Текст книги "Римская империя. Рассказы о повседневной жизни"
![](/books_files/covers/thumbs_240/rimskaya-imperiya-rasskazy-o-povsednevnoy-zhizni-260738.jpg)
Автор книги: Сборник
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
И в сравнении с учителем добродетельной жизни, суровым христианским подвижником, истязающим свое нагое, прикрытое лохмотьями тело, пред которым среди пламенных молитв открывалось небо и носились неземные образы, окончательно никнет и бледнеет образ странствующего язычника-философа с сумкой и посохом, не знающего ничего о загробном мире и не всегда могущего указать путь в этом мире.
Падение империи
А. Дживелегов
Германские воины
На диком горном перевале, в Норике, придунайской провинции Римской империи, стояла, прислонившись к скале, хижина св. Северина, проповедника и пастыря. Туда удалялся он, когда общественные заботы утомляли его и душа его начинала тосковать по одиночеству: обычной его резиденцией был город Фавианы[60]60
Его не существует более. Он находится в Нижней Австрии на Дунае, несколько выше Пехларна.
[Закрыть], стоявший в самом центре сталкивавшихся германских и местных влияний.
В заброшенной северной окраине империи, где власть Рима была очень слаба, где войска римского было мало и едва хватало для защиты против надвигавшихся с севера германских племен – ругов, скиров, герулов, туркилингов, св. Северин был фигурой очень видной. Миссионер, неустанно старавшийся об обращении германцев-ариан в лоно господствующей христианской церкви; дипломат, постоянно выполнявший сложные поручения из Рима в ставках германских вождей; искусный организатор, помогавший в частые годины стихийных и военных бедствий одинаково и римлянам, и германцам, св. Северин пользовался в крае огромною славою. В его святость и пророческий дар верили все. Вот почему в его городском жилище постоянно толпился народ, а его горное уединение, где он жил отшельником, часто нарушалось почитателями, приходившими за благословением.
В 467 году, весною, когда уже стаяли снега и дороги через горы сделались проходимы, ясным утром проповедник был разбужен громкими голосами и бряцанием оружия. Выйдя из хижины, он увидел небольшой отряд германских воинов, одетых в бараньи шкуры, в крылатых шлемах, с копьями в руках, опоясанных длинными мечами. Северин пригласил их в хижину, которая едва могла вместить их всех, долго с ними беседовал и отпустил с благословением. Они направлялись в Италию искать службы.
Когда все вышли, последний, огромного роста воин, который все время стоял, наклонив голову, потому что хижина была низка для него, согнулся, чтобы выйти в дверь. Северин положил ему руку на плечо.
– Кто ты? – спросил он.
– Я Одоакр, сын Эдекона, из племени скиров.
– Велик ты, – сказал пророчески Северин, – а вырастешь еще больше. Иди же в Италию и не думай о том, что плечи твои покрыты грубыми шкурами. Скоро ты будешь в состоянии расточать самые богатые дары.
Гордый взор воина заблестел от радости. Он упал на одно колено, получил благословение и бросился догонять товарищей.
В деревне
I
К вечеру маленький отряд спустился с гор в равнину и остановился на ночлег в деревне.
Пограничная деревня Римской империи в первые два с половиной или три века христианской эры сильно отличалась от деревни внутренних частей. По границе правительство охотно селило ветеранов, наделяя их небольшими участками земли. Так постепенно, наряду с латифундиями, большими поместьями, по границе образовалось свободное крестьянство, владевшее своей землей на праве собственности. Начиная со второй половины III века это положение стало меняться.
Постоянные набеги германских племен с севера разорили свободных земельных собственников. Ведь бывала пора, когда чуть не каждую весну беспокоили варвары римские границы. Придут, потопчут свежие зеленые всходы, уведут скот, разорят утлую усадьбу и унесутся дальше. Крестьянин, хозяйство которого подверглось два-три раза такому разгрому, уже не может сводить концы с концами. Ему нужна помощь, чтобы оправиться. Государство помощи не оказывает, потому что казна пуста. Откуда ее взять? Приходится обращаться к соседу, владельцу латифундии, просить у него семян, двух-трех телят, дерева для постройки. В обеспечение долга крестьянин отдает свою землю. Долг постепенно накопляется, и скоро наступает момент, когда сумма долга превышает ценность участка. В долг брать уже не подо что, и никто не даст больше. Наоборот, требуют уплаты старого. Платить тоже нечем. Приходится отдавать землю. Крестьянин теряет право собственности на свою землю, которое переходит к крупному помещику. Он продолжает работать на своем участке, но уже не как собственник, а как зависимый человек, на барщине и на оброке. Так, мало-помалу, в пограничных областях почти не осталось крестьян-собственников. Это было неизбежно.
Одоакр зорко приглядывался к тому, что видел кругом, и когда он с одним из товарищей освоились со своим случайным хозяином, а хозяин убедился, что страшные варварские воины не собираются отнимать у него последнее, и успокоился, завязалась беседа.
– Вы уж не обессудьте: кроме хлеба, ничем не можем угостить вас, – сказал крестьянин, доставая из грязного угла краюху ячменного хлеба.
Воины поблагодарили, скинули шлемы и накидки из бараньих шкур и присели к столу, где, боязливо посматривая на гостей, уже сидели жена и дети хозяина.
– Житья не стало, – продолжал словоохотливый крестьянин. – Рады бы были, если бы каждый день хоть хлеба было вдоволь. Работаешь, работаешь, а все живем впроголодь. И не видно, чтобы лучше стало. Скоро ли только кончится?
– Разве было лучше? – спросил Одоакр.
– А то как же? Участок, который я теперь обрабатываю, принадлежал моему деду как собственность. Отец уже не мог сводить концов с концами, заложил его, а я так и родился крепостным.
– Ты что же, работаешь на барщине?
– Нет, на оброке. У нас так заведено, что на барщине – прежние рабы, а мы, прежние собственники, – все на оброке.
– У рабов положение, стало быть, сделалось лучше?
– Как сказать? Казна запрещает уже давно продавать их без земли. Они прикрепленные к земле (glebae adscripti), а житье их стало ли лучше – не знаю. Плохо и теперь. Узнай завтра у своего рыжего товарища. Он как раз попал к бывшему рабу. Верно, расспросит.
– А почему казна запрещает продавать без земли?
– Боится, что иной помещик распродаст рабов, а имение от этого перестанет приносить доход. Из чего же помещик подати платить будет? Со всех нас ведь шкуры снимают из-за одного: нужно платить подати.
Одоакр задумался.
– Скажи, – продолжал он свои расспросы, – это везде так, что бывшие собственники сидят на оброке, а бывшие рабы – на барщине?
– Нет. Это как где. В других местах и наши отбывают барщину. Смотря что выгоднее помещику. У нас тоже рады бы всех на барщину перевести, а боятся.
– Чего?
– Побегов, а то и чего похуже.
Крестьянин понизил голос.
– Слышали вы что-нибудь о скамарах?
– Нет.
– Так вот, как крестьянину становится невмоготу, так он сейчас же бежит к скамарам, а у них житье привольное. Города данью облагают, помещиков тоже. И солдаты с ними ничего не могут сделать. Сколько войск побито римских. У скамаров хорошие вожди, больше из ваших.
Тут вступил в разговор товарищ Одоакра, все молчавший.
– Когда после Каталаунской битвы мы бежали от гуннов к римлянам и поступили под начальство Аэция, нас часто посылали против восставших крестьян. В Галлии их звали багаудами. Много мы их перебили. Аэций не велел давать пощады.
– Не больно много у римлян Аэциев. Здешних генералов скамары бивали не раз.
– Вижу, товарищ, – сказал Одоакр, – что не очень привязаны к Риму здешние крестьяне. Империя не помогает им.
– Чем скорее рухнет империя, тем лучше! – воскликнул крестьянин. – Хуже уже не станет. А лучше, может быть, и будет.
– Нужно думать, что будет, – сказал Одоакр, поднимаясь из-за стола. – Спасибо за хлеб. А теперь укажи, где нам лечь. Путь завтра предстоит немалый.
2
Рано поутру Одоакр с товарищами двинулись дальше. Путь лежал под гору и шел диким ущельем, в глубине которого клокотал и пенился, скача по камням, неширокий еще горный поток. Скалы сдвигались все теснее. Становилось мрачно. Воины почти перестали разговаривать.
Там, где между речкой и скалами осталась только узкая тропинка, воины вдруг были остановлены громким окриком:
– Стой!
Из-за поворота высыпали на тропинку с полсотни людей дикого вида, вооруженных чем попало, и загородили воинам дорогу. Десятка три таких же молодцов спускались со скал, чтобы отрезать им отступление.
– Скамары! – сообразил бывший соратник Аэция.
– Долой оружие, или вы погибли! – раздался тот же голос.
– Это мы еще увидим, – сказал Одоакр и скомандовал: – По двое в шесть рядов, половина – лицом сюда, другая – лицом назад, наклоните копья и вперед. Мы пройдем по тушам этих скотов.
– Лучше не нужно, – совсем другим тоном заговорил начальник банды. – Опустите оружие, дети. А ты, Одоакр, не горячись. Я узнал тебя по голосу, старый товарищ.
Из рядов вышел дюжий германский воин, шлем которого был покрыт кабаньей головой с оскаленными клыками. Одоакр вгляделся в него и воскликнул:
– Это ты, Гунимунд! Как ты сюда попал?
– Долго рассказывать. Ты оставил меня умирающим на Каталаунском поле, а встретил во главе скамаров Норика. И хорошо, что встретил. Ты думаешь, вы бы пробились? Через минуту вас всех погребла бы лавина. Взгляни наверх.
![](i_080.jpg)
Предполагаемый портрет Аэция. Резьба по слоновой кости
Одоакр посмотрел, и ему стало жутко. Над тропинкой повисло несколько гигантских камней, каждого из которых было достаточно, чтобы раздавить весь маленький отряд. А из-за камней выглядывали суровые лица скамаров, готовых по команде столкнуть вниз эти страшные орудия.
– Мы не побоялись бы здесь целой армии, – продолжал Гунимунд. – Тут я король, и горе тем, кто не признает моей власти, будь то хоть римский император.
– И много у тебя народу?
– Пока крестьянам будет житься так, как живется теперь, моя армия не оскудеет.
– Разве сильно бегут?
– Десятками. Если бы я хотел, у меня через месяц набралось бы несколько тысяч человек. Только что я с ними буду делать? Их ведь кормить нужно. Подожду еще немного. Когда власть ослабеет совсем, тогда я наберу хорошее войско, выйду из этого ущелья и пойду искать себе владений. Разрушается ведь большое царство. Много лоскутов полетит во все стороны. Какой-нибудь попадет и на мою долю.
– Так ты уверен, что империя разрушается?
– Поброди по этой империи, сколько я, и ты перестанешь задавать такие вопросы. Ну, а теперь прощай. Дорога, видишь, свободна. Больше вас тревожить не будут. К вечеру выйдете в населенную долину.
3
Воины двинулись, меняясь впечатлениями. Уже стемнело, когда они добрались до деревни и сделали привал. Одоакр снова беседовал с крестьянами и снова слышал те же разговоры. Смысл был определенный:
– Скорее бы перемена: хуже не будет.
Так продолжалось долгое время. Каждый ночлег Одоакр слышал одно и то же. И он стал задумываться.
Одоакр был простой воин. Семья его занимала в племени видное положение, но сам он не играл в нем выдающейся роли. Когда скиры и руги подчинились Аттиле, он служил в гуннских вспомогательных войсках. После смерти Аттилы бился с его преемниками, чтобы вернуть племени независимость. Все это его удовлетворяло мало. Он чувствовал в себе большие силы и хотел широкой арены деятельности. О том, что делается в Италии, он знал довольно хорошо из рассказов. Его сородичи и соседи по поселениям, служившие в римском войске, часто приходили в родные горы и рассказывали про Рим: про то, как погиб, доверившись вероломному императору, доблестный Аэций, как выдвинулся свев Рицимер, что за люди были императоры Авит, Майориан, Север.
У него не было никаких определенных планов, когда он двинулся с товарищами на юг: просто хотел служить. Знакомство с жизнью и настроением крестьян направило его мысли на другой путь. Одоакр был человек чрезвычайно даровитый. Умный, интеллигентный, энергичный, он все подмечал и изо всего подмеченного старался сделать вывод. Сначала он делал это просто потому, чтобы не потеряться в новой обстановке. Побывав с крестьянами, пройдя через сакамарскую опасность, узнав, как много толпится около границ великой вольницы, ищущей дела, он стал бессознательно намечать себе какой-то грандиозный план. Но даже самые основные линии этого плана были для него неясны, потому что у него было очень мало наблюдений.
Теперь он знал только одно. Пограничное крестьянство недовольно своим положением. Оно настроено враждебно против империи и не двинет пальцем, если даже ей будет грозить смертельная опасность. Наоборот, будет довольно, если империю постигнет крушение. Но империя держится и пока что отбивается от врагов. Значит ли это, что у нее есть поддержка других классов общества? Или тут действуют иные силы?
Эти вопросы задавал себе постоянно даровитый скир. На них должно было ответить ему близкое будущее.
Через шесть недель после посещения Северина германские воины, одолев много проходов в Альпах, вышли на Клавдиеву дорогу и двинулись уже прямо к югу по долине Атезиса (Эча). На пути лежал довольно большой провинциальный город, Тридент. Товарищи Одоакра хотели и на этот раз пройти мимо, но ему удалось уговорить их передохнуть в городе несколько дней.
В городе
1
Римский город V века совсем не был похож на муниципию первых времен империи. Насколько при Юлиях и Флавиях[61]61
Юлии и Флавии – первые две императорские династии в Риме. Первая была основана Августом, вторая – Веспасианом.
[Закрыть] городская жизнь была полна содержания, насколько тогда она привлекала к общественной деятельности горожан, настолько теперь она сделалась бессодержательной. Мало того, жизнь в городе стала невыносимо тяжелой для всего его населения.
Прежде горожане собирались и выбирали своих должностных лиц. По окончании срока службы все бывшие магистраты[62]62
Магистраты – должностные лица в городах.
[Закрыть] зачислялись в городской сенат, курию. Кроме бывших должностных лиц, которые заносились в сенатский список, независимо от того, были они богаты или бедны, в курию могли вступать лишь лица, обладавшие крупным состоянием. Ценз[63]63
Ценз – то имущество в деньгах или в земле, которое требуется в известных случаях для того, чтобы пользоваться правами при выборах или при государственной службе.
[Закрыть], который требовался в этих случаях, составлял 100 000 сестерциев. Члены городской курии, декурионы или куриалы, пользовались большой властью и действовали очень самостоятельно. Были у них и привилегии внешнего характера, много внешних отличий, особые места в театре. Все это разжигало тщеславие горожан: многие богатые люди вступали в курию добровольно, и друг перед другом старались сделать что-нибудь особенное на пользу родного города – выстроить общественное здание, поставить какое-нибудь необыкновенное зрелище и проч. Императорские чиновники почти не вмешивались в городскую жизнь.
Начиная уже с конца III века (после P.X.) картина меняется. Губернатор, поставленный цезарем, вмешивается во все городские дела, препятствует выполнению тех декретов[64]64
Декрет – указ, издаваемый общественной властью в силу присущих ей полномочий.
[Закрыть] городского сената, которые кажутся ему противоречащими интересам империи, главным образом – интересам императорской казны. Городская жизнь утратила то, что было в ней наиболее привлекательно: свободу. Империя, которая прежде поддерживала среди горожан здоровый почин и интерес к городу, как к целому, – теперь сама тормозила городскую жизнь на каждом шагу. Императорская власть, выродившаяся в самый необузданный, хищнический, жадный деспотизм, стала настоящим врагом города. У нее теперь была только одна цель, только одно всепоглощающее стремление: выжать из города те подати, который приходились на его долю по раскладке, производящейся в Риме. Все заботы ее сводились к тому, чтобы найти средства, обеспечивающие правильное поступление податей с города. Главную ответственность за правильное поступление податей возложили на декурионов, членов городского сената. Нет ничего удивительного, что прежнее отношение городских зажиточных жителей к этой должности благодаря этому коренным образом изменилось. Раньше люди стремились попасть в курию, считали это за честь, охотно несли денежные жертвы, сопряженные с вступлением в должность. Теперь всячески от нее убегали. Но, кроме как на декурионов, не на кого было возложить ответственность за правильное поступление податей, и теперь им просто не давали отставки. Раз попал туда человек – должен был сидеть, если не до смерти, то, по крайней мере, до полного разорения. Исключения допускались крайне редко.
На городскую жизнь легла печать чего-то тяжелого, мрачного. Люди чувствовали себя чем-то вроде рабов государства. Они задыхались, потому что некуда было уйти. Вся полицейская сила империи была поставлена на ноги, чтобы удержать каждого в той клетке, сидя в которой он мог трудиться и отдавать казне львиную долю своего заработка и своего имущества.
2
Когда Одоакр с товарищами вошли на главную городскую площадь, она была битком набита народом. Толпа стояла понурая, и безучастные взгляды были устремлены на здание курии.
Появление германских воинов в их странном одеянии не произвело сильного впечатления. Германцев на римской службе всюду было много в это время. И когда один из спутников Одоакра стал расспрашивать первого попавшегося о причинах собрания, тот охотно дал ему разъяснения.
Народ был созван из города и подгородних сел затем, что ему должны были прочесть новый эдикт императора. Собрались все давно, но эдикт еще не был прочитан. Все ждали. Одоакра интересовало все. Он отделился от товарищей и вмешался в толпу, чтобы послушать разговоры. Он не без основания думал, что можно услышать много интересного. И он не ошибся.
Толпа разбилась на кучки, менялась мыслями и догадками о содержании эдикта. Никто не предполагал услышать что-нибудь приятное. Все настолько привыкли к тому, что из столицы идет все тяжелое, что весть о новом эдикте наводила на одни печальные предчувствия.
Жар становился все сильнее. Многие укрылись от солнечного зноя под тенью высокого мраморного портика, выстроенного в прежние хорошие времена каким-то щедрым декурионом. Одоакр, тоже пробиравшийся в прохладу, услышал вдруг взрыв здорового смеха, звучавшего так странно в этой унылой, словно распаренной солнцем, толпе. Он подошел ближе. У невысокой колонны, воздвигнутой в память богатого гражданина, выставившего когда-то на арену местного цирка 20 пар гладиаторов, собралась группа молодых людей. В центре ее высокий краснощекий декурион только что рассказал другим интересную новость: недавно освободили от несения декурионской должности одного горожанина, у которого родился тринадцатый ребенок. Это был один из двух способов избавиться от службы; другой заключался в том, чтобы пройти подряд все городские должности, от низших до высших. То и другое, конечно, случалось чрезвычайно редко. По адресу плодовитого «отца города» довольно долго сыпались шутки: молодежь коротала часы тягостного ожидания.
В некотором расстоянии стояла другая группа. Подойдя ближе и прислушавшись к разговорам, Одоакр узнал, что почтенный седой старик, важным тоном излагавший свои предположения об эдикте, – comes, граф, свободный от декурионата потому, что успел пройти все должности, перечислявшиеся в законе. К его мнению все прислушивались с чрезвычайной почтительностью. Он думал, что эдикт будет повторением целого ряда других, которые запрещали декурионам вступать на негородские должности. Это практиковалось часто, потому что не было должности тяжелее декуриона. Уходили в военную службу, в ряды духовенства, бежали в другой город, надеясь, что там можно будет ускользнуть от службы и спасти остатки состояния. Без конца повторявшиеся эдикты против всякого рода уклонений от городской службы показывали, как упорно было в горожанах стремление уйти от декурионата. Старый граф только что рассказал менее его сведущим слушателям содержание эдикта, относящегося к тем, кто бежал в другой город. «Ты убежал в другой город, – говорил эдикт в вольном переложении графа, – прекрасно. Ты сделал это по собственной воле. Будь же там декурионом. Но в том городе, откуда ты бежал, ты родился, следовательно, принадлежишь ему по праву. Оставайся декурионом и там». Слушателям оставалось горько улыбаться недоброму остроумию императорских юристов.
Но вот в толпе произошло движение. Вышел служитель курии и объявил, что сейчас будут читать эдикт. Следом за ним вышли из курии городские власти с чиновником, присланным от губернатора, во главе. Чиновник вышел вперед и, развернув свиток, громким голосом прочел новый эдикт.
– Декурионы, которые предпочитают служить церкви, если они действительно хотят быть духовными, а не притворяются только, пусть оставят то, чего убегают. Мы освобождаем их от обязанностей декурионата только под тем условием, чтобы они оставили свое имущество. Ибо тем, души которых погружены в божественное созерцание, не приличествует заниматься делами денежными.
Чиновник вошел в курию. Народ стал расходиться, обсуждая новый закон. Настроение было не у всех одинаковое.
– А ведь нельзя сказать, чтобы у наших законодателей не было логики, – говорил, улыбаясь, высокий молодой декурион своим друзьям.
– Будь они прокляты со своей логикой, – хмуро отвечал ему один из них. – Слава Богу, погибаем мы от этой логики.
– И все-таки, пока не сгинули совсем, лучше не горевать, а веселиться. Пойдем-ка вон в ту таверну. Я знаю, что там только что получено из Вероны чудесное вино. Выпьем, и пусть ад поглотит всех губернаторов и законодателей нашей богоспасаемой империи.
Одоакр слышал еще обрывки разговоров двух плебеев[65]65
Плебеями назывался тотъ класс городского населения, который не принадлежал ни к куриалам, ни к рабам. Плебеи были ремесленниками, мелкими торговцами и т. д.
[Закрыть], которые радовались, что на этот раз бич императорского законодательства пощадил их; слышал он жалобы молодого священника, доказывавшего своим прихожанам вред нового закона для общества.
– Единственное учреждение, уцелевшее среди разложения, в котором мы живем, – это церковь, – говорил он. – Она одна здорова. Кругом – сплошная гниль. Одна церковь способна делать общественную работу. И во имя ненасытного фиска подрывают из Рима и без того слабые основы благосостояния церкви.
Кто-то положил руку на плечо Одоакра. Это был один из его товарищей. Он тоже слышал громкие жалобы священника.
– Пожалуй, ведь он прав, – сказал он Одоакру. – Вспомни нашего Северина.
Одоакр ничего не отвечал. Задумавшись, он медленно шел за толпой. Товарищ следовал за ним. На краю городской площади стояло здание цирка, необходимого сооружения во всяком сколько-нибудь значительном римском городе. Очевидно, там готовились к завтрашним играм. Двое декурионов с деловитым видом осматривали колесницы и тщательно оглядывали лошадей, которых с трудом держали под уздцы по двое конюхов. Это тоже входило в круг их обязанностей.
– Слушай, Одоакр, пора ведь подумать и об обеде. Наши отыскали себе пристанище в какой-то скверной гостинице неподалеку отсюда и ждут нас. Пойдем.
– Идем, идем, – словно очнувшись от своих мыслей, сказал Одоакр, следуя за быстро шагавшим товарищем.
Но, пройдя две улицы, он снова остановил его. Двое чиновников мерили какой-то участок земли. За их движениями угрюмо следил скромно одетый человек, по-видимому, мелкий торговец, и объяснял нескольким плебеям, собравшимся тут же, в чем было дело. Недавно он приобрел кусок земли. Полиция проведала об этом и пригласила землемеров, чтобы узнать, не хватит ли участка на декурионский ценз. По закону для ценза требовалось 25 югеров. Плебеи сочувственно качали головами.
– В участке 28 югеров, – объявил один из землемеров, подходя к владельцу с чертежом в руках. – На днях ты получишь от губернатора патент на звание декуриона.
И удалился, сопровождаемый товарищем.
– Будьте вы прокляты, – прошипел им вслед несчастный.
Одоакр пошел дальше. Скоро они отыскали гостиницу. Товарищи только что кончили еду и теперь лежали в тени деревьев.
3
К вечеру, когда жар свалил и с гор повеяло прохладой, воины снова пошли бродить по городу. И опять встречали они на каждом шагу примеры, как правительственная опека, проникавшая во все сферы городской жизни, стремившаяся притянуть каждый денарий[66]66
Мелкая монета.
[Закрыть] к отбыванию государственных повинностей, отравляла существование горожанам и вызывала с их стороны проклятия. Декурион, обязанный в качестве сборщика податей представить известную сумму во что бы ни стало, под риском выложить недостающую часть из собственного кармана, свирепствовал против горожан, не зная пощады. Воинам как раз случилось попасть на ужасную сцену: декурион, по приказу которого у одного горожанина продан был за недоимки дом, насильственно, при помощи, полиции, выдворял владельца. На улице валялся в беспорядке скарб, только что выброшенный полицейским чиновником. На земле сидела с ребенком на руках жена несчастного и тихо плакала. Двое мальчиков постарше смотрели с любопытством, не понимая смысла происходившего, на действия полиции и на бледного декуриона, отдававшего приказания. Сам владелец дома со слезами упрашивал сборщика дать ему отсрочку, не губить невинных детей. Тот был неумолим.
![](i_081.jpg)
Одоакр. Изображение на монете
Около Одоакра остановился священник, которого сопровождал раб с корзиной в руках. Он долго грустно смотрел на тяжелую сцену и сказал, обращаясь к германским воинам:
– Есть книга «Об управлении Божьем». Написал ее священник Сальвиан. В ней сказано: сколько декурионов, столько тиранов. И это правда. Только что им делать? Не от них зло.
– Теперь и мы это понимаем! – ответил ему товарищ Одоакра, рыжий руг Фредерик. – Зло от правительства идет: сверху вниз, и расходится кругами. Ты видел, какие бывают круги, когда в реку бросишь тяжелый камень. Так и у вас.
– Нас заставляют делать то, что противно совести, – задумчиво продолжал священник. – Посмотри, в корзине, которую несет мой раб, рукописи. Это лучшие, самые дорогие рукописи, которые у меня имеются. Когда начнут приводить в исполнение эдикт, оглашенный сегодня, их у меня отберут, потому что я был декурионом и ушел в церковь. Я тороплюсь спасти их и несу их в церковную кладовую. Когда у меня ничего не останется, я буду находить утешение в философии. А пока нужно чем-нибудь помочь этому несчастному.
Священник подошел к выгнанному из-под собственного крова горожанину и стал ему что-то говорить.
Выражение тупого отчаяния, написанное на его лице, начало понемногу проходить. Он подошел к жене, ласково поднял ее, сказал ей несколько слов, потом подозвал игравших мальчиков, и вся семья тихо пошла за священником.
Было уже совсем темно. Товарищи Одоакра уже ушли. Пора было идти домой.
4
Когда он пришел в свою гостиницу, ему не хотелось спать. Он вышел в сад, чтобы подышать воздухом, и, увидев каменную скамейку, разостлал на ней свою баранью шкуру и прилег, заложив руки под голову. Из задумчивости его вывели голоса: мужской и женский.
– Ты знаешь, – ласково шептала женщина, – я готова хоть завтра стать твоей женой, но что мне делать с отцом? Он говорит, что это будет несчастьем.
– Ну еще бы! – с горькой насмешкой отвечал мужчина. – Я – простой педагог, а твой отец – граф. Неравный брак, и все такое…
– Не в том дело, нет. Отец на эти вещи не обращает внимания. А только оказывается, что есть злой закон такой…
– Все законы злы по нынешним временам.
– Этот особенно. Если дочь декуриона выходит замуж за недекуриона, она обязана отдать курии четвертую часть своего состояния. А состояние наше такое, что за покрытием всех налогов мы едва можем жить на доход с него. Что же будет, если мы отдадим курии целую четверть?
Воцарилось молчание. Потом опять заговорил мужчина:
– Как же быть? Ты подумай: ты меня любишь; отец против меня ничего не имеет. Неужели мы не можем жениться из-за этого варварского закона?
Одоакр улыбнулся, лежа на своей скамье. Он подумал, что варвары, его сородичи, еще не додумались до таких законов.
– Сильвия! – раздался в соседнем саду громкий зов. – Сильвия! Где ты?
– Я здесь, отец, – отвечала девушка.
Одоакр услышал быстрый шепот, потом шаги; под деревьями мелькнула стройная тень юноши в тунике, и все стихло.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?