Текст книги "Звезда Ариадны. Надежда на Земле и в небе"

Идти от лифта нужно было далеко. Пожалуй, слишком далеко для его теперешнего состояния и самочувствия. Несмотря на то, что болезни успешно лечились автоврачами, Макаров был стар. А лекарства от старости не придумали и в лучшее время. Но надо было проверить, цела ли лаборатория после минного удара. Зачем? Он сам не знал. Может быть, чтобы ещё раз подумать и что-то решить…

Жаль, что искусственная гравитация отключалась только на всём корабле сразу. Что проще было бы сейчас лететь по коридору, оттолкнувшись ногами от стены, как он любил? Пролёт в триста метров, другой, третий… Но работоспособные мышцы и корректно работающие внутренние органы важнее сиюминутных удобств.

Болело колено, дышать было тяжело. Воздух на нижних уровнях застоявшийся, пыльный. Фильтры не справлялись. Как и многое оборудование корабля.

Две сияющие колонны перед реакторным отсеком, боковая дверь, ведущая в резервный проход. Триста метров по этому коридору, и Степан Иванович оказался в помещении резервного копирования –  зале с габаритами тридцать на тридцать и ещё на тридцать метров. Светодиоды освещения горели здесь через один –  так же, как восемьдесят лет назад, когда он нашёл этот зал ребёнком.

Три саркофага клонирования возвышались у правой стены, три установки воспроизводства –  у левой. Все индикаторы мигали зелёным. Техника была исправна и готова к работе.

Одна установка клонирования была заряжена ДНК самого Макарова, другая –  ДНК Маши Цыплаковой, умершей тридцать лет тому назад. Три установки воспроизводства –  их совместными образцами ДНК со случайным подбором генетического наследования. Макаров, Маша и трое их детей. Разных детей. Которым, наверное, не суждено родиться никогда.

Степан Иванович положил руку на саркофаг с ДНК Маши. Имеет ли он право воззвать её к жизни? Вырвать из счастливого небытия, призвать с лазоревых небес? Может быть, она бы этого хотела… Но, скорее, путь в юдоль страданий, где он сам пребывал уже девяносто лет, после гибели своего генетического двойника, не прельстила бы лёгкую на подъём и радостную, немного легкомысленную, а иногда слегка печальную Машу…

А дети? Какое право он, практически искусственно выведенное существо, имел решать за них? Как мог вытащить из небытия трёх новых человек?

Или всё-таки это сделает не он? Он просто откроет портал с лазоревых небес на пропахший металлической пылью и машинным маслом борт «Смарагда». А душа Маши, пребывающая где-то в прекрасном далёко, притянется к телу. Или ему только покажется, что это её душа?

Когда-то последний корабельный капеллан Остроумов говорил ему, что все люди на «Смарагде» рождаются вновь и вновь. Что состояние квантовой запутанности, в которую поместили корабль его создатели, связали дредноут и его экипаж не только в физическом мире, но и там, куда уходят люди после. Если, они, конечно, куда-то уходят… И откуда-то возвращаются…

Степан Иванович ещё раз погладил саркофаг. Нет, не сейчас. Не на закате времён. Не в той ситуации, когда все они обречены. Зачем множить сущности?

Скоро атака. Отключат гравитацию. Лучше полетать всласть по коридорам. Бездумно, безмятежно. Как в детстве.

* * *

– С практической точки зрения, надежда на ковчеги была иллюзорной с самого начала, –  говорила Анастасия, помешивая золотой ложечкой шампанское, чтобы из него выходили пузырьки. –  А вот психологически феномен ковчегов оказался очень важным для нашей цивилизации. Правда, уничтожение Земли и колоний на Марсе спустя пять лет после старта «Веры» свело терапевтический эффект почти на «нет»… Но для нас последний оставшийся ковчег –  мощный стимул бороться и побеждать.

– Просто бороться, –  возразил Василий. –  О победе речь не идёт.

– Не будьте таким скучным… Лучше расскажите нам о квантовой запутанности, –  попросила Анастасия. –  Я не совсем понимаю, почему о «Надежде» нельзя ничего узнать наверняка, хотя её отправляли практически вместе с нашим дредноутом. Просто раскрутили вектор направления с закрытыми глазами? И никто не увидел, куда она полетела?

Психолог явно хотела снять лёгкое напряжение, возникшее после её появления, и давала возможность Василию показать себя в выгодном свете.

– Всё несколько сложнее, –  отозвался Василий. –  Если бы курс «Надежды» можно было знать точно, её расстреляли бы, как «Любовь» у Антареса… Или она потерялась бы, как «Вера» у Арктура… Но дело даже не в направлении движения и схемах точек входа в подпространство. «Надежда» словно бы и есть, но её словно бы и нет. Мы не знаем направление её движения и не знаем точек выхода из подпространства. Причём это напрямую связано с нашим «Смарагдом». Управляющая рубка дредноута принимала участие в запуске. И её датчики квантово-запутаны с программой управляющего компьютера ковчега. Никто никогда не узнает программу полёта «Надежды», пока не измерен потенциал системы датчиков в тайной комнате на нашем «Смарагде». А он не будет измерен, потому что сделать это можно, только уничтожив все три главных реактора дредноута. И, пока дредноут существует, путь «Надежды» нельзя вычислить. Но есть и обратный эффект…

– Он какой-то страшный, –  тихо сказала Ксения. –  Я читала, но забыла.

– Довольно-таки мрачный, да, –  подтвердил Василий. –  Потому что если «Надежда» будет найдена, то сразу станут известны показатели всех датчиков «Смарагда», и дредноут автоматически разрушится. Квантовая запутанность…

– То есть мы живы потому, что никто не нашёл «Надежду»? –  спросила Ксения.

– Мы живы потому, что сражаемся. Умереть можно разными способами. Но если «Смарагд» цел –  значит, три миллиона людей летят куда-то, где раки не смогут их достать.

– Нам бы их в команду, верно, капитан? –  спросила Анастасия.

– Я не капитан. –  Василий вздохнул. –  Да и хватит нам тех, кто есть. Мы навеки привязаны к нашему кораблю. Работали бы установки клонирования и воспроизводства… Но это лишь продлило бы агонию. По расчётам, «Надежда» уже должна была уйти в другой спиральный рукав Млечного Пути. Туда раки ещё не добрались. Если у её пассажиров хватит сил и воли основать новую цивилизацию, в нашей родной Галактике спустя миллионы лет всё может измениться. Если нет –  значит, наша борьба ничего не стоила.

– Борьба всегда что-то стоит, –  возразила Анастасия. –  Так учили меня, так говорят все древние тексты. Пусть нас не будет –  останется наше Дело. И оно пребудет в веках.

– Пожалуй, так, –  подтвердил Василий. –  Жаль только, не все наши желания исполнятся.

– Когда-то, может быть, и исполнятся, –  хитро улыбнулась Анастасия. –  Некоторые –  совсем скоро. Возможно… Я пойду. Закончите завтрак без меня, хорошо?

* * *

Ксения смотрела на Василия и думала о том, какой он уверенный, умный, надёжный. Пожалуй, ещё и приятный на ощупь –  хотя должно ли её это волновать?

Почему она так настойчива в своём нежелании приласкать Василия, хотя его ласки ей приятны? Наверное, потому, что не хочет сумбура, а хочет порядка. Пусть порядок не очень яркий и довольно-таки скучный, но и она не девочка. Надо ли ей влюбляться? А без любви и подавно ничего не нужно!

Василий между тем вновь прижал её к себе, начал целовать шею, плечи. Приятно! Но нужно ли? Всё так неопределённо…

– Ксюша…

Он подхватил её на руки, двинулся в сторону спальной ниши. Ксения повернулась, упёрлась ладошками в его грудь.

– Нет. Василий Николаевич, нет!

Василий покорно отпустил. А ведь она бы не сопротивлялась. Ну, то есть сопротивлялась бы, конечно, но не так, чтобы с ней нельзя было бы совладать. А он отпустил. Хороший. Милый. Послушный. Не всегда послушный, и это даже хорошо. Но почему послушный сейчас?

– Час до атаки, –  сказал Василий, словно прочтя её мысли. Так часто бывало… –  Мы бы всё равно не успели. И думали бы не о том.

Ксения усмехнулась. Она сама не знала, чего хочет. Что тут можно сказать?

– Следующий раз твои уговоры меня не остановят, –  пообещал Василий. Не особо уверенно. Она знала –  ещё как остановят…

– Может быть, –  проговорила Ксения. –  Только не здесь. Не в моей каюте. Тут даже и не надейтесь.

– Почему ты раньше не сказала?

Глаза Василия загорелись огнём. Приятно было видеть его таким радостным. Но и обманывать не хотелось. А она не была уверена.

– Я и сейчас ничего не обещаю. Кто знает? –  спросила Ксения.

Василий коротко кивнул и вышел. Пошёл биться с раками. Счастливый. Тем, что она дала ему надежду –  пусть и слабую. Неужели ему для счастья нужно так мало? А если дать ему настоящую радость –  не слишком ли жестоко будет, когда её отнимут навсегда?

Ксении для счастья постоянно чего-то не хватало. Всё было каким-то тусклым, тщетным. Маленьким. Она никогда не была удовлетворена полностью. Наверное, жизнью ей было предназначено другое. Но что? Что?

* * *

– Отключить искусственную гравитацию, –  приказал Василий.

Пол словно бы сразу ушёл из-под ног. Голова слегка закружилась. Артиллеристы в командной рубке стали болтаться около своих контрольных мониторов, как мячики.

– Манёвр! Пуск двух торпед парой! Залп!

Дредноут тряхнуло. Одна торпеда ушла ко второй рачьей планете, вторая –  к орбитальным оборонительным комплексам.

– Перезарядка!

В автоматическом режиме перезарядка занимала три минуты. Василий начал считать. Точнее, считала только какая-то часть его сознания. Другой он представлял разгоняющиеся торпеды. Ощущал накапливающуюся в кристаллах боевых лазеров энергию. Думал о Ксении –  чем она занята сейчас? Смотрит в иллюминатор или на контрольный монитор? Молится? А может, составляет меню праздничного ужина, даёт команды главному пищевому комбайну? Может быть, сегодня она всё-таки позовёт его?

– Торпеды на стартовой позиции! –  доложил искусственный интеллект «Смарагда».

– Залп!

Дредноут вновь тряхнуло. Торпеды ушли. А левый верхний угол тактического монитора осветился нестерпимо алым сиянием. В непосредственной близости от «Смарагда», на расстоянии прямого кинжального удара, из подпространства вышел вражеский «скорпион».

– Отключить накачку лазеров! Активировать системы активной обороны! –  приказал Василий.

Но было поздно. «Скорпион» окутало голубым пламенем. Он стрелял по дредноуту из всех видов оружия. В ход пошли торпеды, лазерные и кинетические пушки, широкополосные излучатели… В таком режиме атаки «скорпион» не мог продержаться долго –  его буквально разорвало пополам от собственного огня. Но и «Смарагд» треснул снизу вверх. А две секунды спустя багрово полыхнул один из главных реакторов, испаряя всё вокруг себя.

Рубка, заключённая в бронированный кокон, полетела прочь от погибающего дредноута.

Василий в последний раз смог посмотреть на корабль снаружи. Не так часто доводилось делать это прежде –  где-то в дальнем космосе, на сборе астероидов. Но кто бы мог подумать, что ему доведётся погибнуть не на корабле, а вне его? Проклятая спасательная автоматика…

«Смарагд» разваливался на части. Слева, в розовом сиянии, растворялась та часть корабля, где располагалась каюта Ксении. Из трещины в корпусе на нижних палубах вылетел человек без скафандра –  видно, не зря говорили, что старик Макаров при каждом отключении гравитации бросает всё и летает по коридорам. Сегодня он отправился в последний полёт. Как и все они.

Но ракам не достанется ничего. Никто. Никак.

Люди не будут жить в тюрьме-заповеднике. На них не будут ставить опыты. Никаких технологий раки тоже не получат. Может быть, это и не самые передовые технологии. Но все они есть в ковчеге и, значит, должны исчезнуть, чтобы ковчег получил больше шансов.

Жаль только, «скорпион» обнаружил и накрыл их так быстро. Лучше бы после ужина. А ещё лучше –  завтра. Или через три дня. Через неделю… Дней ведь всегда мало!

Василий вызвал на тактический дисплей отчёты о параметрах жизнедеятельности всех членов экипажа. Половина команды уже была мертва. Четвёртая часть умирала. Остальные пока были живы и даже сравнительно здоровы в герметичных отсеках «Смарагда».

Ксения тоже была жива и смотрела ему в глаза. Она активировала тактический экран и включила канал связи именно с ним. Приятно. Но говорить всё равно было не о чем. То, чего они так долго ждали, совершилось. Прощание –  не более чем ненужные сантименты. Особенно когда счёт идёт на секунды. И нужно закончить его быстрее. Убить тех, кого любишь, пока их не убили другие.

– Самоликвидация, –  отдал последний приказ Василий. –  Полная и окончательная самоликвидация.

– Подтвердите команду, –  предложил искусственный интеллект, словно не желая погружаться в небытие.

– Взрыв реакторов. Полное уничтожение корабля. Изумрудный дождь.

На месте ещё работающих реакторов словно вспыхнули небольшие, но нестерпимо яркие звёзды, испаряющие материю и пожирающие само пространство. Несколько секунд –  и от «Смарагда» и его команды осталась лишь горстка горячей пыли и облако раскалённого газа.

* * *

В главном командном пункте ковчега «Надежда», две тысячи лет погруженном в кромешную тьму, мигнул и загорелся зелёный огонек. На непредставимом расстоянии от «Смарагда» управляющие компоненты ковчега, использовавшие эффект квантовой запутанности, мгновенно получили сигнал о гибели дредноута и окончании его миссии. Пора было будить спящих глубоким сном экипаж и пассажиров «Надежды». Настал их черёд.

* * *

Адмирал Василий Орлов стоял в первом ряду заполнивших Зал Судьбы людей перед Тремя Отцами. Дивно скруглённые жемчужные своды светились сами собой, наполняя пространство не только светом, но и чистейшим звуком, благоуханием и другими вибрациями. По левую руку от Василия стояла Ксения, за ней –  Олег. В рабочем комбинезоне старшего механика среди сверкающей парадной формы военных и ярких костюмов дам он мог бы выглядеть инородно –  но нет, органично вписывался. Наверное, потому, что знал и любил свою работу, а важно было не то, во что человек одет, а что он собой представляет. Каждый в Зале Судьбы был тем, кем хотел быть.

Справа от Василия стояла София, на которой он был женат в прошлой жизни. А вообще –  девятнадцать раз. На Ксении он был женат девять раз. И семь раз она была его тайной любовницей. Но сейчас никакой тайны в этом не было, и плохого ничего в этом тоже не было, несмотря на то, что тут были и София, и Олег, и Дмитрий, и Ева, и Ариадна…

Василий помнил все свои тридцать семь жизней на «Смарагде». Смерти, рождения, воплощения. В девяти из них он командовал дредноутом в разных должностях. В двенадцати был старшим офицером. В остальных –  простым или старшим матросом. Там, внизу, такой груз памяти мгновенно скрутил бы его дикой болью, за долю секунды свёл с ума. Что там тридцать семь жизней –  памяти о предыдущих двух хватает, чтобы попрощаться с рассудком навсегда. Но здесь он помнил всё, знал всё и был спокоен и наполнен радостью. Потому что смысл имелся во всём. Его жизни, жизни всех присутствовавших здесь людей составляли прекрасную картину мира. Которую можно было улучшать –  если получится. Или оставить чудесным шедевром и начать новую картину.

И все сто сорок четыре тысячи человек из команды «Смарагда» знали всё о себе, о нём, о других. Или могли знать. Потому что они были разными –  но были одним. И Василий сердцем, а не глазами видел двести пятьдесят рядов по пятьсот семьдесят шесть человек –  мужчин, женщин и даже детей… Некоторые из них так и не успели вырасти за две тысячи лет осады. Некоторые были его детьми. Они же –  его родителями. Родителями его родителей. И детьми его детей…

Младший Отец улыбнулся Василию –  а на самом деле, конечно, улыбнулся всем –  и сказал:

– Вы славно бились. Жертвовали собой. Страдали и учились. Узнавали и веселились. Но вы проиграли. Человечество в этом рукаве Галактики будет уничтожено. А вы покинете его.

– Как? –  спросили одновременно все, хотя могли бы и не спрашивать –  за них спросил сам Младший Отец. И тут же получил и озвучил ответ.

– Вам будут отданы в вечное владение три галактики. Три из пятиста миллиардов существующих во Вселенной. Сейчас в них горят двести пятьдесят миллиардов звёзд, и рождаются ещё два миллиона. Примерно по полтора миллиона звёзд на каждого.

Только одна маленькая девочка в двести пятидесятом ряду подумала: «А как же мы будем их делить?» Остальные лишь улыбнулись этой мысли и спросили: «Как же мы их обустроим?»

– У вас будет примерно два миллиона лет на раздумья, прежде чем вы туда доберётесь. Со скоростью мысли, которая, как известно, в тысячу двадцать четыре раза превышает скорость света. За время пути вы сможете составить детальные планы, договориться о сотрудничестве и возродить человечество в таком блеске и в такой славе, каких не бывало никогда.

– И никаких раков, –  предложил Василий.

– Никаких раков, –  отозвалось эхо тысяч мыслей.

– По мнению многих, люди не так хороши, как раки, –  ответил Младший Отец. –  Но что может быть лучше разнообразия? И я продолжаю в вас верить… У вас просто оказалось мало времени –  раки развились быстрее и проявили себя эффективнее. Те из вас, кто не рассеялся среди звёзд и не слился с другими цивилизациями, получат второй шанс построить всё именно так, как было задумано. Пробуйте.

– А что же наш третий ковчег? «Надежда»? –  спросили Ксения и тысяча шестьсот пятьдесят пять других женщин.

– Мы сознательно не заглядывали в эту область вероятностей, –  ответил Младший Отец. –  И вы этого не узнаете в ближайшие четыре миллиона лет. Сюрпризы возможны. Но необязательны… Вы сами нашли решение с квантовой запутанностью. Пусть «Надежда» живёт. Но для кого-то она, пожалуй, умерла. Чтобы когда-то и где-то родиться вновь. Возможно, «Надежда» сделает то, что не сможете сделать вы, даже имея в своём распоряжении три галактики. Три галактики, которые были даны вам на закате человечества. Галактики и миллионы звёзд, где вы сможете реализовать самые смелые мечты и удовлетворить все ваши желания. Потому что ничто не заканчивается. Никогда.

Часть вторая. Улыбка сквозь космос

Далия Трускиновская
Поэт в горшке

Да, мыслящие растения бывают. Но мысли у них, в основном, простенькие. Чего бы сожрать…

Мы их обнаружили на Цезариане.

Они чем-то на вас похожи, господа курсанты. Во время семестра ваши мыслительные процессы затихают, поскольку вам интереснее пить пиво и лазить в общежитие к девчонкам. Для этих действий мозги не только не нужны –  они вообще лишние, и я даже думаю, что вы арендуете в банке сейфы и кладёте их туда под расписку. Но, как только на ваших экранчиках возникает расписание экзаменов и зачётов, мозги резко просыпаются, бьются о стенки сейфов и орут дурными голосами.

Нет, курсант Мганомба, это совсем другая методика. На хранение божеству Ункулункулу сдают головы врагов. Естественно, вместе с мозгами. И они уже никогда больше не орут…

Что?!? Сами слышали? Ну, допустим, иногда в виде исключения орут.

Курсант Перфильев, отвечаю. На Цезариане до сих пор живут эти частично мыслящие корнеплоды. И с ними работают специалисты. Уже есть оборудование, переводящее их речь в звуки и, наоборот, переводящее звуковые волны в их формат. Оно производится серийно, и я не удивлюсь, если в следующем семестре вон там, на подоконнике, увижу высокий горшок с цезарианским корнеплодом. И с большим удовольствием внесу его имя в списки кандидатов на повышенную стипендию.

Теперь у них есть имена. Раньше не было, но теперь они поняли, что это такое, и придумывают себе очень интересные имена. Курсант Ахтэхкэкуп, напомните, что означает ваше имя. Почему это вдруг не хотите? Это имя, которое принято у вашего народа. Оно означает «одеяло звезды», так? С научной точки зрения гало, в котором находятся старые холодные красные звёзды, можно считать их одеялом.

Так вот, имена цезарианских корнеплодов выговорить невозможно, но они по смысловому наполнению не хуже имён североамериканских индейцев. Например «Проникающий в непостижимую глубь», «Бодрствующий перед рассветом», «Дробящий своим остриём скалы».

Н-ну… условно они все –  мальчики… Но, если будут и дальше развиваться такими темпами, всякое может случиться.

Мы с Гробусом были в первой и второй цезарианских экспедициях. В первой мы исследовали биотоп в районе погасшего вулкана, там и отыскали эти корнеплоды. Причём сперва решили, будто это обычные растения. Был сезон дождей, они получали достаточно влаги, и думать им было незачем. Десятиногие каракатицы ими пока не интересовались, они ловили в лужах какую-то мелочь. У них были именно ноги, а не щупальца, даже с коготками. И ещё у каракатиц были глаза.

Каракатицы эти –  совсем безобидные. Мы даже старались их зря не обижать.

Первая экспедиция была прикидочная. Мы ремонтировали технику, которая пострадала во время спуска на грунт, бродили вокруг вулкана, контролировали взятие проб. В общем, рутинная работа. Ну, в пещеры лазили… ну, живность в лужах отлавливали и на орбитальную отправляли…

А цезарианский корнеплод на вид –  вроде веника. Торчит веник из грунта, на холмике, диаметром сантиметров восемьдесят, листья длинные, узкие, рыжие, а посерёдке этого веника –  лысая площадка, с блюдце величиной. Внизу, под веником, в грунте, что-то вроде бугристого ведра, из которого торчат длинные тонкие корни. Очень простая конструкция.

И, чему мы сперва не придали значения, вокруг этих холмиков почва довольно рыхлая.

Во второй раз мы пошли на грунт недели через две. Тут уже у нас была задача –  добыть корни этого веника. Образец, который мы с большим трудом вытащили из грунта и отрезали, очень заинтересовал начальство.

Идём, значит, мы с Гробусом, рассуждаем, годятся ли эти веники, чтобы выгнать из них «звёздную прозрачную», и высматриваем веник покрупнее. И вдруг я понимаю, что нужен во-он тот. Ни слова не говоря Гробусу, я направляюсь к холмику и вдруг чувствую, что меня куда-то тащат. Секунду спустя в ушах грохочет голос Гробуса на максимальной громкости:

– Идиот!!!

И тут я понимаю, что шёл к холмику с закрытыми глазами.

Гробус пинками отогнал меня от холмика и тогда только объяснил своё странное и негалантное поведение.

Оказалось, из веника вылезли голые, без листьев, прутья, и у каждого на конце было что-то вроде глаза. Как сказал Гробус, я уставился на это «вроде» и побрёл к холмику, временно лишившись соображения.

Мы отошли подальше, нацелили на это чудо камеры и стали наблюдать.

Оказалось, я корнеплоду вообще не нужен, это он так охотится на каракатиц. Он высовывает эти свои гляделки и высматривает ближайшую каракатицу. Она, когда образуется зрительный контакт, забывает про все дела и шагает к корнеплоду. В нужный момент из грунта выскакивают длинные тонкие корешки, хватают каракатицу и утаскивают её куда-то вниз. Значит, именно для этой надобности веник разрыхляет вокруг себя грунт. Мы потом поковыряли щупами и нашли сухую шкурку псевдокаракатицы.

– Знаешь, Янчо, а ведь они не дураки, –  говорит Гробус. –  Всё очень толково.

– Но две недели назад они ни на кого не охотились, –  отвечаю я. –  Как это прикажешь понимать?

– Может, в сезон дождей им хватает корма и без каракатиц?

– Похоже на то. Корм они всасывают в жидком виде. А когда дефицит жидкости, они начинают соображать, где бы её взять.

Это были золотые слова: «Они начинают соображать!»

Мы послали наверх донесение и наблюдали дальше.

Конечно, смотреть на гибель бедных каракатиц не очень приятно, но кто видел, как обедает медуза Винцента, уже ни от чего не содрогается. Это такая мерзкая скотина, что…

Курсант Норихиро, вам плохо?

Я сто раз говорил: во время лекции не лазить в информаторий! Ну вот увидели вы пищеварительный процесс этой проклятой медузы –  и что? Стали намного счастливее?

Лекция будет. Но чуть позже. Сперва хочу объяснить вам про мозги, которые просыпаются только в ситуации форс-мажора. Вам это будет полезно.

Мы с Гробусом впервые видели растение, имеющее гипнотизёрские способности, и нам было очень интересно. Так что мы переходили от веника к венику и сбоку, стараясь не встречаться взглядом с хищными гляделками, наблюдали за их деятельностью и делали выводы. Особенно нам было теперь интересно, какие свойства приобретёт «звёздная прозрачная» из этой флоры с элементами фауны.

Нет, господа курсанты, серые корсары тут ни при чём. Пока –  ни при чём. Они потом устроили базу на Цезариане, и мы с огромным трудом их оттуда выкурили.

Так вот, мы набирали материал, который требовался учёным мужам на орбитальной. Материала требовалось много, потому что мы в полевых условиях не обращаем внимания на все нюансы, а они по сорок раз прокручивают записи в голокубе и делают открытия.

Мы засняли не меньше сотни корнеплодов в разных ракурсах и с разными особенностями хватания псевдокаракатиц. В конце концов мы почувствовали, что сами сейчас способны подманить и сожрать каракатицу. Время было обеденное. В скафандрах, как вы понимаете, провиант имелся, но мы хотели жевать, а не сосать.

– Смотри, –  сказал Гробус. –  У него гляделки сломались.

Веник, на который мы нацелили камеры, рос с краю целой плантации. Он был пониже прочих, и мы предположили, что моложе. Неподалёку от его холмика было жалкое болотце –  всё, что осталось от большой полноводной лужи. Там копошились каракатицы. И вот одна, а они, как я уже говорил, совсем бестолковые, потащилась к венику. Сама, по собственной инициативе. Он на неё не смотрел и взглядом не звал. Более того, он сперва развернул гляделки в другую сторону, а потом вообще втянул их.

Это было только начало. Безмозглая каракатица подползла совсем близко. И, если не вмешиваться, направилась бы к соседнему венику. Но из грунта выскочил корень, обхватил её, приподнял и отшвырнул. Она улетела к болотцу, шлёпнулась в середину и осталась там лежать, не шевеля ногами, –  видно, испугалась.

Нас это сильно удивило, и мы остались неподалёку от странного веника. Проторчали мы там часа два, и за это время корнеплод отбросил шесть каракатиц.

– Чем-то они ему не нравятся, –  сделал вывод Гробус. –  Может, больные?

Седьмую спасённую каракатицу мы изловили и пошли к челноку –  отправлять всю сегодняшнюю добычу наверх.

Потом мы как следует поели и прилегли отдохнуть.

– А может, не каракатицы больны, а сам корнеплод захворал, –  предположил Гробус. –  Аппетита нет. Наверно, температурит.

– Может, и так, –  отвечаю, –  но как ты собрался мерить ему температуру? Даже если бы у нас был старый градусник, куда бы ты его приложил?

Курсант Перфильев, если вы до сих пор не знаете, где в скафандре и в комбезе встроенные градусники, то я немедленно связываюсь с руководством и прошу аннулировать результаты вашей полевой практики.

Не подсказывать!

Успели-таки… Ну, ладно.

Естественно, не только температура была бы симптомом болезни. Мы посмотрели записи и обнаружили, что некоторые листья нашего веника поголубели. Сравнили его с соседними вениками –  у тех никакой голубизны, листья рыжие, крепкие, сочные. Ещё бы –  если каракатицами питаться!

– Уж не помирает ли он? –  спрашиваю.

– Если бы помирал –  наоборот, старался бы подкормиться, –  отвечает Гробус.

– А что, если они тут лечатся голоданием?

– Чтобы лечиться голоданием, нужно хотя бы дорасти до млекопитающего, а он –  даже не рептилия.

– Значит, у него что-то с пищеварением, душа каракатиц не принимает, а ничего другого нет.

– Угомонись, –  говорит мне Гробус. –  Угомонись, Янчо. Наверно, ты прав, и он просто помирает.

Я полежал ещё минут десять, встал и начал влезать в скафандр.

– Ты куда собрался? –  удивился Гробус.

– Пойду, дам ему хоть попить.

– Как ты собираешься изготовить эту адскую смесь?

Дожди на Цезариане кислотные. Мы отправили наверх пробы и больше о них не беспокоились. Сколько там и чего понамешано –  пусть на орбитальной разбираются. Мы этого не знали.

– Ну, надо же что-то придумать! –  говорю я. –  Жалко дурака…

И вот мы, два спятивших волонтёра Армии милосердия, от которой все трассы уже стоном стонут, одеваемся и бредём искать тот горемычный веник. А потом, найдя, шастаем вокруг в поисках уцелевших луж и горстями носим ему жижу непонятного состава. И льём эту жижу к подножию холмика! Детки, это надо было видеть! В последний раз я так развлекался в возрасте четырёх лет, когда родители вывезли меня на пляж Беты-седьмой.

Мы, естественно, не знали, сколько ему требуется этого продовольствия. И потому продолжали таскать жижу, решив покормить и напоить наш веник впрок. Тут-то мы и узнали о цезарианских корнеплодах кое-что новенькое.

Из грунта полезли корни и стали хватать нас за ноги. С одной стороны, смешно, а с другой –  они же неимоверно прочные.

Потом уже, когда началась колонизация Цезарианы, мы высматривали, какой корнеплод собирается помирать, и, дождавшись его кончины, шли к нему с лазерными резаками. Эти корни на ощупь –  просто шёлк, а выдерживают не меньше десяти тонн. Как у корнеплода это получается, зачем ему такой запас прочности, можно только предполагать.

Я выпутался из нескольких таких захватов, а вот Гробуса корни повалили.

Трудно было даже представить, на кой им скромный труженик Разведкорпуса. И другой вопрос –  чьи это были корни? Наш веник-страдалец, кажется, ещё не был настолько силён, чтобы проводить эффективные захваты из арсенала дзюдо.

Естественно, я кинулся на выручку Гробусу.

– Янчо, беги за резаком! –  приказал он. –  Грузи его на вертушку и шли ко мне!

Вертушкой мы тогда называли квадрокоптер для всякой вспомогательной деятельности. Естественно, он носился куда быстрее, чем я бегал.

К счастью, наш челнок был всего в сотне метров от подножия вулкана, возле которого росли веники. Я понёсся со всех ног, сунул плазменный резак в клешни вертушке, сам взял другой и побежал обратно.

Оказалось, корни вздумали всего-то навсего удавить Гробуса. Они сплелись в настоящие канаты и сжали моего друга так, что он еле сумел взяться за ручку резака. Несколько зловредных корней он разрезал, а тут и я подоспел.

После моей работы резаком вокруг Гробуса на грунте было целое кладбище. Я нарубил эту гадость, как будто собирался готовить из неё самсу.

Самса –  это такие пирожки, в которые кладут очень мелко нарезанное мясо. Если правильно приготовить –  пальчики оближешь. Но наши программеры так и не смогли научить кухонные автоматы готовить настоящую самсу. С пловом у них тоже что-то не заладилось.

– Ф-фу! –  сказал Гробус, поднимаясь на ноги. –  А теперь хорошо бы понять, чьи это были корни. Я не верю, что этот заморыш, которого мы кормили, решил нас уничтожить.

– Решил? Да ему нечем решать, –  ответил я, но не слишком уверенно.

И мы взялись за раскопки. Я хватал торчащий из грунта обрубок корня и тянул, приподнимая почву, а Гробус стоял рядом с резаком наготове. Как только проклятый корень начинал извиваться, Гробус рубил его. Таким образом мы узнали, что напали на нас соседние корнеплоды.