Текст книги "С тобою сердцем говорю. Выпуск 1"

В деревне я уже неделю. Мы с пуделем Артуром хозяйствуем вдвоём. Тётя и дядя, уезжая, часто оставляют мне свою собаку. Конечно, не в сезон. Неистовые дачники, с апреля по октябрь они бессменно трудятся на грядках.

Но этим летом дяде-ветерану досталась льготная путёвка. И тётка робко заикнулась: а не пожить ли мне с Артурчиком у них на даче? Дядя зашикал на неё, мол, это уже слишком. Я же без долгих уговоров согласилась. Ничто мне не мешает три недели провести в деревне. Я женщина свободная: дочь взрослая, муж бывший. И отпуск могу взять в любое время года.

Сейчас июль, макушка лета. Теплынь и солнце. Зелень торжествует. В саду и во дворе у тётки всё пламенно цветёт: мощные циннии на длинных стеблях, тёмные бархатцы с оранжевой подсветкой, шиповник, небрежно осыпающий густые розовые лепестки, и царственные георгины. Вокруг гудят, вращаясь, пчёлы и шмели. Уже поспела земляника, и я ей лакомлюсь с куста.

Зелёный огород грядами спускается к реке. За речкой в зарослях свили гнездо субтильные, точно написанные тушью цапли. Над лесом кружат коршуны, под берегом живут ондатры – водяные крысы. Дядя их часто видит, когда подолгу стоит с удочкой над заводью. А мне не посчастливилось ни разу.

Обязанностей у меня немного: варю Артуру кашу, пропалываю пару грядок и поливаю вечером капусту, перцы, помидоры, огурцы. Когда темнеет, мы с пуделем выходим в поле звонить дочке – ни в доме, ни на участке мобильной связи нет. Идя обратно, наблюдаем небесные светила. Звёздное небо здесь видно почти всё, как в планетарии, куда меня родители водили в детстве.

На ночь я запираю все калитки: на улицу, на реку, в сад. Будь моя воля, я б их вообще не отворяла лишний раз. Нет, я не человеконенавистница. Просто мне хочется побыть одной. Но даже здесь это, наверно, невозможно.

В первый же день в ворота постучал сосед Михалыч и попросил полтинник на бутылку. Я выдала ему охотно, лишь бы скорее выпроводить. Потом зашли знакомые из дачников, я поддержала с ними светскую беседу.

Ещё договорилась с одним угрюмым мужиком, чтоб поколол дрова, закупленные дядей за день до отъезда и сваленные кучей у ворот. Работник даже в дом не заходил, хотя я предлагала ему чаю. Зато охотно показал, как складывать поленницу: один слой вдоль, а следующий поперёк, чтобы дрова дышали. Я за два дня перетаскала все поленья под навес.

Почти всё время я провожу на воздухе: в саду ли, в огороде, на реке. В зелёный знойный день, когда ты весь прогрет насквозь, легко почувствовать себя весёлой и бессмысленной травой, кустом чёрной смородины или же юркой ящеркой, которую я видела однажды среди дров. У Кафки Грегор Замза отчаянно страдал, проснувшись безобразным насекомым. Но Кафка вечно всё утрирует, доводит до абсурда. Пожалуй, в многоножку я превратиться не готова. А вот в цветок – вполне.

Впервые мне это удалось, когда Михалыч явился за очередной бутылкой, вернее, за её денежным эквивалентом. Услышав стук, я было по привычке пошла к воротам. Но вдруг остановилась у клумбы с цинниями. Мне нравятся эти цветы на мощном стебле с головкой, похожей на великанскую ромашку – красно-оранжевую или жёлтую. Я наступила на край клумбы босиком, пальцами ног пустила в землю корни, руки прижала к туловищу, вытянулась в стебель и тотчас ощутила, как по телу побежал зелёный сок. Тряхнула головой – и волосы свились в оранжевые лепестки. Осталось лишь закрыть глаза и повернуть цветочное лицо к сиятельному солнцу.

Сосед бил кулаком в ворота, Артур носился, безутешно лая, вокруг клумбы, а я тянула влагу из земли и поглощала алое тепло.

Михалыч наконец отчаялся, ушёл. Я осторожно выпростала руки, вырвала ноги с корнем из земли, стряхнула лепестки.

Артур на радостях, что я вернулась, визжал, лизал мне руки и лицо.

Под вечер мы с пуделем пошли купаться на деревенский пляж. Мальчишки поймали там змею – ужа с оранжевыми крапинками. Я попросила отпустить его. Уж выскользнул из рук и сполз к реке. Плюхнулся в воду и поплыл, вращаясь вертикально вокруг собственной оси.

Змеёй, пожалуй, тоже быть неплохо.

Ещё через неделю полил дождь. А в пятницу явился вовсе уж нежданный посетитель – мой бывший муж. Время от времени он возникает, чтоб предложить начать всё с чистого листа. Но мне не хочется марать бумагу, снова выяснять, кто прав, кто виноват.

Аркадий постучал в ворота, пудель с лаем выскочил во двор. Муж с ним заговорил, спросил, где я. Потом толкнул калитку – я по небрежности оставила её незапертой, вошёл во двор, поднялся на крыльцо, отрезав мне путь к отступлению через дверь. Пришлось выпрыгивать в окно на грядку.

Я опрометью понеслась к реке, к берёзкам у плетня. Когда Аркадий вышел в огород, я к ним уже присоединилась и шелестела в унисон листвой. Пудель опять едва меня не выдал – скакал у самого ствола, надсадно гавкал.

Нет, я не чувствовала себя в полной безопасности. И листья трепетали не только от речного ветра: Аркадий мне пока небезразличен. Когда он наконец ушёл, я долго ещё оставалась деревцем, чтобы прийти в себя.

Всё-таки, если хочешь стать действительно невозмутимым, придётся превратиться в камень. Я думала об этом, когда строила для тётки спуск к воде. Пример подали дачники-соседи. У них от берега уходит в реку коса из валунов. С неё удобно полоскать белье, стирать половики и чистить рыбу – вместо того чтобы спускаться по земляным порожкам, расползшимся после дождя, стоять в воде в болотных сапогах. На берегу полно камней, оставшихся после разливов, и в речке тоже. За пару дней я выложила валунами лесенку и небольшой участок дна. Выбрала место для себя, оставив между каменных ступеней промежуток.

Надо ещё потренироваться, чтобы к возвращению хозяев полностью освоить технологию. В день их приезда я дождусь, пока придёт автобус. Закрою в доме пуделя, чтобы не выскочил на улицу, и отопру ворота. Потом спущусь к реке.

Не знаю, услышу ли я их голоса, почувствую ли, как тётка ступит на меня ногой, как согревает мою серую поверхность солнце. Или же буду безучастно наблюдать, как оно утром поднимается над лесом из лиловых, слившихся в тумане сосен, а вечером воспламеняет их верхушки мазками красноватой охры.

Татьяна Долбенько

Номинант литературных премий «Поэт года – 2014», «Поэт года – 2015», «Поэт года – 2016», «Поэт года – 2017», «Поэт года – 2018»; премии имени Сергея Есенина «Русь моя-2016», «Русь моя-2017»; премии «Наследие-2016», «Наследие-2017».

Лауреат III степени международного творческого конкурса «Белая акация» в номинации «Авторское литературное слово».

Награждена дипломами всероссийских и международных конкурсов: «Радуга творчества», «Врисунке», «Таланты России», «Проба пера», «Любви все возрасты покорны – 2016».

Лауреат международных литературных конкурсов и премий: «Яснополянские зори-2016», Международной литературной премии им. Антуана де Сент-Экзюпери, премии им. В. Набокова, «Славянское Слово – 2022».

Награждена почётной грамотой Интернационального Союза писателей «За весомый вклад в развитие современной литературы».

Награждена общественной наградой – медалью «Владимир Маяковский – 125 лет» – за вклад в развитие русской литературы (Российский союз писателей, 2019).

Финалист литературной премии «Славянское Слово» имени Марины Цветаевой (г. Варна, Болгария).

Номинант Литературной премии мира 2018 года – «за особый вклад в развитие искусства русской словесности в России и за границей».

Награждена звездой «Наследие» III степени за литературную деятельность в духе традиций русской культуры в 2019 году.

Награждена дипломом «Литературная элита России» за 2019 год от издательства «Спутник».

Произведения опубликованы во множестве сборников и альманахов.

В 2019 году Интернациональным Союзом писателей издана первая книга «Пером и кистью о любви и красоте».

В феврале 2021 года награждена дипломом международного книжного проекта «Dovlatoff» как автор первого номера американского альманаха русской литературы «Dovlatoff».

В 2022 году Российским союзом писателей награждена общественной наградой – медалью «Святая Русь» – за вклад в развитие русской литературы.

Светлой памяти моей бабушки – Серебряковой Ефросиньи Акимовны

Я пнула его ногой. В отместку. За то, что я налетела на него, не заметив, и ушибла ногу. Боль несильная. Но всё же она меня остановила. Заставила нагнуться, потереть больное место. И тут я посмотрела на обидчика. Он нисколько не подвинулся от моего пинка, этот бабушкин старый сундук. Стало почему-то неловко. Я дотронулась до крышки сундука и погладила его. «Не сердись, прости, – прошептала я, – сама виновата, несусь сломя голову». Я села на крышку сундука. Какой же ты большой, гладкий, тёплый! Дерево сундука было отполировано нашими платьями и подштанниками. Когда я была маленькая, любила лежать на сундуке и мечтать. Он был кораблём, который нёс меня по волнам моих фантазий в далёкие страны. По пути мы подбирали терпящих кораблекрушение. Мы доставляли их в родные порты и плыли дальше. Туда, где нас ждали приключения и чудеса, трудности и подвиги… Когда я стала постарше, любила читать на старом сундуке. Книги, прочитанные на нём, были полны чувств и переживаний. Как же стремительно тогда летело время! Бабушка ворчала, что давно пора спать и не портить глаза пещерным освещением. Это она называла так свет маленькой настольной лампы. Она крепилась прищепкой за ажурный выступ на крышке сундука и точно освещала раскрытую книгу… Этот сундук был в доме всегда. Вот сколько я себя помню, он всегда был. Он переезжал с нашей семьёй с одной квартиры на другую и всегда занимал почётное место в бабушкиной комнате. В сундуке бабушка хранила «семейные истории». Так она называла его содержимое. Любая вещь была непременно связана либо с дорогим человеком, либо с каким-то событием в нашей семье. В сундуке бабушка хранила гимнастёрку своего старшего сына, погибшего на границе. Её прислало командование вместе с медалями и орденами, когда перестали приходить письма от него. Гимнастёрка была завёрнута в расшитый рушник вместе с письмами. Бабушка бережно разворачивала рушник, гладила гимнастёрку и тихо плакала. Тогда кто-нибудь из нас, прятавшихся за дверью, не выдерживал, выскакивал и бросался к ней на шею. Потом тянулись и остальные. Она всех обнимала и так крепко к себе прижимала, что мы слышали, как бьётся её сердце. Она осторожно освобождалась от нашего нашествия и аккуратно заворачивала в рушник гимнастёрку с письмами и орденами. А мы, желая, чтобы она больше не плакала, наперебой расспрашивали её о разных предметах, увиденных в сундуке. Она доставала коробочку из-под табака, открывала её, и мы видели необыкновенной красоты серёжки. Они были непривычными и удивительными. Таких серёжек не было ни у кого из соседей или знакомых. На кольцах разной величины были цветные камни и блестящие монетки. Когда мы держали серьги за ушко и подёргивали их, то слышался переливчатый звон. А разноцветные камни так дивно светились, что нам они казались настоящим царским сокровищем. Серьги были цыганским подарком. Бабушка спасла цыганскую девочку во время войны. Немецкая авиация разбомбила вокзал. Смерть. Паника. Крики. Девочка в суматохе и потерялась. А бабушка взяла её к себе. Только после войны мать девочки отыскала её. С той поры у бабушки появилась сестра-цыганка. А у нас – бабушка Зора. Цыганская ветвь нашей семьи разрослась и живёт в Молдавии. Но там теперь неспокойно. Забастовки, митинги, стрельба… И потому общение стало очень редким…

Хранит бабушка в сундуке и две старые тетрадки. Это наш папа – её средний сын – учился в институте. Они были исписаны мелким почерком про непонятный марксизм и ещё более непонятную диалектику. Бабушка ничего не могла объяснить и по причине этого называла тетради умными и важными. Папа приезжает домой редко. Он присылает нам длинные письма, где рассказывает о городах, в которых он бывает, про людей, с которыми встречается. Бывает, что в конверте с письмом мы находим открытку с видами нового города. В одной из тетрадок бабушка хранит папину фотографию. Маленькую. Это папа фотографировался на паспорт. И бабушка всегда вздыхает, глядя на неё…

Есть в бабушкином сундуке старый, потрёпанный собачий ошейник. Когда бабушка берёт его в руки, всегда говорит: «Привет, Джульбарс!» Она улыбается и рассказывает нам каждый раз новую историю про отважного пса Джульбарса. Маленьким щенком он попал к нам в дом. Его принёс младший сын бабушки дядя Матвей. Он отобрал его у дворовой шпаны. Они надели на пса старый противогаз, а тот с невообразимым упорством пытался избавиться от него. Долго не знали, как назвать бедолагу. И тут по телевизору показали фильм о пограничниках и собаке по кличке Джульбарс. Четвероногого героя сразу все полюбили. И нашего решено было назвать таким мужественным именем. Вместе с дядей Матвеем он ходил на рыбалку. Рыбу он не ел. Но всякий раз, когда дядя Матвей выуживал очередную рыбку, снимал с крючка, поднимал вверх и показывал её Джульбарсу, тот по-собачьи радовался вместе с ним, от чего дядя Матвей был в неописуемом восторге. Джульбарс любил прогулки. Он радовался всему, когда с ним гуляли. Пролетит ли птичка, вспорхнёт ли бабочка, прошмыгнёт ли мышь – всё это непременно его интересовало.

Как-то бабушка пошла с ним на прогулку перед сном. Шли вдоль проселочной дороги. Машин в это время почти не было. Джульбарс бежал немного впереди. Вдруг появилась легковушка. Джульбарс встал посередине дороги и стал яростно лаять. Он подпрыгивал, рычал, скалил зубы. И бабушка издалека не могла понять причину столь гневного поведения собаки.

Машина остановилась. Водитель вышел из машины и хотел было накричать и на собаку, и на подоспевшую бабушку. Только вдруг смотрят – а за Джульбарсом медленно семенит ежиха с двумя ежатами. Так Джульбарс помог им спокойно перейти дорогу… Джульбарс был умным и ласковым. Когда дядя Матвей умер в больнице, Джульбарс долго скулил и плакал. Мы, детвора, тогда впервые в жизни увидели, как плачут собаки. Он отказывался от еды и не заходил в дом. Так и лежал у входной двери. И вскоре умер. Бабушка говорила: «От тоски по Матвею…»

Кроме Джульбарса в нашем доме в разное время жило много всяких животных. Здесь, в сундуке, есть много разных фотографий маленького бело-бежевого крольчонка. Какая-то лихая рука посадила этого кроху в пластиковое ведро из-под краски и оставила умирать около мусорных баков. Чудесным промыслом бедняжку заметили, подобрали и передали нам. Много времени прошло, прежде чем зайка доверился людям. Видимо, бывшие хозяева не обладали добрым нравом, потому что зайчонок каждый раз стонал, когда его брали на руки или гладили. Возможно, это было следствие побоев или недоброго отношения к нему. Быть может, это в конечном счёте и привело к его ранней смерти. Остались фотографии, где наш зайчонок весёлый, забавный, смешной… Бабушка смотрит и говорит: «А помнишь, когда он пропал и мы его почти весь день искали, а он спал в валенке?..» И все улыбаются, вспоминая этот случай… А ещё он любил бабушкино лукошко с пряжей и клубками ниток. Он забирался между клубками и дремал. И бабушка тогда говорила: «Вы посмотрите, это же не зайчик, это же котёнок у нас тут лежит…» Она гладила его по спинке, почёсывала за ушком, а он только потягивался и делал вид, что всё ещё спит… А потом его тельце нашли в небольшой клетке. Оно было уже закостеневшим… Плакали всей семьёй. И все хором говорили, что всё, больше никаких животных. Потому что нет сил переживать такое… Но снова откуда-то появляется милое существо, и снова, глядя в такие умные и доверчивые глаза, понимаешь, что это любовь с первого взгляда и навсегда.

Большие часы в гостиной пробили полдень. Значит, скоро в доме будут собираться гости. Мы с сестрой ещё с утра накрыли большой стол льняной скатертью, расставили посуду. В прозрачные кувшины поставили любимые цветы нашей семьи – незабудки. Они сейчас цветут пышными облаками вокруг дома и беседки. Как же хорошо, что сегодня тепло и солнечно! Вот уже слышатся весёлые голоса. Бабушка спешит к дверям. Она разрумянилась, немного взволнована. В любимом малиновом платье с накладным кружевным воротником и серебряной брошью.

– Ах, Ефросиния Акимовна, долгие вам лета! – басит наш сосед, аккордеонист Степан Иваныч. – Нос мой уже учуял ваши пироги. С утра небось хлопотали. За песню пирожком одарите?

Степан Иваныч улыбается, достаёт аккордеон и уже берёт два-три аккорда…

– Ну что вы, что вы! Проходите же… Пирогов напекли с внучкой много. Разных. Всем хватит. Хорошо, что аккордеон захватили. Веселее будет.

Бабушка обнимает Иваныча и ведёт в комнату. Тот сразу же наигрывает какую-то мелодию, вроде как вступление. И вот уже его знакомый бас выводит любимую песню бабушки «Подмосковные вечера». Глаза бабушки блестят. Она начинает подпевать Иванычу, не замечая, как в комнату потихоньку протискиваются гости. Голос бабушки тёплый, нежный. Они поют с Иванычем так красиво и душевно, что хочется их слушать и слушать. Аккорды затихли. Бабушка спохватилась:

– Ах, мои дорогие… как же я всем вам рада… проходите-проходите… Николенька, внучек! – Бабушка берёт на руки нашего самого младшего брата.

Тот улыбается во весь беззубый рот. Обеими ручками обнимает бабушкино лицо и звонко чмокает.

Гости рассаживаются вокруг стола. Голоса. Звон посуды. Бабушка обходит каждого гостя. Поправит салфетку. Погладит по голове. Что-то спросит. Обнимет. Она не сядет, пока не удостоверится, что всем удобно, что у всех есть тарелки, чашки, приборы… Гости гудят, раскладывают угощение. Бабушка смотрит на всех, улыбается. Потом её взгляд поднимается выше. Там на стене висит фотография деда. Рука машинально накрывает брошь на платье. «С праздником, Коленька!» – Она незаметно смахнёт слезу и будет уговаривать Антонину Сергеевну не модничать и положить себе ещё пирожок, а сорванцу Димке добавит в блюдце его любимого вишнёвого варенья. Весь праздник она будет хлопотать вокруг гостей, незаметно подкладывая лишний кусочек в тарелку и подливая в чашку душистого чая. А поздно вечером, когда гости разойдутся по комнатам и будет слышно, как тикают часы, она откроет свой старый сундук, будет тихо вздыхать, гладить вещи рукой, прижимать их к груди и рассказывать непришедшим гостям о прожитом дне. Пусть все порадуются…

Софи ехала к мадам Эстель де Птирош. Она вышла из дома заранее, чтобы унять волнение от предстоящей встречи. Отправляя Софи к мадам, Вольдемар, редактор журнала «Слово», долго рассказывал и объяснял, что та – человек незаурядный, непредсказуемый. Что, например, недавний визит к ней нашего коллеги Рубена не состоялся из-за запаха, который остался на визитёре после посещения им бистро. Рубен, по своему обыкновению, перед интервью с кем-либо заходил в бистро пропустить стаканчик пенного и перехватить кусочек рыбки. Мадам открыла ему дверь, но, как только Рубен снял шляпу и открыл рот, чтобы озвучить цель своего визита, огорошила его заявлением, что не переносит запаха рыбной таверны и потому их разговор не состоится. В редакции Рубен размахивал руками и выражал негодование поведением стареющей знаменитости. А редактор Вольдемар спокойно ждал, когда тот успокоится, крутил в руках карандаш и постукивал пальцами по бюро. Все мы так индивидуальны!

Софи знала о мадам Эстель немного. Лишь то, что было в общем доступе – из интернета, печатных изданий. Мадам де Птирош была известной писательницей. Почти каждый год из-под её пера выходил очередной увлекательный роман, который шумно обсуждался в прессе, доводя читателей до экстаза. Они требовали творческих встреч с писательницей, закидывали письмами редакцию, разбирали в прессе поведение героев по косточкам и предлагали свои варианты известных людей в качестве прототипов. Но мадам всегда тактично уходила от ответа и встреч со своими читателями не устраивала… У неё был узкий круг друзей, который сформировался, видимо, ещё в далёкой юности. Журналистов они не жаловали. Но, если уж и приходилось с ними общаться, то никакой информацией о мадам Эстель де Птирош они не делились. Чужих людей в своё личное пространство мадам впускала редко.

Журнал «Слово» не раз рассказывал на своих страницах о выходе новых романов писательницы и, давая возможность читателям увлечься перипетиями судьбы её героев, печатал отрывки из её книг… В последние две недели интернет кричал о непонятном поступке мадам де Птирош. Это был скандал! Это было неслыханно! Редактор Вольдемар приложил немало усилий, чтобы уговорить мадам ответить на несколько вопросов, касающихся этого события. Дело в том, что в этом году её роман «Подруги» получил главный приз на Международной литературной ярмарке, а сама Эстель де Птирош была объявлена писательницей года. Только вот мадам отказалась от престижной международной премии и награду не приняла…

На просторах интернета Софи отыскала несколько старых фотографий мадам. В основном это были снимки с приёмов, куда её приглашали, и фото с анонсов её книг. Никаких экстравагантных, вычурных нарядов. Костюмы, причёски – всё было классически изящным и простым. Но выглядела она всегда изумительно. Даже в свои семьдесят.

А ещё, по тем же небольшим анонсам книг, Софи узнала, что мадам Эстель де Птирош не француженка.

Мадам жила на окраине города. Она переехала сюда ещё лет тридцать назад. Подальше от шума и суеты, поближе к зелени и синеве. Она называла свой дом с большим садом на русский манер – усадьбой. Конечно, по классическим канонам, в усадьбе мадам не хватало конюшни, флигелей, построек для прислуги, оранжереи и ещё Бог знает чего. Но огромный – по меркам парижских жителей – сад заменял мадам все приличествующие строения.

Софи подошла к воротам, за которыми скрывался дом мадам де Птирош. Она стояла и смотрела сквозь ажурную ограду на сад, на песчаную дорожку, которая петляла среди цветущих растений, на множество кормушек для птиц, которые здесь были везде, куда падал взор. Уже отсюда усадьба мадам показалась Софи настоящим райским местом. Она толкнула калитку и вошла.

Мадам Эстель де Птирош стояла на площадке перед большими, широкими дверями своего дома. У её ног сидел маленький, дымчатого цвета котёнок. Софи умилил вид пушистого существа, и она улыбнулась. Мадам смотрела на Софи, тоже улыбалась и молчала.

– Здравствуйте. Я Софи Неко, корреспондент журнала «Слово»… – начала Софи, останавливаясь перед писательницей.

– Неко? – Мадам подняла глаза к небу. – Это по-японски означает «кошка». – Она улыбнулась Софи, наклонилась и взяла котёнка на руки. – Софи-кошечка. Ну что ж, это мне нравится. Проходите, милая, прошу…

Она вошла в дом, Софи следовала за ней.

– Боже, какая у вас здесь красота! Просто райское место.

– Полностью согласна с вами, Софи. Никогда не променяю его ни на что другое… Присядем здесь. – Мадам указала рукой на плетёный диванчик у низкого столика. – Располагайтесь, Софи…

Софи с интересом разглядывала небольшую стеклянную веранду, имеющую форму многогранника. В стыках высоких окон висели кашпо с вьющимися растениями. А на полу каждое окно заканчивалось кашпо с маргаритками и виолой. У единственной закрытой стены стоял диван из ротанга, по бокам которого расположились торшер и радио с проигрывателем для грампластинок. Несколько старомодно, но мило.

– Неужели вы слушаете пластинки? – спросила Софи, присаживаясь на диван.

– Вас это удивляет?

– Это почти старина. Нигде не видела в продаже пластинок.

– Я слушаю старые пластинки. Я собирала их очень давно. – Мадам расположилась с другого конца дивана.

– Вы любите музыку или что-то избранное из неё?

– Хм… Выражаясь вашим языком, избранное. Итак, Вольдемар передал, что ко мне есть несколько вопросов.

Софи достала из сумочки диктофон.

– Уберите, милая, это устройство, – сказала мадам. – Не люблю свой голос в записи. Не узнаю. И не люблю.

– Но… – начала было Софи и осеклась. – Хорошо, мадам.

– Итак, слушаю вопросы.

Софи достала блокнот.

– Сейчас всех волнует вопрос, почему вы отказались от награды, от премии.

– Так уж и всех?

– Я хотела сказать, что наших читателей это волнует, ваших почитателей.

– Вам кажется это странным?

– Конечно!

– Это не странно. Это нормально.

– Но хотелось бы подробнее. Разве вы не обрадовались такому признанию?

– Радость – это неподходящее здесь слово.

– Хорошо. Что вы испытали, узнав об этой награде?

– Печаль.

– Вот уж действительно странно! – Софи всплеснула руками. – Мадам, это непонятно! Объясните же, прошу вас. Обещаю, что запишу всё в точности, как вы скажете… А ещё, – Софи достала ту самую нашумевшую книгу мадам, – скажите, события в книге автобиографичны? Есть ли вымысел в написанном? Или всё отображено документально и вы сами всё это пережили?

Она прижала руки к груди и смотрела на мадам глазами преданной собаки. А та задумчиво разглядывала цветы и молчала. Софи поёрзала на диване, пытаясь подобрать слова, которые разговорили бы писательницу.

– Я не забыла о вас, детка… Право же, столько интереса к одному поступку! Собственно, на ваши вопросы не ответить парой предложений.

– О, я готова слушать вас сколько потребуется! – Софи раскрыла свой блокнот, демонстрируя полную готовность.

– Мне импонирует ваша пылкость. Только в юности столько искренности и простодушия. С годами мы наносим грим на общение, поведение…

– Зачем? Не лучше ли говорить и поступать правдиво? Тогда же всё понятнее.

– Я говорю не о лжи. С годами шкурка наша, защищающая душу, истончается. И слово может ранить очень больно…

– О, вы такая известная, такая талантливая, кто посмеет сделать вам больно?!

– Больно делают не всегда осознанно. И талант, и известность тут ни при чём. Люди есть люди. С грехами и добродетелями, с чувствами, страстями…

Котёнок на руках мадам забавно потянулся. Она улыбнулась и погладила пальцами его животик.

– Софи, у вас есть родители? Они живут с вами?

– Мама умерла давно. Я была ещё совсем маленькая, – голос Софи дрогнул. – А папа живёт на побережье. Там у нас небольшой домик. К папе езжу при любом удобном случае. – Софи, казалось, засветилась. – Почему вы спросили?

– Значит, с папой у вас самые тёплые отношения. А друзей много?

– Конечно!

– О, юность, как ты светла! – Мадам немного помолчала. – Бывает ли, что вас хвалят?

– Кто?

– Папа, друзья.

– Конечно.

– И чья похвала вам важнее?

– Не знаю, не думала как-то об этом. Хотя, наверное, всё же важнее одобрение папы. Нет, вы не подумайте, друзья для меня тоже очень важны, я их всех люблю. Просто папа, он – мой единственный родной человек… Понимаете, он – это мои крылья…

– Отлично сказано, детка! И вы счастливы, что он гордится вами…

– Да, именно так.

– Очень дорого признание тех, кто важен именно вам. И имя Родины здесь тоже может быть. Да-да! И если Родина молчит, то весь фимиам и оды, которые тысячи стран взахлёб возносят вам за ваши достижения, не тронут душу должными нотами… Я ответила на ваш вопрос, Софи?

Софи поймала себя на мысли, что она забыла, что пришла сюда по заданию своего редактора. Ей было здесь комфортно и уютно.

– Каждая птица, детка, дитя своего вида, рода. А уж человек… если только он не космополит…

Мадам встала, переложила котёнка на сиденье и подошла к проигрывателю. Она перебирала конверты с пластинками.

– Это Энгельберт Хампердинк, – сказала она, когда зазвучала музыка.

– Не знаю такого. Но красиво… – Софи действительно понравилась и красивая музыка, и голос. – Надо будет найти в интернете.

Музыка звучала нежно, обволакивающе, а красивый бархатный голос завораживал. Вдруг мадам остановила проигрыватель:

– Посмотрите, Софи, к кормушке прилетели чёрные горихвостки. Как же чудесно их пение! Кажется, они могут петь сутками. – Мадам стояла уже у окна. – Вокруг много воробьёв, синичек. А вот эти птахи – просто очарование! Люблю смотреть на них.

– Мы с папой тоже любим птиц. У нас много домиков для них. Самых разнообразных форм. Папа считает, что птицы соединяют нас с тем миром, где мама.

Эстель де Птирош вздрогнула.

– Я тоже так считаю, – она прижала руки к груди.

Птицы за окном перескакивали с ветки на ветку, попеременно наведываясь в кормушку за очередной порцией зёрен. Их было так много, что уследить за какой-то одной птахой не представлялось возможным. Ярко-оранжевые грудки, словно огоньки, взметались то тут, то там под аккомпанемент птичьего пения.

– Простите, мадам, хочу спросить…

– Слушаю.

– Вы говорили о родине. Разве так важно сейчас это понятие? Возможно, раньше это слово имело ёмкость. Но сейчас, когда при желании можно оказаться в любой точке мира и жить в любой стране, где понравится, да и вообще может нравиться много мест в мире… Привязанность к какому-то определённому месту мне непонятна. Ведь скучно видеть один и тот же пейзаж. Это ж каждый день и всё одно и то же! И потом, если человек идёт по разным странам с миром и добром, то ему везде хорошо, везде интересно, он всё любит.

Мадам смотрела на Софи и молчала. Та раскраснелась, говорила с жаром. Она не смотрела на мадам, словно бы разговаривая сама с собой:

– В конце концов, родина – это всего лишь место, где родился человек. Но ведь не факт, что это место будет его любимым местом. Вот я была в командировке в Чехии. Замки, улочки, камни меня покорили. Я бы с превеликим удовольствием ходила бы и ходила по ним. И уезжать не хотелось. И жить бы там было радостно. А потом я была в Австралии. И там я поняла, что такое рай на земле. И тоже не хотелось уезжать. И я плакала, как не хотелось уезжать. Я бы там жила всю свою жизнь. А недавно я была в Финляндии. Озёра и леса! Это же неописуемая красота! Жить у воды, среди скал и хвои! Это непередаваемое чувство. Я уже скучаю по тем местам…

– Вы же говорили, что скучно прожить на одном и том же месте.

– В красивых местах не скучно. Это жить в трущобах или плохом климате не хочется.

– Но люди и там живут.

– И не радуются.

– По-вашему, надо жить там, где радостно?

– Конечно.

– Но таких мест может быть много.

– И жить везде понемногу.

– Вы просто любите путешествовать, Софи. И юношеская восторженность понятна. Красота заряжает энергией. Я понимаю вас.

– А вот я не понимаю вас. Ну как можно было отказаться от премии? Если вас не интересует материальная сторона, то можно было бы заткнуть рот всем завистникам и злопыхателям.

– Да у меня нет завистников и злопыхателей!

– Но есть же те, которые не понимают ваше творчество.

– На тех, кому неинтересно моё творчество, кто не понимает, обижаться нельзя. Мы все такие разные!

Некоторое время молчали. Смотрели на птиц, слушали их щебет.

– Вы сказали, что если Родина молчит, то похвала от других не важна. А где вы родились? – Голос Софи прозвучал тихо.