды в школе, занимаемся. Приходит Лев Николаевич, объявляет нам новость:
– Знаете ли, что я вам скажу?
Мы навострили уши, думаем, что за новость.
– На завтрашний день к нам приедут из тульской гимназии гимназисты с своим учителем и хотят нас оспорить, что они лучше нас учатся, они или мы – кто лучше?
На завтрашний день мы стали готовиться. Робость нас брала, как в первый раз, когда мы поступали в школу, как мы станем на спор с такими хорошенькими барчатами. Наране[280]280
Слово тульского диалекта, означающее: «На следующий день рано утром» или просто «рано утром» (Воспоминания о Л. Н. Толстом ученика Яснополянской школы Василия Степановича Морозова. С. 76).
[Закрыть] мы стояли у черной доски, решая заданные нам задачи. Не столь трудно было решать задачи, сколько трудно было нам сблизиться с приезжими, как двум народцам-противникам. Они смотрели на нас, как на новинку, мы смотрели на них, как на редкость. Мы пересилили боязнь, и они пересилили свой стыд. Мы приступили к решению одной и той же заданной нам и им задачи. Началась выписка, деление, умножение, вычитание, дробление. Мы сосредоточились на задаче, будто про наших противников забыли. По арифметике были у нас первые забияки Романцев и Козлов. Они, как приз взяли, первые решили задачу и сказали Льву Николаевичу:
– Что, так мы решили?
У нас получилось 943 и ½. Лев Николаевич следил за решением задачи и сказал:
– И я так думаю, что должно получиться столько.
Лев Николаевич обратился к учителю гимназистов:
– Мы решили, у нас получилось требуемое число.
– Сейчас и мы кончаем, – сказал ихний учитель.
Доска у них вся была исписана, и задача решена неправильно. Лев Николаевич, не унижая, любезно обратился к нашим товарищам:
– Так, так, прекрасно!.. Вы хорошо сделали, только вот здесь вы пропустили в дроблении, а то у вас шло прекрасно.
Во всем, что только преподавалось у нас в школе, мы померились знаниями и ничем не уступили нашим городским барченятам, и любезно распростились, как равные, с своими товарищами. Лев Николаевич был доволен нами и ими. Только сказал нам, когда те уехали:
– Пущай их подумают.
Вечер этого дня был у нас особенный, как торжественный праздник. Все были веселей веселого. Играли в лапту со Львом Николаевичем и бегали до упаду.
Потом сидели на террасе, беседовали, говорили шутки, которые всегда были у Льва Николаевича наготове. Он рассказывал нам сказки, страшные и смешные, пел песни, прикладывая слова к нам. Начал с меня:
Уж ты, Васька-карапуз…
Кабы скушал ты арбуз…
То-то бы ты подрос…
Кирилл стоит,
В окно глядит…
и т. д. каждому.
Лев Николаевич вообще был ужасный-ужасный шутник; не пропустит случая, чтобы как-нибудь всегда не пошутить, не посмеяться.
Называл он нас разными прозвищами. Он часто это делал. Тараса Фока нова называл «Мурзик», меня – «Васька-кара пуз», Кирюшку – «Обожженное ушко» и т. д. Я один раз спросил его:
– А как бы нам вас прозвать?
– А вы еще до сих пор не знаете, как меня маленького дразнили? Я вам не говорил?
– Нет.
– Меня дразнили Левка-пузырь.
Мы все, засмеявшись, спросили:
– Почему вас прозвали пузырь?
– Я был толстый, надутый, как дыня. Вот меня так и прозвали[281]281
В «Воспоминаниях» Толстой пишет, что его в детстве звали «Левка-пузырь»: «Я был очень толстый ребенок» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 34. С. 377).
[Закрыть].
Вечер у нас прошел по-прежнему скоро за полночь. Я сказал Льву Николаевичу:
– Как вы скоро сочинили про нас песни.
Стали прощаться, но Лев Николаевич остановил нас и сказал:
– Напишите мне от себя письма.
Мы, пораженные новостью, не зная, что писать, спросили:
– Какие письма и что нам писать?
– Ну опишите, что вы дома делаете и как живете.
Когда мы пришли с составленными письмами, подавая один за другим, он прочитал молча и никому ничего не отвечал. Прочел все и потом взял одно письмо и начал читать вслух:
«Лев Николаевич. Мы бедные, и кабы вы дали мне денег, я бы стал торговать и был бы богатым. Данила Козлов».
Прочел письмо Лев Николаевич, положил его и сказал:
– Такие письма, Козлов, нехороши. Мне не нравится. Потом взял другое письмо, просмотрел его молча и сказал мне:
– Морозов, а ты все это правду мне описал?
– Вы сказали же написать, что мы делаем и как живем. Я же написал, думается мне, правду.
Лев Николаевич улыбнулся мне, как бы отдавая за письмо мне благодарность, и мурлыкнул что-то, – я не разобрал.
Писание сочинения.
Близость со Львом Николаевичем
Читали мы как-то вместе со Львом Николаевичем одну книгу. Не упомню заглавие книги, но книга была очень хороша. Я часто спрашивал Льва Николаевича, останавливаясь на точках, с вопросом:
– Лев Николаевич, а вы можете так сами составить?
– Не знаю.
После чтения книги Лев Николаевич сказал нам, всему классу:
– Давайте и мы что-нибудь напишем, выдумаем.
И мы приступили к сочинению. Задача трудна, стали думать, а думать не о чем, и не знаем, как начать.
– Ну вот, начнемте хоть про какого-нибудь старика, хотя бы в стихах.
Опять не начинаем. «Как про старика писать?» – думаем.
– Ну, хотя бы так, – сказал Лев Николаевич. – У окна стоит старик, – начал он и замолчал.
– Ну, кто будет дальше продолжать? – сказал Лев Николаевич.
Все молчали, подбирали рифму, но далее писать подсказал опять Лев Николаевич.
– В чем он одет?
– В худеньком тулупе, – сказал Макаров.
Лев Николаевич поправил:
– В прорванном тулупе еще лучше. Ну, дальше?
– А на улице мужик красны яйца лупя, – подсказал я.
Подбор был трудный, и мы, остановясь на этом, закончили. Одно закончили, но, по-видимому, Льва Николаевича брала охота начать другое. Он задавал нам писать на пословицы, но что-то у нас ничего не выходило. Один раз мы стали писать сочинение втроем: Лев Николаевич, Макаров и я, Морозов. Все пошло у нас порядком. То Лев Николаевич скажет, то Макаров, то я. И мы как бы друг другу не уступали, сочинители были равные. Написали уже целый лист, перешли на другой. Лев Николаевич восхищался нашему успеху и то и дело говорил:
– Как прекрасно у нас выходит! Как хорошо! Бог даст, окончим и напечатаем, будет книга.
Мне стало завидно, что Лев Николаевич воспользуется один всеобщей книгой, будут читать и скажут: «Лев Николаевич написал». Не желая ему одному уступить то, что выдумывали и мы, я заявил ему претензию, сказал:
– Лев Николаевич, а как будете отпечатывать?
Лев Николаевич посмотрел на меня и не понял вопроса.
– Так и напечатаем.
– Нет, Лев Николаевич, а вы напечатайте всех нас троих. Вот, например, по фамилии: Макаров, Морозов, а ваша как фамилия?
– Толстой.
– Ну вот так троих и ставьте: Макаров, Морозов и Толстов. Лев Николаевич улыбнулся и сказал утвердительно:
– Так мы и напечатаем троих[282]282
О писании этого сочинения Толстой рассказывает в статье «Кому у кого учиться писать: крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят» (1862). В ней под именами Федьки и Семки Толстой вывел Василия Морозова и Игната Макарова.
[Закрыть].
К сожалению, я не могу вспомнить ничего из «знаменитого нашего произведения», как называл его Лев Николаевич. Все забыл, исчезло из воспоминаний. И, к сожалению, тот самый наш труд не осуществился. Он был уничтожен нашими учениками на игры на хлопушки[283]283
О потере ученической повести Толстой писал в упомянутой статье: «Я должен был уехать на несколько дней, и повесть оставалась не дописанною. Рукопись, три большие листа, кругом исписанные, оставалась в комнате учителя, которому я показывал ее. Еще перед моим отъездом, во время моего сочинительства, прибывший новый ученик показал нашим ребятам искусство делать хлопушки из бумаги, и на всю школу, как это обыкновенно бывает, нашел период хлопушек… и рукопись сочинения Макарова, Морозова и Толстого превратилась в хлопушки… Никогда никакая потеря не была для меня так тяжела, как потеря этих трех исписанных листов; я был в отчаянии. Махнув на все рукою, я хотел начинать новую повесть, но не мог забыть потери и невольно всякую минуту пилил упреками и учителя, и делателей хлопушек» (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 8. C. 309).
[Закрыть]. И долго-долго Лев Николаевич скучал о нашем сочинении, негодовал на шалунов. Я взялся было возобновить потерянное и написать точь-в-точь, что было. Мы остались на всю ночь ночевать в доме Льва Николаевича и с Макаровым приступили к делу. И переписка у нас не выходила. Мы спорили между собой с Макаровым, и оба забывали самую суть. Мы написали, но уже не так хорошо, и всегда Лев Николаевич скучал о потерянном. Все-таки желание свое Лев Николаевич не оставил, и он сказал мне:
– Морозов, напиши ты что-нибудь мне сам.
– А что писать, Лев Николаевич?
– Напиши так, как ты стал себя помнить, каких лет ты был. Пяти или шести лет. Как вы жили и как ты помнишь вообще свою жизнь.
– Хорошо, Лев Николаевич.
И я стал писать, долго я писал, мудрствовал. Написанное Лев Николаевич просматривал и все говорил:
– Хорошо, очень, очень хорошо!
Я опять с большим усердием продолжаю, и опять Лев Николаевич просматривает и опять говорит:
– Хорошо, очень, очень хорошо! Продолжай еще.
Я мудрствовал все дальше и дальше, и мне наконец стало надоедать. Мне казалось длинно и хотелось скорей закончить конец.
В конце я поставил: «С тех пор мы стали хорошо жить», – и потом подношу ему и говорю:
– Лев Николаевич, посмотрите, что, не довольно мне писать? Лев Николаевич посмотрел и сказал:
– Хорошо, очень, очень хорошо! – свернул мое писание, прибрал к себе.
– Вот я тебе его напечатаю.
Я в душе не верил этому. Но вскоре я свой рассказ прочел напечатанным, – «Солдаткино житье», как назвал мой рассказ Лев Николаевич[284]284
Толстой в статье «Кому у кого учиться писать…», противопоставляя свое писательское влияние литературной интуиции В. С. Морозова, пишет: «Я чувствовал, что с этого дня для него раскрылся новый мир наслаждений и страданий, – мир искусства; мне казалось, что я подсмотрел то, что никто никогда не имеет права видеть – зарождение таинственного цветка поэзии… Радостно мне было потому, что вдруг, совершенно неожиданно, открылся мне тот философский камень, которого я тщетно искал два года – искусство учить выражению мыслей; страшно потому, что это искусство вызывало новые требования, целый мир желаний, несоответственный среде, в которой жили ученики»… (Толстой Л. Н. Полное собрание сочинений. Т. 8. C. 305–306). С толстовской тенденцией в оценке рассказа «Солдаткино житье» считались и учителя Яснополянской школы. Н. П. Петерсон писал Сергеенко 17 мая 1908 г.: «Тогда, в 1862 году никто не допускал и не позволял себе говорить, что рассказ написан не самим Морозовым. И Лев Николаевич, разбирая этот рассказ в журнале «Ясная Поляна», разбирал его как произведение именно Морозова» (Рукописный отдел Государственного музея Л. Н. Толстого (Москва)).
[Закрыть].
Я радовался на свой написанный и отпечатанный рассказ. Меня повысили, я как бы выдавался первым учеником Яснополянской школы. Приезжали некоторые посетители, любители школ и близко знакомые Льва Николаевича, отдавали мне должное, как маленькому писаке, мне сыпались одобрения, и я с гордостью в душе торжествовал. Лев Николаевич относился ко мне не так, как к школьнику рассеянному, а серьезно, как к старшему ученику. Он никогда не хвалил меня и не возвышал ни за какие подвиги, но я, как воришка, приладился к его характеру. И хотя он относился в школе, в играх, в беседах, в гулянье со всеми нами одинаково, но я мог читать в нем, что Лев Николаевич любит меня. Я, как прикомандированный к нему, часто оставался в доме Льва Николаевича ночевать, и спал с ним вместе, в его спальне, на полу.
Он любил пение и играть на фортепиано. А я обладал хорошим голосом. И мы с ним пели его любимую песню:
В школе нас учили церковному пению. Несколько раз мы ездили в церковь петь хором вместе со Львом Николаевичем. Иногда хор собирался человек в 20–25. Лев Николаевич пел басом. Голос у него был хороший, сильный. Отправлялись мы в церковь так: собирались у школы утром, к школе подавали катки, и мы вместе со Львом Николаевичем насаживались в эти катки, и нас отвозили в церковь. Я пел альтом, и пел хорошо. За такое альтовое пение я получал от него награду – ставленный балл 5+. Иногда он эту пятерку всю обставлял кругом крестами,
+ + +
вот так: + 5 + Выше жаловать меня было нечем.
+ + +
Баллы нам ставили не за одно пение. Помнится, сам Лев Николаевич ставил баллы нам очень редко, и то как бы в шутку, и, кажется, только за одно пение. Другие же учителя ставили по всем предметам. Больше же всех ставил баллов сердитый учитель Владимир Александрович. В начале учения мы совсем даже не понимали, что такое «баллы». Помнится, их ставили в середине учения. В конце же учения их опять не было.
Гулянье на масленицу
Подходила масленица. Лев Николаевич сказал:
– Давайте мы устроим гулянье на масленицу, созовем учеников из всех деревень к нам сюда на блины.
– А разве всех накормишь? – сказали мы. – Не напечешься блинов, народу соберется полк полком. Из одной ведь нашей школы сколько!
– А мы позовем четырех баб. В две печки поджаривай да и ладно.
– Скажи только, чтобы насушили дрок побольше, чтобы был пыл, – посоветовали мы.
– А масла-то мало ли пойдет, – сказал я.
– Приготовим и масла.
– Хорошо будет! – предвидя радость, сказал Макаров.
И вот Лев Николаевич объявил учителям своих школ, чтобы они приезжали на масленицу со всеми своими учениками на блины.
Наступила масленица. Съехались ученики со всех школ. Приехали на подводах со стариками и старухами. Пришли и мы. Около школы народу пушкой не прошибешь. Вышел Лев Николаевич, со всеми здравствуется и говорит:
– Очень рад, что вы приехали к нам на блины.
Блины жарились, масло коровье растоплено. Лев Николаевич вошел в кухню и поблагодарил баб за блины.
Лев Николаевич распорядился прежде накормить старух и стариков, а после учеников, потому что всем сразу некуда было поместиться. Уселись рядом, началось угощение. Лев Николаевич ходил возле столов, угощал, подставлял сам масло, подавал сметану и творог, просил есть без стеснения, мазать блины пожирней, творог и сметану не жалеть. Кончилась одна застольщина, пошла другая, сели ученики. Лев Николаевич стал обходить и этих гостей, спрашивал каждого: «Ты из какой школы, а ты из какой?»
Всех благодарил, что приехали на блины.
– Ешьте смелей, не стесняйтесь.
Лев Николаевич обратился к бабам и сказал:
– Арина, Степанида, кормите досыта, чтобы всем вдоволь было.
– Всего много, ваше сиятельство, – сказала раскрасневшаяся от печки Арина, – блинов много и масла пропасть.
– Вот это хорошо, ну а я пойду других кормить.
Лев Николаевич вышел из этого дома и пошел в тот дом, где он жил. Мы отправились с ним. В этом доме были написаны на какой-то ленте буквы: «Гуляем, ребята! Масленица!»
Начали и нас угощать, блины хорошие с маслом и с сметаной, ешь хоть в примочку. Лев Николаевич тоже ел и подхваливал блины:
– Ай-да блины! ай-да вытуленки!
Алексей Степанович не успевал ходить с тарелками за блинами. Наелись на славу. Мы поблагодарили Льва Николаевича за блины и стали расходиться. К дому собралась целая толпа школьников, старух и стариков из других деревень отблагодарить Льва Николаевича. А Лев Николаевич их тоже благодарил за то, что приехали. Все разъехались и долго помнили широкую масленицу, какую устроил им Лев Николаевич.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?