Читать книгу "Жемчужная рубашка. Китайские новеллы"

– Ну, как наше дело? – спросила Ду Мэй. У Ли Цзя навернулись слезы.

– Вероятно, сердца людей скудны сочувствием и вы не можете набрать трехсот ланов?

Сдерживая слезы, Ли Цзя ответил ей на это стихами:

 
Неправда, что в горах
легко поймаешь тигра,
А правда то, что трудно рот раскрыть,
чтобы людей просить об одолженье.
 

– Шесть дней подряд я бегал по городу и не сумел достать жалкого лана. Мне было совестно показаться тебе на глаза с пустыми руками. Поэтому и не приходил сюда эти дни. Сегодня слуга передал мне твой приказ, вот я и пришел, объятый стыдом. Я старался вовсю, но таковы уж теперь люди.

– Об этом не должна знать матушка Ду. Сегодня оставайтесь у меня ночевать, я вам должна кое-что поведать, – сказала Ду Мэй и стала готовить вино и закуски. Вместе с любимым она пила и веселилась, а среди ночи спросила у Ли Цзя:

– Как же быть с нашим браком? Вы действительно нигде не можете достать денег?

Ли Цзя молчал, из глаз его лились слезы.

Незаметно подошло время пятой *стражи, стало светать.

– В моем тюфяке спрятаны мелкие деньги: там будет около ста пятидесяти ланов серебром, – сказала тогда Ду Мэй Ли Цзя. – Это мои собственные сбережения. Возьмите их. Здесь как раз половина той суммы, которая нам нужна. Пусть эти деньги будут моей долей, вам придется раздобыть остальное, но это будет уже значительно легче. Остается только четыре дня, смотрите не опоздайте, – с этими словами Ду Мэй встала с постели и передала молодому человеку небольшой тюфяк.

Ли Цзя, пораженный и обрадованный, велел слуге отнести тюфячок Лю Юйчуню, вслед за слугой сам отправился к другу и рассказал ему о происшествиях этой ночи.

Распоров тюфяк, молодые люди нашли запрятанные в вате мелкие серебряные монеты. Взвесив деньги, они убедились, что там действительно сто пятьдесят ланов. Крайне удивленный, Юйчунь воскликнул:

– Да! Эта женщина по-настоящему тебя любит. А раз у нее к тебе такое искреннее чувство, то бросать ее нельзя. Я сделаю все возможное, чтобы тебе помочь.

– Если только ты поможешь мне, я этого никогда не забуду и в долгу не останусь.

Юйчунь посоветовал Ли Цзя остаться у него, а сам отправился на поиски денег. За два дня он сумел достать недостающие сто пятьдесят ланов.

– Деньги эти я одолжил не столько ради тебя, сколько из уважения к чувствам Ду Мэй, – сказал Юйчунь, вручая Ли Цзя деньги.

Ли Цзя взял триста ланов и с сияющим от радости лицом отправился к Ду Мэй. На исходе был только девятый день, так что молодой человек явился за день до срока.

– Прежде вы не могли раздобыть ни гроша. Как случилось, что сегодня вы вдруг сразу достали сто пятьдесят ланов? – удивилась гетера.

Ли Цзя рассказал ей обо всем, что сделал для него Лю Юйчунь.

– О! Лишь благодаря господину Лю наше желание теперь будет исполнено! – воскликнула глубоко благодарная Ду Мэй.

Довольные и счастливые, молодые люди провели весь этот вечер вместе. На следующий день, поднявшись спозаранок, Ду Мэй обратилась к Ли Цзя:

– Как только вы отдадите деньги, я сразу же уеду с вами. Надо заранее позаботиться обо всем, что нужно для дороги. Вчера я одолжила у подруг двадцать ланов серебра, возьмите их, и пусть они пойдут на путевые расходы.

Ли Цзя как раз был озабочен тем, как достать денег на дорогу, но не решался заговорить об этом, и теперь, получив серебро, он очень обрадовался.

В это время в дверь постучали, и раздался голос матушки Ду.

– Мэй! – крикнула она гетере. – Сегодня десятый день!

Ли Цзя открыл дверь и попросил хозяйку войти.

– Вы были к нам так добры, матушка. Я как раз собрался пригласить вас сюда, – сказал Ли Цзя и тут же выложил на стол триста ланов серебра.

Хозяйка, меньше всего ожидавшая, что у Ли Цзя найдутся деньги, даже изменилась в лице: видно было, что она сожалеет и готова отказаться от своих слов.

– Я живу у вас уже восемь лет, – сказала тогда ей Ду Мэй. – За это время я принесла вам не одну тысячу дохода. Сегодня я покидаю ваш дом и начинаю новую жизнь. Но делаю это с вашего собственного согласия. Вы получаете ровно столько, сколько просили, и деньги эти вручаются вам в назначенный срок. Если вы не сдержите слова и не позволите мне уехать, то господин Ли возьмет деньги назад, а я тотчас покончу с собой. Потеряете и меня и деньги, но раскаиваться будет поздно.

Хозяйке нечего было ответить на это. После долгого раздумья она наконец достала весы, взвесила серебро и сказала:

– Раз уж так, то тебя вряд ли удержишь. Но хочешь уехать, так убирайся сейчас же. Да не надейся, что заберешь с собой наряды и уборы, которые здесь носила, – с этими словами матушка Ду вытолкала Ли Цзя и Ду Мэй за дверь, заперла комнату и повесила на дверь замок.

Стояла холодная осенняя пора. Ду Мэй, прямо с постели, еще не причесанная и не умытая, в стареньком домашнем платье очутилась на улице. Она низко поклонилась хозяйке, Ли Цзя тоже поклонился ей, и они покинули увеселительный дом.

 
Сорвалась с крючка золотого,
уплыла рыба карп,
Вильнула, плеснула хвостом —
больше сюда не вернется.
 

– Подожди здесь немного, – сказал Ду Мэй молодой господин, – я найду паланкин, чтобы доставить тебя в дом почтенного Лю, а там уж обсудим, как нам дальше быть.

– Мне следовало бы попрощаться с моими сестрами-подругами, с которыми у меня всегда были добрые отношения, – сказала Ду Мэй. – Кроме того, они были так добры, что одолжили нам денег на дорогу, и мы непременно должны поблагодарить их.

Ду Мэй и Ли Цзя отправились к подругам гетеры. В самых близких отношениях Ду Мэй была с Се Юэлан и Сюй Сусу, которые жили неподалеку. Молодые прежде всего направились к Се Юэлан. Увидев подругу в старом платье, без всяких украшений на голове, Юэлан очень удивилась и спросила у Ду Мэй, что случилось. Та подробно обо всем рассказала, а затем представила подруге Ли Цзя.

– Это та самая сестрица, которая одолжила нам денег на дорогу, – сказала она, обращаясь к Ли Цзя. – И вам следует ее поблагодарить.

Ли Цзя стал кланяться молодой женщине.

Юэлан помогла Ду Мэй умыться и причесаться и послала за Сюй Сусу, чтобы та пришла повидаться с подругой.

Когда Ду Мэй закончила туалет, обе ее прелестные подруги достали свои изумрудные головные украшения, золотые браслеты, нефритовые шпильки, драгоценные серьги, цветистые платья с вышитыми рукавами, пояса с фениксами, вышитые башмачки. Они нарядили Ду Мэй с иголочки, а затем приготовили вино и устроили пир в ее честь. На эту ночь Юэлан уступила свою спальню Ли Цзя и Ду Мэй.

На следующий день снова было устроено празднество, на которое были приглашены все гетеры. Собрались все близкие подруги Ду Мэй, каждая с чаркой вина подходила к молодым и поздравляла их. Красавицы играли на различных инструментах, пели, танцевали; каждая старалась как могла, чтобы все насладились весельем. Пир длился до глубокой ночи.

Ду Мэй по очереди благодарила каждую из подруг.

– Ты была первой красавицей среди нас, – говорили они ей. – Теперь ты собираешься уезжать с молодым господином, и, может быть, мы больше не увидимся. Когда вы уезжаете? Мы непременно проводим вас.

– О дне их отъезда я дам вам знать, – сказала Юэлан. – Но ведь наша подруга со своим господином отправляется далеко, за десятки тысяч *ли, а денег у нее нет; об этом мы не подумали, а это наше дело, и нам надо позаботиться, чтобы сестрица не испытывала никаких затруднений в пути.

Подруги согласились с Юэлан. Вскоре все разошлись, а Ли Цзя и Ду Мэй снова остались у Юэлан.

Когда пробила пятая стража, Ду Мэй спросила:

– Куда же мы с вами поедем? Думали ли вы об этом и есть ли у вас какое-нибудь определенное решение?

– Мой отец и так очень сердит на меня. Если он узнает, что я женился на гетере, и я привезу тебя домой, нам обоим несдобровать. Я долго об этом раздумывал, прикидывал и так и этак, но пока толком ничего не придумал.

– Чувства отца к сыну даны самой природой, и они всегда остаются в душе, – ответила Ду Мэй. – Но если нам нельзя сразу ехать домой, мы можем пока поселиться где-нибудь в прекрасных местах *Сучжоу или *Ханчжоу. Первым домой отправитесь вы и попросите родственников и друзей замолвить за нас слово перед вашим почтенным отцом, а когда все уладится, приедете за мной. Так будет спокойнее и для вас и для меня.

– Ты права, – согласился Ли Цзя.

На следующий день молодые расстались с Юэлан и отправились к Лю Юйчуню, чтобы собрать вещи. Увидев Лю Юйчуня, Ду Мэй низко поклонилась ему, благодаря за помощь, которую он им оказал.

– Когда-нибудь мы с мужем непременно отблагодарим вас, – сказала она.

Юйчунь поспешил ответить на поклоны и сказал:

– Вы замечательная, вы достойнейшая женщина! Вы остались верны в любви к Ли Цзя и не посчитались с его бедностью. А я лишь помогал ветру раздуть горящий огонь, так что и говорить об этой ничтожной помощи, право, не стоит.

Весь день хозяин и гости провели за вином. На следующее утро они выбрали *день, благоприятный для путешествия, и наняли паланкин. Ду Мэй послала слугу с прощальным письмом к Юэлан.

В час отъезда к дому Лю Юйчуня стали прибегать носильщики с паланкинами – это Се Юэлан, Сюй Сусу и другие подружки-гетеры приехали прощаться с Ду Мэй.

– Сегодня ты отправляешься с молодым господином за тысячи ли отсюда, а сума у тебя пуста. И вот в знак нашей искренней дружбы мы решили на прощание преподнести тебе небольшой подарок, который просим принять от всех нас. Если во время долгого пути вы будете испытывать затруднения в деньгах, может быть, он окажет вам некоторую помощь.

С этими словами Юэлан взяла отделанную золотом шкатулку и протянула ее Ду Мэй. Шкатулка была заперта, и что в ней находилось, осталось неизвестным. Ду Мэй не стала раскрывать ее, не стала отказываться от подарка и лишь сердечно поблагодарила подруг.

Тем временем у дома Лю Юйчуня собралось множество повозок и паланкинов, и погонщики стали торопить в путь. Тут Лю Юйчунь предложил всем на прощание по три чарки вина, а затем вместе с остальными отправился провожать молодых. Их проводили до самых ворот Чуньвэньмэнь, и там все они расстались в слезах. Поистине,

 
Снова придется ли встретиться,
трудно заранее знать.
Вот отчего расставанье
так тяжело им теперь.
 

Итак, продолжаю рассказ. Добравшись до *Лухэ, Ли Цзя и Ду Мэй решили отправиться дальше по воде. Случилось, что казенное судно как раз возвращалось в *Гуачжоу. Ли Цзя договорился о плате и нанял каюту. Однако, когда настал день отплытия, у него уже не было ни гроша.

Но ведь Ду Мэй дала Ли Цзя перед отъездом двадцать ланов серебром, как же это, спросите вы, он остался без денег? Дело в том, что, пока Ли Цзя жил в публичном доме, он заложил все свои наряды, и перед отъездом ему пришлось выкупить кое-что из платья; кроме того, он приобрел подстилку, одеяло, а остаток денег ушел на паланкин и лошадей.

Заметив беспокойство Ли Цзя, Ду Мэй сказала:

– Не тревожьтесь, подарок подруг наверняка нам поможет. – Она достала ключ и открыла шкатулку. Ли Цзя смущенно стоял в стороне, не смея заглянуть в нее. Он только видел, как Ду Мэй вынула оттуда мешочек из красного шелка.

– Посмотрите, что там, – сказала она, положив мешочек на стол. Мешочек оказался довольно увесистым, а когда Ли Цзя заглянул внутрь, то увидел одно серебро; он подсчитал, и оказалось ровно пятьдесят ланов.

Ду Мэй снова заперла шкатулку и не сказала, что там было еще.

– Как добры мои подруги, – заметила она, – их подарок не только избавит нас от лишений в пути, но поможет нам, пока мы будем жить в Сучжоу или в Ханчжоу.

Ли Цзя, удивленный и обрадованный, признался Ду Мэй:

– Если бы не ты, мне пришлось бы скитаться в чужих краях, и некому было бы похоронить меня. О твоей любви, твоем душевном благородстве я буду помнить до седин.

И каждый раз, когда потом заходила речь об этом подарке, Ли Цзя, растроганный, плакал, а Ду Мэй успокаивала его ласковыми словами.

Не прошло и нескольких дней, как они без приключений добрались до Гуачжоу. Судно бросило в порту якорь; Ли Цзя нанял джонку, перенес туда свой багаж и договорился, что на следующий день рано утром они переправятся на другой берег Янцзы.

Была уже середина зимы, и светила яркая блестящая луна. Ли Цзя и Ду Мэй сидели на носу джонки.

– С тех пор как мы покинули столицу, – сказал Ли Цзя, – нам все время приходилось сидеть в каюте, кругом были посторонние, и нам не удавалось поговорить друг с другом так, как хотелось бы. Сегодня мы в джонке одни, стесняться нам некого, к тому же мы покидаем север и приближаемся к *Цзяннани. Было бы неплохо повеселить себя вином и развеять мысли о былых невзгодах. Что ты скажешь?

– И я думала об этом. Нам давно не доводилось поболтать и посмеяться, и, когда вы об этом заговорили, мне стало приятно, что мы подумали об одном и том же.

Ли Цзя тут же вынес сосуд с вином и, расстелив на носу джонки ковер, уселся рядом с Ду Мэй. Кубки наполнялись снова и снова, и, когда оба захмелели, Ли Цзя обратился к своей возлюбленной:

– Ты прекрасно поешь и славишься как первая певица среди шести заведений столицы. Каждый раз, когда я слышу твой голос, моя душа как будто уносится куда-то. Последнее время мы так были полны с тобой тревог и забот, что я давно не слышал твоего чудесного голоса. Сейчас ночь, мы одни среди прозрачной реки, ярко освещенной луною, может быть, ты споешь что-нибудь для меня?

Ду Мэй, вдохновленная и радостная, ударяя веером в такт мелодии, запела арию на напев «Маленький персик краснеет». Это была ария из пьесы «Поклонение луне в беседке», написанной Ши Цзюньмэем во времена *Юань, та самая ария, которая поется, когда герой подносит красавице чару вина. Пела она так, что, действительно,

 
До неба высокого звук донесется —
тучи свой бег остановят,
В глубоком источнике песню услышат —
выплывут рыбы на берег.
 

Случилось так, что в это же время поблизости, на другой джонке, сидел некий молодой человек по фамилии Сунь, по имени Фу; родом он был из Синьани, что в округе *Хуэйчжоу. Все его родичи из поколения в поколение торговали солью в области *Янчжоу, и семья его обладала огромным состоянием. Молодому человеку только что исполнилось двадцать лет, он жил в южной столице и, подобно Ли Цзя, состоял при Гоцзыцзянь. Он отличался веселым нравом, покупал улыбки в увеселительных заведениях, искал утехи у певиц и гетер. Словом, это был человек ветреный и легкомысленный.

Он сидел один и потягивал вино от скуки, как вдруг услышал ясные и чистые звуки песни. Ничто не могло сравниться с прелестью этого голоса. Сунь Фу вышел из каюты и долго прислушивался, пока наконец не понял, что поют рядом на джонке. Он только собрался было пробраться к ней, посмотреть, кто поет, но в это время звуки песни умолкли. Тогда он послал слугу тайком разузнать у лодочников, чья это джонка. Выяснилось, что джонку нанял молодой господин Ли, а о женщине, которая пела, никто ничего не знал.

«Это наверняка пела какая-нибудь гетера! – решил Сунь Фу. – Как бы повидать ее?» Мысль об этой женщине всю ночь не давала ему заснуть.

К пятой страже на реке поднялся сильный ветер, а когда рассвело, все небо покрылось красными облаками и повалил снег.

Прямо как в стихах:

 
За тучами скрылись
на горных высотах деревья,
Нигде на дорогах
людского следа не видать.
Лишь в лодке убогой,
в соломенной шляпе, в плаще,
Удит на реке среди снега
рыбак одинокий.
 

Из-за сильного ветра и снега переправа была невозможна. Сунь Фу распорядился подчалить рядом с джонкой Ли Цзя, а сам, надев соболью шапку и лисью шубу, распахнул окно каюты и притворился, что любуется снегом. В это время Ду Мэй, только что закончившая свой туалет, тонкой изящной рукой приподняла занавеску и вылила за борт воду из таза. Сунь Фу успел ее разглядеть: действительно – краса страны, небесный аромат! Не отрывая взора от соседней джонки, юноша с трепетом и волнением ждал не выглянет ли красавица снова, но она больше не появлялась. Сунь Фу задумался и наконец, опершись на окно, громко нараспев произнес строки из стихотворения ученого *Гао «Цветок *мэй»:

 
Там, где горы, как снегом, покрыты
цветом мэй, отдыхает отшельник.
И, купаясь в сиянии лунном,
в роще тихой красавица бродит.
 

Ли Цзя, услышав, что в соседней джонке кто-то напевает стихи, выглянул из каюты. Сунь Фу этого только и ждал: он рассчитывал своей песней привлечь внимание соседа и, пользуясь случаем, завести с ним беседу. Увидев Ли Цзя, Сунь Фу тотчас поспешил приветствовать его и осведомился о его фамилии и имени.

Ли Цзя представился и, в свою очередь, разумеется, спросил о том же Сунь Фу. Сунь Фу тоже назвался. Они заговорили о делах в Гоцзыцзянь, и постепенно у них завязалась непринужденная беседа.

– Я почитаю за истинное счастье, что ветер и снег, помешавшие нам двинуться в путь, дали мне возможность встретиться с вами, – заметил Сунь Фу. – Слишком уж скучно на джонке! Мне бы очень хотелось сойти с вами на берег, выпить немного вина и послушать ваши мудрые речи. Надеюсь, вы не откажете?

– Мы встретились случайно, как водяные чечевицы в море. Посмею ли я принять ваше столь любезное приглашение?

– Ну что вы, право, говорите! *В пределах четырех морей все братья меж собой!

С этими словами Сунь Фу приказал лодочнику перебросить трап на джонку соседа. Слуга с раскрытым зонтиком встретил Ли Цзя и провел его к своему хозяину. Тот, уступая дорогу гостю, вслед за ним сошел на берег. Не прошли молодые люди и нескольких шагов, как очутились перед винной лавкой. Поднявшись наверх, они выбрали чистенький столик у окна и сели. Подали вино. Сунь Фу стал наполнять чарки и угощать.

Так они пили вино и любовались снегом. Сначала они беседовали, как истинные ученые, но постепенно разговор перешел на любовные темы. Оба в этом деле оказались людьми бывалыми, обнаружили общность вкусов, понимали друг друга с полуслова и так разговорились, что вскоре стали друзьями.

– Кто это прошлой ночью пел у вас на джонке? – отослав слугу, тихо спросил Сунь Фу.

Ли Цзя, который только что собирался похвастать, откровенно заявил:

– Это знаменитая гетера северной столицы Ду Мэй, или, как ее называют, Ду Десятая.

– Если это гетера, то как случилось, что она здесь, с вами?

Тогда Ли Цзя рассказал о том, как он впервые встретился с Ду Мэй, как они полюбили друг друга, как решили пожениться, как он одолжил деньги и выкупил ее, словом, рассказал всю историю от начала и до конца.

– Вы возвращаетесь на родину с красавицей – это, конечно, очень приятно. Но интересно, как к этому отнесутся у вас дома?

– Что касается *жены, это меня не тревожит, меня беспокоит строгость отца. Тут еще придется как следует поразмыслить.

Сунь Фу тотчас спросил:

– Раз вы не уверены в том, что ваш почтенный отец потерпит в своем доме гетеру, где же вы думаете устроить красавицу? Вы говорили ей об этом, советовались с ней?

– Да, я уже говорил с ней, – ответил Ли Цзя, нахмурившись.

– Ну, уж она, конечно, придумала какой-нибудь прекрасный план! – сияя, заметил Сунь Фу.

– Она собирается временно поселиться в Ханчжоу или в Сучжоу, а я тем временем поеду домой и попрошу друзей и родственников замолвить за меня слово перед отцом. Когда отец сменит гнев на милость, я привезу ее к себе. Каково будет ваше высокое мнение по этому поводу?

Сунь Фу долго молчал с таким видом, будто он чем-то огорчен.

– Мы с вами только что познакомились, – сказал он наконец, – дружба наша еще не успела окрепнуть, и я боюсь навлечь на себя ваш гнев, заходя далеко в своих словах.

– Ваши советы и мудрые указания могли бы мне очень помочь, – возразил Ли Цзя. – К чему скромничать?

– Почтенный ваш отец занимает такое положение, при котором, конечно, он не может не быть строг и щепетилен в отношении репутации своей семьи. Если он прежде был недоволен тем, что вы посещаете неподобающие заведения, то разве согласится теперь, чтобы его сын женился на непорядочной женщине? А все ваши благородные родственники и знатные друзья вряд ли захотят говорить не в тон вашему отцу. Вы зря только пойдете просить их, они наверняка вам откажут. Если даже и найдется какой-нибудь малоумудренный в жизненных делах человек, который попробует замолвить за вас словечко, и тот заговорит по-другому, едва увидит, что ваш почтенный отец не согласен. Выйдет, что вы не только не сумеете снискать расположение домашних, но и своей возлюбленной не сможете сказать ничего утешительного. Жить со своей гетерой где-то вдали от родных – тоже не дело, да и долго ли это может продолжаться? А если еще у вас и средства иссякнут, то вы окажетесь в безвыходном положении.

Ли Цзя невольно кивнул головой – ведь из последних пятидесяти ланов уже была истрачена добрая половина.

– Я хотел бы посоветовать вам кое-что от всей души, – продолжал Сунь Фу. – Согласитесь ли вы меня выслушать?

– Вы так любезны. Прошу вас, скажите все, что думаете.

– Лучше бы мне, конечно, не говорить, ведь постороннему не следует становиться между мужем и женой.

– Ничего, говорите!

– Издревле известно, что в характере женщины нет постоянства. А уж о женщинах из увеселительных домов и говорить не приходится. Они редко бывают искренни и чаще всего фальшивят. Если ваша возлюбленная – одна из известнейших гетер шести заведений столицы, то знакомых у нее, наверное, полно по всей стране. Возможно даже, что она уже заранее договорилась о встрече с кем-нибудь на юге, и вы ей нужны только для того, чтобы привезти ее туда.

– Нет, это-то навряд ли, – возразил Ли Цзя.

– Пусть это и не так. Но, как вам известно, молодые люди Цзяннани отличаются крайней распущенностью и легкомыслием. Если вы привезете туда такую красавицу и оставите ее в одиночестве, вряд ли сможете поручиться, что ее не соблазнят искатели любовных приключений. А если возьмете с собой, то еще больше восстановите против себя вашего отца. Признаться, я не вижу для вас благоприятного выхода. Разве можно нарушать освященные небом отношения между отцом и сыном? Если вы из-за женщины поссоритесь с отцом, из-за какой-то гетеры покинете отчий дом, то во всей вселенной прослывете за легкомысленного, непорядочного человека. Настанет день, когда жена ваша не будет считать вас мужем, младший брат не будет смотреть на вас, как на старшего, а ваши друзья перестанут считать вас другом. Как вы будете жить тогда на свете и где будет вам место? Об этом вам следует подумать теперь же.

Ли Цзя совсем растерялся.

– Что вы мне посоветуете, как, по вашему мнению, должен я поступить? – спросил он, придвигаясь к Сунь Фу.

– Я бы мог предложить вам очень удобный выход. Но боюсь, что вы слишком предались *«циновке и подушке», поэтому вряд ли из этого что-нибудь выйдет и я только зря буду тратить слова.

– Если у вас действительно удачный план, благодаря которому я вновь сумею обрести радость семейной жизни, то вы просто станете моим благодетелем. Так зачем же колебаться, почему не высказать все?

– Вы уже больше года не живете дома. На вас гневается отец, и, будь я на вашем месте, я, право, не смог бы спокойно ни спать, ни есть. Но отец ваш сердится на вас только за то, что вы предались любовным увлечениям и сорите деньгами; беспокоится, что вы можете когда-нибудь разорить семью и, значит, вам нельзя доверить наследства. Если вы теперь вернетесь домой без гроша, то как раз попадете под его горячую руку. Но если бы вы могли отказаться от вашей любви и действовать, сообразуясь с обстоятельствами, то я был бы не прочь предложить вам тысячу ланов. С этими деньгами вы явились бы домой и сказали бы отцу, что в столице у вас были уроки и что вы никогда не тратили попусту ни гроша. Отец, конечно, поверит вам, в доме воцарится мир и спокойствие, и на этом кончатся для вас всякие неприятности. Подумайте об этом хорошенько! Я вовсе не зарюсь на вашу красавицу-гетеру, а просто хочу сделать, что могу, чтобы помочь вам.

Своими доводами Сунь Фу окончательно уничтожил сомнения Ли Цзя, человека нерешительного и больше всего боявшегося отца. Встав и поклонившись Сунь Фу, он проговорил:

– Ваши мудрые наставления сразу же раскрыли мне глаза. Но она столько проехала со мной; мне трудно так вдруг ее бросить. Я вернусь и посоветуюсь с ней, и если получу ее согласие, то дам вам знать.

– Только будьте с ней помягче и поласковей. Если она действительно предана вам, то, конечно, не пожелает разлучить вас с отцом и сделает все, чтобы вы смогли возвратиться домой.

Они выпили еще вина. Ветер стих, снег прекратился. Вечерело. Сунь Фу приказал слуге расплатиться за вино, и они рука об руку пошли к джонке. Вот уж действительно,

 
Не всем делись ты с первым встречным
И сердца не клади пред ним.
 

Между тем Ду Мэй приготовила закуски, собираясь провести со своим возлюбленным время за чаркой вина; но прошел целый день, а он все не приходил. И вот, поджидая его, она зажгла лампу.

Когда Ли Цзя вернулся на джонку, Ду Мэй пошла ему навстречу и, заметив, что Ли Цзя недоволен и чем-то расстроен, налила ему полный кубок *горячего вина и предложила выпить. Ли Цзя отрицательно покачал головой и, не говоря ни слова, лег в постель.

Ду Мэй, встревоженная и огорченная, собрала со стола, помогла Ли Цзя раздеться, уложила его и спросила:

– Что с вами сегодня случилось, почему вы так опечалены?

Ли Цзя только молча вздыхал. Ду Мэй несколько раз повторила свой вопрос, но Ли Цзя уже заснул. Не в силах отогнать тревогу, Ду Мэй сидела у изголовья не смыкая глаз.

Среди ночи Ли Цзя проснулся и тяжко вздохнул.

– Что случилось, почему вы молчите и только вздыхаете?

Ли Цзя присел на постели и запахнулся в одеяло. Несколько раз пытался он заговорить, но так и не мог. Из глаз его хлынули слезы. Ду Мэй обняла его и стала успокаивать:

– Мы любим друг друга уже около двух лет, – начала она. – Нам пришлось пережить много горя и бедствий, испытать немало лишений, пока мы дожили до этого дня. За все время нашего долгого пути вы никогда не были так печальны. Что же могло вас огорчить и расстроить теперь, когда мы уже собираемся переплыть Янцзы и думаем начать вместе нашу новую счастливую жизнь? Неспроста ведь это! Мужа и жену не должны разлучать ни жизнь, ни смерть. Если что-нибудь случилось, непременно нужно посоветоваться, обсудить, а не умалчивать и скрывать.

Она так долго убеждала его, что Ли Цзя уже не мог больше молчать и в конце концов со слезами поведал ей:

– Я находился на чужбине, в нужде, а ты не отвергла меня и последовала за мной, несмотря ни на что. Твоя доброта не знает себе равной! Но я думал, передумывал и просто не знаю как быть. Отец занимает высокую должность, строгих правил и вообще человек суровый. Боюсь, что мы окончательно прогневим его и он нас выгонит. До каких же пор нам скитаться с тобой и чем все это кончится? Сегодня мой друг Сунь Фу удостоил меня вниманием и пригласил выпить, мы с ним говорили об этом, думали, что лучше предпринять, и теперь у меня словно нож в сердце.

– Что же вы решили? – спросила в крайней тревоге Ду Мэй.

– Видишь ли, как говорит пословица, видней тому, кто смотрит со стороны, а кто играет – голову теряет. Вот Сунь Фу придумал для меня очень удачный выход, боюсь только, что ты не согласишься.

– Что за человек этот Сунь Фу? Если его план хорош, почему бы мне с ним не согласиться?

– Мой друг Сунь Фу – сын крупного торговца солью из Синьани. Это молодой, любезный сюцай. Сегодня ночью он слышал, как ты поешь, и стал меня расспрашивать о тебе. Когда я поведал ему нашу историю и рассказал о том, что мы не можем вернуться домой, он выразил желание сосватать тебя за тысячу ланов. Имея тысячу ланов, я мог бы явиться к родителям, да и ты была бы пристроена. Но мне тяжело расстаться с тобой, поэтому я так терзаюсь и плачу.

Ли Цзя умолк, и слезы ручьем полились из его глаз.

– Тот, кто предложил вам это, безусловно наидостойнейший человек! – освободив Ли Цзя из своих объятий, с усмешкой заметила Ду Мэй. – Вы возвращаете себе тысячу монет, которые потратили в свое время, а я перехожу к другому и тем самым избавляю вас от обузы. И все будет, так сказать, и разумно, и прилично. Действительно, это выход, который устраивает нас обоих. Так где же эта тысяча ланов?

– Не получив твоего согласия, – сказал Ли Цзя, вытирая слезы, – я решил денег не брать, так что пока их у меня еще нет.

– Завтра же утром немедля предупредите Сунь Фу о вашем согласии. Такого случая упускать не следует. Но тысяча монет – это не пустяк: пусть он сначала деньги точно взвесит, передаст вам, и только тогда я перейду к нему на джонку. Смотрите, чтобы вас не обманул проходимец-торгаш!

К тому времени уже пробила четвертая стража. Ду Мэй поднялась, зажгла лампу и, совершая свой утренний туалет, сказала Ли Цзя:

– Сегодня я должна выглядеть особенно нарядной – ведь я провожаю старого и встречаю нового гостя.

Тут она достала румяна, белила, ароматное масло и с особой тщательностью принялась за дело. С наколкой, украшенной цветами, в волосах, в вышитом узорчатом платье, она была очаровательна. Вокруг нее веяли ароматы, блеск красоты ее слепил глаза.

Уже занялся день, когда Ду Мэй покончила с туалетом. В это время на джонку за ответом явился слуга от Сунь Фу.

Ду Мэй украдкой взглянула на Ли Цзя и, заметив, что он как будто даже доволен, велела немедленно дать ответ Сунь Фу и тут же получить от него деньги.

Ли Цзя сам отправился на джонку к Сунь Фу и сообщил о согласии гетеры.

– Взвесить серебро – пустое дело, – заметил Сунь Фу. – Только пусть она сначала пришлет мне свою шкатулку в залог слова.

Когда Ли Цзя сказал об этом, Ду Мэй, указывая на шкатулку с золотой отделкой, сказала:

– Пусть отнесут ее!

Обрадованный, Сунь Фу тут же прислал тысячу ланов серебра на джонку Ли Цзя.

Ду Мэй, пересчитав все и убедившись в том, что серебро было соответствующего качества и вся сумма представлена сполна – ни на грош меньше, – подошла к борту лодки и помахала рукой Сунь Фу, у которого от радости душа едва не вылетела из тела. Раскрыв свои пунцовые губки и обнаружив при этом необыкновенной белизны зубы, Ду Мэй сказала:

– Перешлите мне на минутку шкатулку, которую я только что вам послала. Там лежит подорожная господина Ли Цзя, надо ее вернуть ему.

Сунь Фу, который считал, что теперь гетера уже в его руках, приказал слуге отнести шкатулку.

Ду Мэй достала ключ и открыла замок. В шкатулке был ряд выдвижных ящичков. Ду Мэй попросила Ли Цзя вытащить и подать ей первый из них. Он был наполнен перьями зимородка, блестящими подвесками, нефритовыми головными шпильками, драгоценными серьгами. Все это стоило несколько сотен ланов. К великому изумлению Сунь Фу, Ли Цзя и всех, кто был на обеих джонках, Ду Мэй вдруг швырнула этот ящик в воду.

Затем она приказала Ли Цзя вытащить следующий ящичек; в нем оказались нефритовые свирели и золотые флейты. Достали еще один ящичек, который был полон редчайших старинных вещей из яшмы и чистого золота. Эти драгоценности, которые стоили несколько тысяч ланов, были также выброшены за борт.