Читать книгу "Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2"

Глава 3. Изолятор

Эстери Фокс

Меня снова не пустили к терминалу связи. После завтрака всех развели по камерам.

– Один звонок, – напомнила я, не повышая голоса. – Это не привилегия, а право.

Охранник – крупный мужчина, явная помесь таноржца, ларка и одна Вселенная знает кого ещё, – даже не посмотрел в мою сторону.

Как всегда, он просто захлопнул передо мной дверь, будто я – не человек, а неисправная секция пола.

По подсчётам выходило, что я здесь уже около месяца. Тридцать календарных дней, а я понятия не имею, что произошло с клиникой в моё отсутствие и как чувствует себя Лея. Очнулась ли она? Прислал ли Кассиан донорскую кровь или воспользовался случаем и забрал малышку на Цварг?

«Очнись, Эстери! – бубнил внутренний голос. – Очевидно же, что он разыграл это „случайное знакомство“ с тобой ради того, чтобы отобрать дочь. Иначе зачем ему было притворяться „инспектором“? Разумеется, она на Цварге. Лучше подумай пока о себе, у тебя очень паршивые шансы выбраться из этой передряги».

Эти мысли мучали меня примерно так же, как сломанные инструменты в экстренной хирургии: ни одна не подходила, но выбрасывать было страшно. Я чувствовала себя так, словно умирала в старом шаттле от разгерметизации и всё, что я могла – смотреть на индикаторы, как медленно уходит воздух. И отчаянно надеяться: может, кто-то вспомнит про меня?

В изоляторе воняло ржавчиной, техническим маслом, которым тут смазывали буквально всё, и тотальным эмоциональным истощением. Здесь не кричали, не сопротивлялись. Просто ждали. Ждали, на какой срок их осудят. Негласно – осуждали всех, но всё зависело от того, на сколько посадят. Я делила камеру с шестью женщинами, четыре из них со мной так и не заговорили, а вот две пока что были ещё «живыми», если это слово вообще применимо к месту, где даже стены дышали безысходностью.

– Ой, ну ду-у-ура ты наивная, вдовка по собственному желанию, – хрипло бросила Нора – одна из сокамерниц, с заломленным носом и наколками на шее. – Это тебе не центрик и не судейский блок. Это изолятор на изнанке Тур-Рина! Здесь никто ничего не делает по правилам. Так что радуйся, что тебе жратву по часам суют, дают задницу помыть и не трахают в техблоке, как на астероидах.

«Вдовка по собственному желанию», «сытая вдова», «кухонная мстительница», «любящая наследство расчётливая тварь» – как меня только не называли здесь. Абсолютно для каждой женщины в изоляторе имелось своё обращение, связанное с тем, по какой статье она обвинялась. О том, что я убила мужа в ночь бракосочетания, стало известно в первый же день моего пребывания. Охранник сказал словно бы «вскользь», но, разумеется, все, кому надо, услышали. Кто-то отнёсся с безразличием, кто-то пожал плечами, а кто-то – даже с завистью, решив, что я сделала это ради денег.

– Нор, да отстань ты от неё, – подала голос худющая пиксиянка Лирэ, скалясь в привычной язвительной манере.

Два передних зуба у неё отсутствовали, и от этого улыбка выглядела по-настоящему пугающей. И да, она невзлюбила меня в первый же день.

– Думаешь, эта малиновая вертихвостка кокнула муженька своего от наивности? Как бы не так. Либо он был богат, либо у неё кто-то ещё есть. Любовничек, может. Молоденький, с кубиками на животе. Теперь, небось, сидит на её счетах и шепчет «держись, дорогая, я тебя вытащу», а сам поигрывает в покер.

– Да жалко её, наивняшку, – фыркнула Нора в ответ, будто меня здесь и не было, и задумчиво почесала шею. – Очевидно же, здесь все заранее виноваты, разбираться никто не будет. Чего она надеется на звонок? Каждый день выпрашивает… Как будто это что-то изменит.

– Ну не скажи-и-и – с присвистом возразила Лирэ. – У такой, как она, всё схвачено. Глянь, как держится. Не ноет, не суетится, даже на еду не кидается. Явно ждёт, когда за ней флаер с мигалками прилетит.

– Или когда смена у вахты будет и вертухай сменится на более сговорчивого. Говорят, эльтонийки в койке акробатику показывают да хвост у них с феромонами, а ноги от ушей растут. Впрочем, с последним фактом не могу не согласиться.

– Ноги от ушей, – хихикнула пиксиянка, тряся светлыми, почти белыми волосами. – Может быть, кому-то как раз эти самые ноги и нужны. Пластика сейчас в моде. Я бы взяла себе такие ноги, да и от груди бы не отказалась.

– Разберут на запчасти красотку, а у нас в камере только воздух останется.

Женщины загоготали над «особо удачной шуткой», а я с раздражением отвернулась и посмотрела на грузного охранника. Он нахмурился, явно услышав, о чём говорили мои сокамерницы, и впервые снизошёл до слов:

– Тихо! – гаркнул он так, что Нора и Лирэ мигом замолкли, затем перевёл тяжёлый взгляд из-под насупленных бровей на меня. – Трогать тебя никто не станет, больно надо. Распоряжений о звонках не поступало ни сверху, ни сбоку. А рисковать карьерой я не стану. Мне ещё тут месяц отработать без штрафов – и тогда смогу наконец-то вернуться к семье с полугодовым окладом. Я на операцию дочери коплю, у меня сейчас каждый кредит на счету. Так что закрывайте рты и сидите молча, к решетке тоже не подходите. – Он выразительно посмотрел на мои пальцы, до побелевших костяшек обхватившие прутья.

Я шумно вздохнула, отошла от решётки и опустилась на жёсткую, отлитую из пентапластмассы койку. Сколько я тут уже? Месяц. По законам Тур-Рина, если мне не изменяет память, в изоляторе могут продержать до двух месяцев – «пока идёт следствие». Дальше должны вызвать в суд и выдвинуть обвинения с доказательствами.

Я обняла себя за талию, как будто могла этим собрать себя обратно – кусок за куском, как пациентку после аварии. Прикрыла глаза. Начала раскачиваться.

Ещё месяц. Ещё швархов месяц в этом гниющем забытом отсеке – и, может быть, мне дадут хоть какую-то информацию. Вселенная, надеюсь, с Леей всё в порядке и этот ублюдок Монфлёр всё же позаботится о нашей дочери.

Глава 4. Дочь

Кассиан Монфлёр

Медкапсула пискнула, подавая сигнал об окончании стабилизации. Док Планетарной Лаборатории сделал пару шагов и замер у стойки с компьютером, я же, наоборот, подошёл ближе, ощущая всё происходящее смутным сном. Не реальность, а медленно развёрнутая запись. Всё слишком аккуратно: резкий свет, практически полное отсутствие звуков, фильтрованный воздух – ничего общего с яркими многочисленными тур-ринскими запахами. Так и хочется воскликнуть: «Неужели это всё взаправду?»

Маленькая очаровательная юная копия Эстери лежала под прозрачным стеклом. Всё то время, что доки работали с девочкой, я смотрел – и не мог насмотреться. У неё были точно такие же скулы, как у Эстери, та же упрямая линия подбородка, густые малиновые волосы, но губы – мои. Более строгие, чуть сжатые даже в расслабленном состоянии. Кожа – тоже моей расы: мягкий виноградный оттенок, ровный, без примесей. А вот цвет ресниц тёмно-коричневый – как у большинства эльтониек.

Я лихорадочно подбирал слова, понятия не имея, с чего начать знакомство. Что вообще говорят девятилетней девочке, которую ты ни разу не обнимал?

«Привет, я твой отец»?

«Прости, что меня не было рядом столько лет»?

«Я не знал о тебе»?

Или просто: «Ты невероятная», – потому что это правда.

Сердце колотилось, как перед выступлением в Сенате. Во рту пересохло. Давненько я так сильно не волновался.

Я скользнул взглядом по щёчкам, шее, рукам – тонким, как у Эстери, с по-девчачьи заострёнными локтями. Лея дышала ровно, спокойно. Нахмуренные брови чуть сдвинуты – даже во сне у девочки было сосредоточенное выражение лица, один в один как у её матери.

– Подходите ближе, открывайте капсулу – и ваша дочь проснётся, – произнёс док дежурным тоном.

– Что?

Я изумлённо уставился на мужчину в белом халате. Тот пожал плечами:

– Таков протокол. Если есть ближайший родственник, то именно его ребёнок должен увидеть первым. Так правильнее для психики. А вы – отец.

«Я не отец», – чуть не ответил вслух, но вовремя себя остановил. Вообще-то отец. Как так вышло, что я не знал о существовании Леи до сих пор, мне и самому очень интересно, но я точно отец. Каждый мужчина нашей вымирающей расы мечтает о ребёнке, а уж о девочке, которые рождаются исчезающе редко, – и подавно.

Я подошёл ближе и легонько нажал на держатель крышки. Капсула со щелчком открылась, последние остатки усыпляющего газа развеялись, ресницы Леи дрогнули, и на меня уставились огромные фиалковые глаза.

Она моргнула, привыкая к свету. Я машинально отметил про себя, что зрачки отреагировали мгновенно – значит, сознание чистое. А потом… Лея улыбнулась. Без страха, без сомнений – так, как улыбаются дети, когда им хорошо.

– О! Я тебя помню! – бодро сказала Лея. – Ты же тот дядя! Из флаера! Который не умеет пристёгиваться!

По бета-фону до меня докатилась волна удивления, но док мгновенно взял себя в руки. Ну да, он был уверен, что девочка в курсе, кто её отец, а тут, оказывается, пациентка даже имени моего не знает…

Я застыл, не представляя, как себя вести.

– Почти, – ответил я. – Меня зовут Кассиан Монфлёр. Я... твой отец.

Она моргнула, словно запуская проверку системы. Потом прищурилась – не с подозрением, а с исследовательским интересом, будто я – неплохо нарисованная голограмма, а она сейчас решала, нравлюсь я ей или нет.

Лею и её няню похитил Кракен, затем она оказалась в эпицентре взрыва, а позднее в её живот попал осколок. Она заснула на руках у Эстери, истекая кровью, а проснулась на другой планете, глядя в лицо неизвестного мужчины, утверждающего, что он её отец. Меня предупредили, что девочке могут потребоваться психологи и, если она будет сильно напугана, вместо моего дома социальные работники заберут её в госучреждение для стабилизации бета-фона или даже оставят в палате Планетарной Лаборатории. Честно говоря, я был готов к абсолютно любой реакции, но не к той, которая последовала:

– Понятно, – невозмутимо кивнула Лея и села в капсуле, свешивая ноги вниз. – А мама где?

– А маму я пока ищу, – не соврал ни словом.

– А Тиль?

– Не знаю, но полагаю, очень далеко.

Лея кивнула, ловко спрыгнула на пол, как будто не лежала месяц в искусственном сне, и подошла к единственному окну.

– Юная госпожа Монфлёр, вам не стоит так резко подниматься, – вмешался было док, но его остановили суровым взглядом.

– Во-первых, я не Монфлёр, а Фокс. Лея Фокс. – Веснушчатый носик вместе с указательным пальцем поднялся высоко вверх. – Во-вторых, я прекрасно знаю, что такое постгиперсоматозная адаптация, расслабьтесь. У меня мышцы в норме, ничего не болит, а значит, нагрузка не только не вредна, но и нужна. У вас, между прочим, под халатом мятая рубашка. Мама говорила – уставшие доки чаще ошибаются.

Док так и замер с раскрытым от изумления ртом, а я закашлялся, стараясь скрыть улыбку. Определённо, эта девочка – дочь Эстери Фокс. Тут даже генетического анализа делать не надо. Никаких сомнений.

Лея тем временем вновь развернулась к окну, бросила взгляд на живописные горы на горизонте – национальную гордость Цварга, взмахнула пушистым хвостиком и выдала:

– М-да, декорации, конечно, красивые, но на Тур-Рин не очень похоже. Кассиан, где мы?

Называть меня папой ей явно было пока некомфортно, но я был рад и такому общению.

– На Цварге.

Лея шумно вздохнула.

– Логично. Значит, няня осталась на Тур-Рине. Действительно, очень далеко. – Она постояла ещё неполную минуту у окна, наморщила нос и выдала: – Кассиан, пошли отсюда. Здесь плохо пахнет.

– Юная госпожа Мон... то есть я хотел сказать – Фокс. Погодите, вы только очнулись, мне надо сделать тесты на реакцию тела, да и после вашего ранения…

– Не надо. – Лея скрестила руки на груди. – Мы уходим.

– Но как же?! Возможные последствия…

Сотрудник в белом халате непроизвольно качнулся вперёд, и Лея резко вздыбила хвост и зашипела:

– Вы не имеете права удерживать меня здесь силой! Ещё шаг – я буду визжать! Все услышат!

По ментальному фону и я, и док понимали, что Лея скорее упрямится, чем действительно испугана. Цварг посмотрел на меня с недоумением, а я покачал головой. Понятия не имею, что для детей нормально, а что – нет.

– Мы, пожалуй, поедем домой, док. Спасибо за всё, – аккуратно вмешался и предложил руку дочери: – Пошли?

Лея тут же опустила хвост, схватила меня за большой палец и первой рванула на выход, каким-то непостижимым образом ориентируясь в медицинской постройке Планетарной Лаборатории даже лучше, чем я. Я шёл рядом, с трепетом держал тёплую детскую ручку и поражался тому, что у меня не просто есть дочь, а она сейчас находится рядом со мной, куда-то уверенно идёт, дышит тем же воздухом, что и я… Кстати, о воздухе.

– Лея, ты понимаешь, что док о тебе заботился искренне? Было бы неплохо вернуться сюда на днях и всё-таки досдать все анализы.

– Кто, он? – Дочь аж остановилась и посмотрела на меня с изумлением. – Да ему платят за пациентов. Чем дольше я пробуду здесь, тем больше с тебя сдерут кредитов. Что я, не знаю, что ли, как коммерческая медицина работает?

Да уж, в логике этой девятилетке определённо не откажешь…

– Меня оперировала и усыпляла мама, а она точно сделала всё хорошо, – продолжила Лея. – Если я что-то и позволю проверять, то только маме и её сотрудникам. Мама вообще говорила, что нельзя давать свою кровь и любой другой генетический материал кому-то неизвестному. Его могут использовать в плохих целях, вплоть до взлома банковских биоключей. Опасно.

Лея проснулась каких-то пятнадцать минут назад, а я уже медленно осознавал, насколько сильно Эстери вложилась в воспитание дочери. Зря ходят слухи, что из эльтониек получаются матери-кукушки. В Лее с юных лет жила безапелляционная уверенность в своих правах и знаниях. Такая бывает только у детей, которых действительно любят. Их учили прислушиваться к себе, думать, спорить и отстаивать своё мнение.

Эстери.

Она справилась. Без посторонней помощи, без отца ребёнка, в чужом Мире, ведь понятно, что спокойно жить со смеском на Эльтоне ей бы не дали. Только с собственной силой, опытом и железными нервами. Впервые за всё это время я ясно ощутил не только сожаление, что не знал о дочери, но и гордость. Эстери воспитала настоящее солнце. Яркое, неуправляемое, но светящее даже сквозь дифрен, в который Эстери окунула жизнь. Теперь позаботиться о Лее – меньшее, что я могу сделать.

– Это известный док, и твоё поведение недопустимо… – через какое-то время вновь начал я, но меня повторно перебили.

– Нет, это неизвестный мне цварг, и я не обязана быть с ним вежливой. С тобой, впрочем, тоже, но ты меня спас из флаера и закрыл от взрыва. Тебе я доверяю. Всем остальным – нет. Мама так учила. Доверять можно только своим. Я вот Тиль говорила не садиться в машину к неприятному таксисту. – Она шумно вздохнула. – А она заладила «в школу опоздаем», ну вот и получилось, что получилось…

– А «свои» – это кто?

– Свои – это мама, Тиль, Софи, Глот, Рон, Оливер…

Лея внезапно остановилась, запрокинула голову на меня и посмотрела внимательно.

– Ты тоже, получается, теперь «свой».

Голова шла кругом от скачущих мыслей ребёнка. Я хотел расспросить буквально обо всём: как проходило её детство? кто такие Глот, Рон и Оливер? что именно она запомнила с той ночи? имеет ли представление, где может быть её мама? что думает о Хавьере Зерраксе и в курсе ли, что Эстери хотела сделать его её опекуном?..

Но очередная фраза выбила почву из-под ног.

– Мама не врала, когда говорила, что ты очень красивый.

– Что?! Она знала, кто я, и не рассказывала тебе?

Лея пожала плечами:

– Не знаю.

Я взлохматил волосы, пытаясь привести эмоции в порядок. Лея проследила за моей рукой и улыбнулась:

– Мама тоже так делает, когда волнуется.

– А что ещё она делает, когда волнуется? – спросил больше на автомате.

Девочка на миг задумалась и тут же ответила:

– Ну… когда у неё плохое настроение, она часто включает музыку, раскладывает коврик и тянется на нём. У неё есть оба продольных шпагата, поперечный и мостик. Она говорит, что хорошая растяжка – это залог молодости и прекрасного самочувствия. Медицина медициной, но спорт важнее. Ну и если совсем злится, то начинает драться.

– Драться?! – опешил я.

– Угу, у нас дома груша подвешена. Она руки бережёт, но с ноги может неплохо зарядить. Иногда к нам даже заходят Рон или Глот и придерживают снаряд, чтобы мама потренировалась, – широко улыбнулась Лея. – Я когда вырасту, тоже так обязательно научусь делать!

Кикбоксинг. Ну, леди Фокс, вы, однако, умеете удивить!

Никогда бы не подумал, что хозяйка клиники, хирург и просто женщина, которая может уложить на лопатки одним лишь разрезом на юбке, занимается кикбоксингом. С другой стороны, вспомнив, как ловко Эстери забросила на меня ноги и сжимала бёдра ночью, я осознал: определённо там спортподготовка имелась ого-го какая. От последних мыслей мне даже пришлось пойти медленнее и засунуть руку в карман.

К этому моменту мы пришли на парковку и встали напротив моего флаера. Лея нетерпеливо дёрнула хвостом – мол, открывай. Я очнулся от размышлений о женщине, с которой у нас, оказывается, есть общий ребёнок, и поспешно открыл флаер. Лея сразу же забралась на переднее сиденье.

– А тебе точно можно? – спросил я, глядя, как девочка ловко пристёгивается.

– Мне можно всё! – безапелляционно заявила малявка, но голос внедрённого во флаер компьютера тут же остудил её пыл:

– На переднем пассажирском сиденье находится гуманоид с малым весом. Это небезопасно. Просьба пересесть в центр салона.

Лея вздохнула, отстегнулась и с ворчанием «а мама говорила, что Цварг – злая планета» принялась переползать в салон.

– Почему злая?

– Ну а как ещё? Или скажешь, что это неправда, что тут девочек не выпускают за пределы надолго, а к пятидесяти выдают замуж абы за кого? – поинтересовалась Лея внезапно очень серьёзным тоном.

Я молча вбил координаты дома в навигатор флаера, понятия не имея, что ответить девятилетке. Всё правда. Просто цваргини никогда не относились к долгу расы как к рабству, и идея брака никогда не ассоциировалась у них с чем-то ужасным. Скорее, наоборот.

Лея шумно вздохнула.

– Куда мы летим? – спросила она, защёлкивая ремень безопасности во второй раз.

– Ко мне домой.

– А у тебя есть всё необходимое для маленьких принцесс?

– А что нужно?

Пассажирка в зеркале заднего вида показательно закатила глаза.

– Всему тебя учить надо, Кассиан! Платья, заколки, игрушки, туфельки, сумочки, краски, альбомы, корона…

Я тут же поменял координаты на торговый центр.

Мы провели в магазинах почти три часа. Я таскал пакеты, а Лея грациозно сновала между витринами, выбирая наряды с пайетками, заколки с кошачьими ушками и блокноты с замочками. Она удивительно быстро ориентировалась в пространстве и целенаправленно искала «то, что необходимо для принцессы».

На вид – обычная девочка. Но по бета-фону...

Я уловил его не сразу. Сперва тянуло холодком – будто где-то щель и в неё сквозит. Потом накрыло глухой, тоскливой тянущей нотой. Пронзительная тоска, замаскированная под интерес и оживление. Лея очень сильно скучала по матери, хотя ни разу не обмолвилась об этом. Стоило подумать об Эстери, как до судорог свело под рёбрами.

Лея ушла в примерочную, а я открыл сообщение на коммуникаторе и написал Альфу:

«Я надеюсь, у тебя появилась информация о Фокс? Куда она пропала?»

«Извините, сенатор, прошло всего несколько часов, я пока не смог найти даже концов этой истории. В „Фокс Клиникс“ говорят, что хозяйка находится в отпуске», – тут же прилетело в ответ.

«Ага, в отпуске. Только оставила ребёнка одного, так я и поверил», – хмуро подумал про себя, но написал другое:

«Ищите лучше. Она где угодно, но не в отпуске. Мне нужен результат, и как можно быстрее».

«Сэр, по тур-ринскому голоканалу рассказывают, что господин Зерракс, её муж, умер… Как думаете, это может быть как-то связано с исчезновением леди Фокс?»

Её муж. Как же царапает! Шварх, я должен был стать её мужем, а не эта мразь!

Пришлось тряхнуть головой, чтобы отогнать непрошенные эмоции.

Умер?

Я прикрыл глаза, понимая, что эта информация неожиданно не является для меня новостью. Как там Эстери сказала? «Если бы он оформил опекунство над Леей, он бы всё равно недолго оставался в живых». Выходит, она знала о его смерти ещё тогда… Ох, Эстери, какую ещё тайну ты от меня скрыла?

«Да, определённо может», – набрали мои пальцы.

«Хорошо, тогда работаю в этом направлении», – пришёл моментальный ответ.

Глава 5. Аллергия

Эстери Фокс

Семь недель. Почти пятьдесят дней. Тысяча сто семьдесят шесть часов.А за решёткой – вечность.

За всё это время я не видела своего отражения ни разу, разве что в алюминиевом боку чашки, в которые здесь разливали бурду под названием «чай». Разумеется, я пила исключительно воду, мне не нужно обезвоживание. О том, что покажет ближайшая проверка крови, я старалась не думать.

Организм истощался. В той пище, что выдавали, не было почти ничего полезного: ни витаминов, ни полноценных аминокислот, ни даже простейших омега-комплексов. Всё самое дешёвое, синтетическое, переработанное. Казённый рацион мог поддержать жизнь, но не здоровье.

Я старалась сохранять форму как могла: утром – зарядка, вечером – растяжка, днём – обязательная разминка рук и пальцев, не хотелось бы потерять навыки хирурга, а в течение дня – круги по камере, чтобы сделать хотя бы половину дневной нормы шагов. Ну и воды просила как можно больше.

Впрочем, состояние организма – последнее, что меня волновало. Металлические прутья камеры скребли по нервам так же, как когда-то скребли ложкой по обожжённой кастрюле в больничных кухнях. Нора и Лирэ раньше хотя бы язвили, а теперь молчали. Впервые в жизни я готова была признать, что тишина может быть заразной.

Охранник каждый раз захлопывал дверь с одинаковым выражением лица – пустым и утомлённым. Я подсмотрела его имя на бейджике – Рехтар Зуон. Рехтар тоже вёл отсчёт , ему, в отличие от меня, оставалась всего лишь одна неделя до конца вахты – и он отправится домой с зарплатой.

Я пересчитала шаги от койки до унитаза. От стены до стены. От того, кем я была, до той, кем стала. Больше всего в сложившейся ситуации пугала неизвестность. Что сейчас происходит с моим делом? Какой срок мне грозит за убийство Хавьера? Тогда, когда решилась на это, я боялась только за Лею – ведь он, скорее всего, поместил бы её в «зоопарк», а потому не думала о последствиях… Взрыв, который развернулся перед моими глазами и поглотил Лею на руках Кассиана, всё вытолкнул из головы. И вот расплата.

Дадут мне всё-таки хотя бы номинального адвоката или всё пройдёт по тур-рински – спустя рукава? Как сейчас себя чувствует Лея? И забрал ли Кассиан её на Цварг? Впрочем… было бы глупо предполагать обратное. Если уж решился на игру в «инспектора», чтобы узнать меня поближе, то очевидно, что он забрал дочь к себе.

На меня медленно опускалась глухая вязкая тоска – как серое покрывало, под которым невозможно дышать. Почти полное отчаяние, ползучее, липкое и неприятное как плесень. Но каждое утро, задолго до общего сигнала подъёма, я поднималась. Не то чтобы мне хотелось. Хотеть я перестала на второй неделе. Срабатывала старая привычка из тех времён, когда Эстери Фокс ещё была Эстери Фокс. А если она сдавала, изнутри поднималась Кровавая Тери и брала командование в свои руки.

Приседания. Выпады. Пресс. Плевать на внешность, фигура тут ни при чём. Многие ошибочно думают, что эльтонийки занимаются спортом исключительно ради внешности. Просто пока тело работает, голова молчит, а молчащая голова в изоляторе дороже золота. Ну и злость на Монфлёра подкидывала топлива: на ней одной можно было отжиматься до посинения.

Очередным утром после разминки и общего душа нас погнали на завтрак. Переодеться я не успела: заела молния на старом бельевом комбинезоне, и пока я с ней воевала, охранник уже орал: «Выстраиваемся парами!» Женщин из моей камеры повели по центральному коридору. Я решила, что за опоздание останусь без еды, но Рехтар только махнул рукой:

– Догоняй, 171-Ф.

Пришлось догонять. Коридоры в изоляторе узкие, свет дохлый, по стенам потёки, половина потолочных ламп перегорела. И всё равно после камеры даже такая прогулка походила на праздник. Хоть какое-то движение! Я шла быстро, едва не срываясь на бег.

Столовая располагалась в длинном зале без окон. Одну стену заменяла прозрачная перегородка из армированной пентапластмассы, и сквозь неё было видно, как по ту сторону завтракают подследственные-мужчины. Единственное развлечение, да и то по расписанию.

Почти все уже разобрали подносы. Пищевой автомат выглядел древним, но пахло от него сегодня вкусно! Впервые за все семь недель это было нечто иное, отличное от серого желе или комка углеводов. Яблоки? Фруктовый салат? Да какая разница. Пахло едой.

Я поднесла к раздатчику магнитный браслет. Машина щёлкнула, выдала поднос: миска мутной похлёбки и салатница с чем-то тёртым. Я принюхалась – яблоко, морковь, вроде бы изюм. Надо же, почти цивилизация.

Сокамерницы уже сидели за тяжёлым антивандальным столом; ложки к нему были приварены цепями. Нора строила глазки мужчине за стеклом, а пиксиянка Лирэ зачерпнула жижу одной из шести рук и, не глядя, отправила в рот.

Ложка звякнула о стол.

У неё задрожали плечи, сразу две руки машинально схватились за горло, словно хотели содрать с него невидимый ошейник, остальные четыре вцепились в стол. Рот распахнут. Вдоха нет. Вокруг зашептались, кто-то хихикнул – подавилась, с кем не бывает. Вот только вдох так и не пришёл.

– Лирэ!

Я рванула через зал, на ходу отшвырнув чей-то поднос. Изолятор, статус заключённой, охрана у дверей – весь этот мусор вылетел из головы. Осталась пациентка с обструкцией дыхательных путей и я – единственный док на всю швархову столовую.

Лирэ синела. Худое тело выгнулось дугой, свободные руки молотили по столу всё реже. Наконец сокамерницы и другие женщины тоже заметили, что с Лирэ не всё в порядке.

– Кто-нибудь, вызовите дока! – громко закричала Нора. – Она задыхается, мать вашу!

– Как задыхается? – Охранник растерянно уставился на женщину, как сломанный автомат.

– А вот так, дебил в погонах! – рявкнула Нора в ответ. – Или ты хочешь, чтоб она тут сдохла у тебя на глазах?!

Я уже схватила Лирэ за плечи, помогая ей опуститься на спину на лавку. До Рехтара наконец дошло, и он начал что-то судорожно набирать на наручном браслете.

– Не понимаю, как… Что случилось-то? – бормотал побелевший охранник.

Несколько других жестами приказали своим подопечным сидеть и не двигаться. Очевидно, они подозревали в поведении Лирэ какую-то хитрую игру и действовали по внутренней инструкции. Вот только у пиксиянки действительно был анафилактический шок.

– Это аллергия! – крикнула я громко, дёргая замочек на комбинезоне женщины и максимально освобождая горло.

Кожа под челюстью уже заметно покраснела. Определённо, это отёк. Пульс почти не прощупывался, губы синие, носогубный треугольник – серо-лиловый, дыхание отсутствует. Кожа влажная, липкая, покрыта испариной. Пальцы всех шести рук подёргиваются в слабом треморе – признаки гипоксии мозга.

– Дайте мне нож!

– Да на что аллергия? Тут каждый день одна и та же еда! – воскликнул Рехтар.

– На яблоки. Сегодня первый раз, когда нам дали настоящие. Обычно всегда была синтетика с вкусовой добавкой. Нож! И трубку, соломинку, шприц… всё что угодно!

Я требовательно протянула ладонь к охраннику. На широком поясе у него висел складной многофункциональный инструмент, в котором совершенно точно присутствовало лезвие. Я неоднократно видела, как охранник доставал его, чтобы подстричь ногти или вскрыть банку энергетика из автомата, вот только он не спешил его давать мне.

– Я уже вызвал дока. Он скоро будет. – Мужчина сделал шаг назад, взлохмачивая от волнения жёсткие тёмные волосы.

– Нож!

– Не положено!

– У неё асфиксия, – сказала я, глядя в глаза Рехтару. – Острая дыхательная недостаточность. У пиксиянок объём крови выше, чем у среднестатистического гражданина ФОМ, потому что три пары рук, а не одна – как следствие, кислорода на организм нужно больше. Шансов на то, что сердце остановится в ближайшие секунды, больше пятидесяти процентов.

Пальцами я отслеживала реакцию: грудная клетка едва-едва шевелилась – скорее рефлекс, чем реальное дыхание. Я чувствовала, как начинают холодеть конечности Лирэ.

– Ей нужна коникотомия. Я в прошлом хирург и могу сделать операцию. Эта женщина либо умрёт, либо будет жить, если вы дадите нож, Рехтар. Доков она не дождётся.

Я чётко смотрела в испуганные глаза охранника. Между нами натянулась незримая нить. Всё остальное – встревоженные шепотки и крики, любопытные взгляды – ушло на задний план. Сейчас и здесь были только трое: я, Рехтар и пиксиянка, из которой стремительно утекала жизнь на лавке изолятора.

– К швархам! – зарычал охранник, рывком содрал с поясного карабина мультинож и бросил мне. – Дайте ей всё, что нужно!

Я поймала инструмент. Лезвие оказалось коротким, но острым – скорее походное, чем хирургическое, зато без зазубрин. Этого было достаточно. Я быстро нащупала щитовидный и перстневидный хрящи. Между ними – узкая перешеечная мембрана, так называемая перстнещитовидная связка. Именно здесь нужно делать разрез. В нормальных условиях и при наличии операционной я бы сделала разрез ниже и провела бы трахеостомию. Со стерильными перчатками, под местным наркозом, с точным расчётом глубины, чтобы не повредить заднюю стенку трахеи. Но у меня были только тюремная скамья, складной нож и считанные минуты.

Надрез вышел точным, строго по вертикали. Густая тёмная кровь пошла сразу – венозная, уже легче. Дальше руки вспомнили всё сами: рассечь сантиметра на два, раздвинуть ткани, выйти на трахею. Под пальцами она пульсировала, стиснутая спазмом, и просвет в ней оставался с волосок.

– Где трубка?

– Вот! – кто-то из заключённых протянул соломинку от сока.

Соломинка годилась – гибкая, нужного диаметра, – если бы не обкусанный край. Таким я разворочу ей всю слизистую. Пришлось оторвать отворот рукава комбинезона и обмотать кончик. В клинике за подобное я увольняла людей, здесь же выбора не было. Между кольцами трахеи, в просвет – пластик мягко ушёл вглубь.

Дыши. Ты обязана справиться.

Всхлип – и воздух с шипением хлынул в лёгкие. Лирэ вдохнула раз, другой, глубже, дёрнулась всем телом, так что мне пришлось её удерживать. Остекленевшие глаза наконец моргнули. К губам возвращался живой цвет.

Получилось! Жива!

– Надо держать трубку вот так, – скомандовала Норе, передавая конец.

В этот момент в зал ворвались два медика в белых халатах с типичной для Федерации универсальной символикой в виде шприца и красной капли.

– Где больная? – сурово гаркнул один.

– Здесь! – Я махнула рукой, привлекая внимание. – Пиксиянка, острый анафилактический шок. Выполнена экстренная коникотомия, установлена импровизированная дыхательная трубка. Адреналин не вводился – нет доступа и препаратов.