Читать книгу "Анатомия страсти на изнанке Тур-Рина. Том 2"

Глава 5. Аллергия

Эстери Фокс

Семь недель. Почти пятьдесят дней. Тысяча сто семьдесят шесть часов.А за решёткой – вечность.

За всё это время я не видела своего отражения ни разу, разве что в алюминиевом боку чашки, в которых здесь выдавали бурду под названием «чай». Разумеется, я пила исключительно воду, мне не нужно обезвоживание. О том, что покажет ближайшая проверка крови, я старалась не думать.

Организм истощался. В той пище, что выдавали, не было почти ничего полезного: ни витаминов, ни полноценных аминокислот, ни даже простейших омега-комплексов. Всё самое дешёвое, синтетическое, переработанное. Казённый рацион мог поддержать жизнь, но не здоровье.

Я старалась сохранять форму как могла: утром – зарядка, вечером – растяжка, днём – обязательная разминка рук и пальцев, не хотелось бы потерять навыки хирурга, а в течение дня – круги по камере, чтобы сделать хотя бы половину дневной нормы шагов. Ну и воды просила как можно больше.

Впрочем, состояние организма – последнее, что меня волновало. Металлические прутья камеры скребли по нервам так же, как когда-то скребли ложкой по обожжённой кастрюле в больничных кухнях. Нора и Лирэ, которые раньше хотя бы язвили, теперь молчали. Впервые в жизни я готова была признать, что тишина, оказывается, может быть заразной.

Охранник каждый раз захлопывал дверь с одинаковым выражением лица – пустым и утомлённым. Я подсмотрела его имя на бейджике – Рехтар Зуон. Рехтар тоже вёл отсчёт своих дней до конца вахты, ему, в отличие от меня, оставалась всего лишь одна неделя – и он отправится домой с зарплатой.

Я пересчитала шаги от койки до унитаза. От стены до стены. От того, кем я была, – до той, кем стала. Больше всего в сложившейся ситуации пугала неизвестность. Что сейчас происходит с моим делом? Какой срок мне грозит за убийство Хавьера? Тогда, когда решилась на это, я думала только о Лее и том, что он, скорее всего, поместит её в «зоопарк», а потому не взяла в расчёт последствия… Взрыв, который развернулся перед моими глазами и поглотил Лею на руках Кассиана, всё вытолкнул из головы. И вот расплата.

Дадут мне всё-таки хотя бы номинального адвоката или всё пройдёт по тур-рински спустя рукава? Как сейчас себя чувствует Лея? И забрал ли Кассиан её на Цварг? Впрочем… было бы глупо предполагать обратное. Если уж решился на игру в «инспектора», чтобы узнать меня поближе, то очевидно, что он забрал дочь к себе.

На меня медленно опускалась глухая вязкая тоска – как серое покрывало, под которым невозможно дышать. Почти полное отчаяние, ползучее, липкое, как плесень на забытых мыслях. Но каждое утро, задолго до общего сигнала подъёма, я поднималась. Не из желания – из упорства. Из инстинкта. Из памяти об Эстери Фокс. А когда Эстери Фокс становилась слабой, на её место заступала Кровавая Тери. Она и выручала. Приседания, выпады, пресс – не для формы, не для силы. Для разума. Для того чтобы не раскиснуть, не раствориться, не исчезнуть в этой пустоте. Злость на Монфлёра и движение оставались единственной возможностью не позволить себе сломаться.

Именно в таком настроении после утренней разминки и общественного душа я отправилась на завтрак. Переодеться не успела: возилась с молнией на старом бельевом комбинезоне, когда охранник уже крикнул «выстраиваемся парами». Остальных женщин из моей камеры повели по центральному коридору в столовую. Я ожидала, что меня не выпустят из-за опоздания, но Рехтар махнул рукой:

– Догоняй, 171-Ф.

Пришлось догонять.

Коридоры изолятора были узкими, тускло освещёнными, с потёками на стенах и изломами потолочных ламп. Но всё равно – это было лучше, чем камера. Пространство, хоть какое-то движение. Я шла быстро, но не срывалась на бег.

Столовая располагалась в длинном зале, без окон, зато с прозрачной перегородкой из армированной пентапластмассы. Через неё можно было наблюдать, как по ту сторону завтракают заключённые-мужчины. Единственное допустимое развлечение – и то по расписанию.

Когда я вошла, почти все уже получили подносы с едой. Пищевой автомат выглядел так, будто ему лет сто, но из него исходил вкусный аромат. Впервые за все семь недель это было нечто иное, отличное от серого желе или комка углеводов под названием «основная масса». Пахло… яблоками? Или фруктовым салатом? Или, может, просто приправой? Неважно. Это был аромат настоящей еды!

Я подошла к раздатчику, поднесла магнитный браслет. Машина щёлкнула, выдала поднос с какой-то бурдой и салатницей, в которой лежало тёртое «нечто». Я принюхалась. Нет, это определённо яблоки, морковь и изюм! Ничего себе!

Сокамерницы уже сидели за тяжёлым антивандальным столом, на котором даже ложки были приварены цепями. Я краем глаза заметила, как Нора строит глазки заключённому через прозрачную стену, а вот пиксиянка Лирэ зачерпнула протёртую массу одной из шести рук и сунула в рот не глядя.

И тут же резко закашлялась, выронив ложку. У неё задрожали плечи, сразу две руки машинально схватились за горло, словно хотели содрать с него невидимый ошейник, остальные четыре вцепились в стол. Кто-то зашептался, явно не поняв, что происходит, но я точно знала этот взгляд – паника в глазах пациента, рот открыт, вдох невозможен.

– Лирэ! – Я рванула через зал.

В этот момент я больше не была заключённой. Я была хирургом. Единственным доком в шварховой столовой изолятора.

Пиксиянка уже начала синеть. Её худое тело выгнулось, руки задёргались, как у куклы с порванными нитями. Наконец сокамерницы и другие женщины тоже заметили, что с Лирэ не всё в порядке.

– Кто-нибудь, вызовите дока! – громко закричала Нора. – Она задыхается, мать вашу!

– Как задыхается? – Охранник растерянно уставился на женщину как сломанный автомат.

– А вот так, дебил в погонах! – рявкнула Нора в ответ. – Или ты хочешь, чтоб она тут сдохла у тебя на глазах?!

Я уже схватила Лирэ за плечи, помогая ей опуститься на спину на лавку. До Рехтара наконец дошло, и он начал что-то судорожно набирать на наручном браслете.

– Не понимаю, как… что случилось-то? – бормотал побелевший охранник.

Краем глаза я заметила, как несколько других охранников жестами приказали своим подопечным сидеть и не двигаться. Очевидно, они подозревали в поведении Лирэ какую-то хитрую игру и действовали по внутренней инструкции. Вот только у пиксиянки действительно был анафилактический шок.

– Это аллергия! – крикнула я громко, дёргая замочек на комбинезоне женщины и максимально освобождая горло.

Кожа под челюстью уже заметно покраснела. Определённо, это отёк. Пульс почти не прощупывался, губы синие, носогубный треугольник – серо-лиловый, дыхание отсутствует. Кожа влажная, липкая, покрыта испариной. Пальцы всех шести рук подёргиваются в слабом треморе – признаки гипоксии мозга.

– Дайте мне нож!

– Да на что аллергия? Тут каждый день одна и та же еда! – воскликнул Рехтар.

– На яблоки. Сегодня первый раз, когда нам дали настоящие. Обычно всегда была синтетика с вкусовой добавкой. Нож! И трубку, соломинку, шприц… всё что угодно!

Я требовательно протянула ладонь к охраннику. На широком поясе у него висел складной многофункциональный инструмент, в котором совершенно точно присутствовало лезвие. Я неоднократно видела, как охранник доставал его, чтобы подстричь ногти или вскрыть банку энергетика из автомата, вот только он не спешил его давать мне.

– Я уже вызвал дока. Он скоро будет. – Мужчина сделал шаг назад, взлохмачивая от волнения жёсткие темные волосы.

– Нож!

– Не положено!

– У неё асфиксия, – сказала я, глядя в глаза Рехтару. – Острая дыхательная недостаточность. У пиксиянок объём крови выше, чем у среднестатистического гражданина ФОМ, потому что три пары рук, а не одна – как следствие, кислорода на организм нужно больше. Шансов на то, что сердце остановится в ближайшие секунды, больше пятидесяти процентов.

Пальцами я отслеживала реакцию: грудная клетка едва-едва шевелилась – скорее рефлекс, чем реальное дыхание. Я чувствовала, как начинает холодеть грудь Лирэ.

– Ей нужна коникотомия. Я в прошлом хирург и могу сделать операцию. Эта женщина либо умрёт, либо будет жить, если вы дадите нож, Рехтар. Доков изолятора она не дождётся.

Я чётко смотрела в испуганные глаза охранника. Между нами натянулась незримая нить. Всё остальное – встревоженные шепотки и крики, любопытные взгляды – ушло на задний план. Сейчас и здесь были только трое: я, Рехтар и пиксиянка, которая стремительно умирала на лавке изолятора.

– К швархам! – зарычал охранник, рывком содрал с поясного карабина мультинож и бросил мне. – Дайте ей всё что нужно!

Я поймала инструмент. Лезвие оказалось коротким, но острым – скорее походное, чем хирургическое, зато без зазубрин. Этого было достаточно. Я быстро нащупала щитовидный и перстневидный хрящи. Между ними – узкая перешеечная мембрана, так называемая перстнещитовидная связка. Именно сюда нужно делать разрез. В нормальных условиях и при наличии операционной я бы сделала разрез ниже и провела бы трахеостомию. Со стерильными перчатками, под местным наркозом, с точным расчётом глубины, чтобы не повредить заднюю стенку трахеи. Но у меня были только тюремная скамья, складной нож и время, которое истекало как кровь из раны.

Один точный надрез, строго вертикальный. Кровь сразу пошла, тёплая и тёмная – венозная, как и следовало ожидать. Пальцы двигались скорее по привычке: разрез не более двух сантиметров, раздвинуть ткани, обнажить трахею. Она пульсировала, сужаясь от спазма, уже почти полностью перекрытая отёком.

– Где трубка?

– Вот! – Кто-то из заключённых протянул соломинку от сока, тонкую и гибкую.

Я осмотрела её – край зазубрен, могла повредить слизистую. Нельзя. Я сорвала отворот рукава своего тюремного комбинезона и обмотала один конец трубочки, чтобы смягчить контакт. Затем ввела её, аккуратно, медленно, между кольцами трахеи, в просвет, ощущая, как тонкий пластик уходит внутрь.

– Дыши, давай, дыши…

И – резкий всхлип. Шипящий звук воздуха, врывающегося в лёгкие. Лирэ судорожно вдохнула, рвано и глубоко. Секунда. Вторая. Цвет губ начал возвращаться. Грудная клетка поднялась. Глаза, всё это время остекленевшие, моргнули.

Она жива.

– Надо держать трубку вот так, – скомандовала Норе, аккуратно передавая конец.

В этот момент в зал ворвались два медика в белых халатах с типичной для Федерации универсальной символикой – шприцом и каплей.

– Где больная? – сурово гаркнул один.

– Здесь! – Я махнула рукой, привлекая внимание. – Пиксиянка, острый анафилактический шок. Выполнена экстренная коникотомия, установлена импровизированная дыхательная трубка. Адреналин не вводился – нет доступа и препаратов.

И вернула мультинож охраннику рукояткой вперёд, чтобы никто не подумал, будто я собираюсь его забрать себе. Доки уже суетились, один что-то орал в браслет, другой вытаскивал аптечный баллон с кислородом. Лирэ, с потрескавшимися от недостатка влаги губами, смотрела на меня с испугом и неверием. Её руки дрожали. Все шесть.

Меня оттеснили вбок, затем и Нору. Я обратила внимание, что остальные охранники собрали своих подопечных и по очереди выводят из зала небольшими группами. Всеобщее движение постепенно спадало, как шторм на море. Шум затихал, охранники действовали как винтики хорошо отлаженной системы. Наконец очередь дошла и до нас с Норой.

– Вы двое, заключенные 171-Ф и 402-Н, – обратился мужчина в форме к нам по личным номерам, напечатанным на спинах комбинезонов. – Пройдёмте в камеру.

– Оставьте 171-Ф! – внезапно крикнул Рехтар.

Его напарник кивнул и забрал Нору. Меня оставили. Ещё через некоторое время на стандартных гравитационных носилках из столовой вынесли и Лирэ. Она к этому моменту пришла в себя настолько, что даже помахала мне рукой.

– Спасибо, м-м-м… Фокс, – сообщил Рехтар, с трудом вспомнив мою фамилию. – Если бы не вы, то, боюсь, 163-Л умерла бы до прихода доков. Они подтвердили, что она жива лишь благодаря вам.

Я молча кивнула, так как и так это знала.

Рехтар поджал губы, смотря на меня в упор. Он явно хотел получить какую-то реакцию в ответ, но у меня её не было. В конце концов, он не выдержал:

– Это правда, что вы убили мужа?

Я посмотрела на мужчину с недоумением. Он действительно считает, что я буду признаваться в содеянном? Тем более в столовой изолятора, где повсюду сплошные камеры?!

Рехтар, похоже, и сам сообразил, что ляпнул что-то не то, потому что внезапно отрицательно качнул головой.

– Неважно. Пойдёмте в камеру, 171-Ф.

С этими словами он подхватил меня под локоть, но я с удивлением обнаружила, что мне что-то положили в карман комбинезона.

– За поворотом коридора будет слепая зона и ловит связь, Фокс. У вас будет две минуты сделать звонок, о котором вы так просили. Это благодарность за то, что не дали умереть сокамернице в мою смену, – шёпотом пояснил охранник и добавил ещё тише: – Мне не придётся задерживаться на вахте, чтобы отработать штраф, и я успею ко дню рождения дочери. Спасибо.

Я ничего не стала расспрашивать. Стоило зайти в тот самый закуток, на который кивком показал Рехтар, как я выхватила коммуникатор из кармана. Пальцы сами собой набрали давно знакомый номер. Канал включила лишь аудио – чтобы информация точно передалась и звонок не сорвался.

– Софи, здравствуй…

– Босс!!! – счастливо воскликнула секретарша и тут же затараторила: – Я знала, что это недоразумение и вас отпустят! Где вы сейчас? Корри полностью пришёл в себя, вашу операцию надо патентовать…

– Софи, стой! У меня мало времени, – перебила я. – Отвечай быстро и кратко: как себя чувствует Лея? Донорская кровь пришла? Оливер запустил процесс побуждения?

– О-о-о… – послышалось разочарованное с той стороны. – Мы держали Лею сколько могли, но донорской крови всё не было и не было… И, в общем, Аппарат Управления Цваргом запросил Лею к себе.

Почему я не удивлена? Ах, ну да, Кассиан же совершенно случайно является членом Сената…

– …Оливер сказал, что так как непонятно, когда вы вернётесь, так будет лучше. Но, босс, не волнуйтесь! Я говорю всем, что вы в отпуске, клиника работает в штатном режиме, чтобы репутация не пострадала…

– Фокс, время! – Голос Рехтара напомнил, где я нахожусь.

Действительно, Эстери, хватит думать об этом лживом засранце. С Леей сейчас всё в порядке. Сомнительно, чтобы Планетарная Лаборатория Цварга не смогла позаботиться о цваргине в медкапсуле. А значит, сейчас важнее другое.

– Так, Софи, слушай. У меня не будет возможности сделать звонок ещё раз. Пожалуйста, найди в моём компьютере контакты юриста, который занимался по делом Сплайнов. Если что, Оливер поможет, он тогда уже работал в моей клинике. Скажи ему, что я в изоляторе…

– Вы что?! Вы всё ещё там?..

– Софи, пиши, куда направить адвоката…

Краем уха я услышала шаги где-то в конце коридора. К нам кто-то шёл. Я только и успела быстро назвать адрес, как Рехтар почти молниеносно забрал коммуникатор и выключил, а затем показательно схватил за запястье и повёл навстречу неизвестному. Им оказался не кто-либо, а начальник. Тучный, с туго натянутым ремнём на пузе и мышино-серыми глазами, он напоминал тушку крысы, которая вот-вот лопнет от обжорства. Под кожей на шее виднелись желтоватые бляшки – типичные ксантомы, признак хронически высокого холестерина. Впрочем, печень, судя по тусклой коже и отёчности лица, тоже уже давно просила о пощаде. Над верхней губой топорщились тонкие усики, а на переносице залегала вечная складка недовольства.

Рехтар вытянулся как по струнке и отдал честь. Тот кивнул, бросив на меня косой взгляд, и хмуро спросил:

– Что здесь у нас? Почему заключенная не в камере?

– Так… 171-Ф ела долго. Она спасла жизнь 163-Л. Я подумал, что можно дать ей позавтракать спокойно.

– Думать тебе никто не разрешал, Рехтар. Хочешь получать положенный оклад вовремя? Тогда не философствуй, а выполняй приказы. Веди её в камеру и дуй на пост заполнять бумаги по этой болезной шестиручке.

И, разворачиваясь, бросил через плечо:

– Из-за тебя теперь мороки – на полдня.

Глава 6. Невыносимая заноза

Кассиан Монфлёр

Я всегда считал себя дисциплинированным. Расписания, совещания, созвоны, стратегические планы… Мне удавалось держать в голове десятки дел и законопроектов одновременно – до тех пор, пока в моей жизни не появилась девочка с фиалковыми глазами, ярко-малиновыми косичками и мнением по любому поводу.

Лея.

Моя дочь.

Слово «дочь» до сих пор звучало как нечто чуждое. Не потому, что я не верил, что она моя, и хотел провести ещё один генетический тест, – отнюдь. Я слишком быстро начал верить. Пролетел какой-то месяц, а по ощущениям – вся жизнь.

Теперь моё утро начиналось не с голоса Гектора и свежей новостной ленты, а с того, что кто-то тихо пробирался в мою комнату, а затем с громким смехом принимался прыгать, устраивая «землетрясение». В новой школе, куда я устроил Лею, у неё появились уроки по обществознанию и безопасности жизнедеятельности. На них рассказывали и что такое сель, и что такое сход лавины, чем это грозит и как надо себя вести. Лея внимательно слушала и – проверяла всё на мне.

Мои рубашки теперь все без исключения стали пахнуть клубничным шампунем, потому что Лея обнимала, не спрашивая разрешения. Её цветастые резинки для волос поселились в рабочем портфеле, во флаере и даже в карманах деловых брюк. Рабочий кабинет – и тот! – заполнился детскими вещами. На стеллажах с кодексами и материалами заседаний поселились мягкие игрушки, а вместо строгих серых жалюзи на окнах появились жёлтые занавески. Жёлтые – потому что это любимый цвет моей дочери. Не малиновый, как у большинства эльтониек, не какой-то конкретный оттенок розового или сиреневого, а именно жёлтый. Песочный, если быть точным, не лимонный.

Я научился заплетать волосы, собирать школьный ланчбокс и читать сказки вслух разными голосами. Узнал разницу между розовым, фуксией, персиковым и вишнёвым цветами. А ещё узнал, что если ребёнок молчит – это не значит, что всё хорошо. Это значит, что надо срочно проверить, не рисует ли Лея на обоях картины, «ведь скучно же с однотонными стенами», и не выкрашивает ли лаком для ногтей домашний робот-пылесос в сине-зелёный, «чтобы он был похож на водорослевую клумбу, как у тёти Тиль».

Я стал систематически опаздывать на утренние заседания АУЦ, зато вместо рассуждений о морали и правах граждан Цварга занимался куда более сложными задачами. Например, выбирал между платьем с русалочьим хвостом и платьем с пайетками или вместо обсуждения бюджетов придумывал ответ на вопрос, зачем драконам нужны принцессы, если у них и так есть золото, на котором они предпочитают спать?

Моя жизнь изменилась.

Она стала… живой. Смешной. Громкой. Полной любви, страха, ответственности и какой-то непривычной щемящей нежности, которую я не знал, что способен чувствовать. Я стал кем-то другим и уже не представлял, как вернуться к прежней размеренной жизни.

Но самое главное – я не хотелэтого.

Лея меня изменила, и это неожиданно мне понравилось. Я не представлял жизни без неё. Удивительно другое: при том, что я стал посвящать львиную долю времени дочери, мои рейтинги среди населения поползли вверх. Стоило нам с Леей появиться где-то в общественном месте, как горожане умилялись, какая у меня красивая дочь-цваргиня с малиновыми волосами и хвостиком. Как здорово мы ладим, и как легко она запрыгивает мне на спину.

И это было не наигранное шоу для публики. Она действительно запрыгивала – ловко, с разбега, со смехом и визгом, а я ловил её на лету, как будто делал это всю жизнь. Мы вместе ели сладости в парке, рисовали мелом на асфальте у дома, слушали музыку, читали книги – и всё это начало казаться мне важнее большинства докладов, голосований и приёмов.

Впервые за много лет я начал вдыхать жизнь не в отчётных таблицах, а в клубничном запахе её волос, в шуршании тетрадей, в вечерних «а кто больше, тролли или людоеды?».

Впервые начал ощущать себя не только сенатором, но и кем-то большим. Отцом.

Лишь одно печалило меня и Лею. Дочь не задавала лишних вопросов про Эстери, неожиданно не по-детски поняв, что я не смогу на них ответить. Однако я чувствовал её грусть по бета-фону, а потому ежедневно названивал Альфреду, чтобы выяснить, появились ли какие-то новости о Фокс. И замер, когда однажды услышал взволнованное:

– Сэр, есть новости о госпоже Фокс! Она пребывает в тур-ринском изоляторе по делу об убийстве Хавьера Зерракса. На послезавтра назначено судебное заседание…

– Чего-о-о?!

В первую секунду я не поверил в то, что мне сообщили, однако Альф повторил:

– Госпожа Эстери Зерракс, в девичестве Фокс, обвиняется в умышленном убийстве супруга с целью обогащения. Сейчас все его активы, которые должны были перейти к ней после его смерти, заморожены. Теневым бизнесом, как мне удалось выяснить, управляет приближенное лицо, некий секретарь Зил’Таар… Впрочем, не так важно. Основное – леди Фокс в изоляторе, ждёт суда. Так как накануне она вышла замуж и в части реестров ещё записана как Фокс, в части – как Зерракс, а где-то вообще написали Фокс-Зерракс, я, к сожалению, долго не мог выйти на след. Впрочем, у меня есть убеждение, что господин Хавьер обладал таким обширным влиянием на Тур-Рине, что многие побоялись говорить об его убийстве вслух и как-то комментировать. Большинство думает, что это какая-то многоходовая игра…

Альфред – нанятый мною детектив, один из лучших в старом корпусе аналитиков – говорил ещё и ещё, раскладывая факты, но я уже не слышал. Эстери убилаХавьера?!

Не-е-ет, она не могла!

Или?..

«Если бы он подписал опекунство над Леей, он бы всё равно не долго оставался в живых».

Тогда я не придал значения этим словам… Фигура речи, мало ли. Мы все пережили два взрыва, и многие цварги оказались серьёзно ранены, кого-то даже забирали на гравиносилках.

Я потрясённо взъерошил волосы. Почему Эстери была уверена, что Хавьер мёртв? Может, увидела его смерть издали? Или всё же сама стала причиной?

– Альф, а почему в новостных листках ничего не написали про смерть Зерракса?

Голограмма детектива посмотрела укоризненно и тяжело вздохнула. Лицо у него было усталое, бледное и с надорванным воротом рубашки – он, похоже, не спал несколько суток, добывая ценные сведения. Впрочем, я всегда хорошо платил за работу, так что чувство вины даже не успело оформиться.

– Сенатор Монфлёр, я же объясняю, – терпеливо произнёс детектив. – Хавьер Зерракс известен в преступных кругах Тур-Рина как Кракен. Я наводил о нём справки, это явно кукловод, который любил дёргать за ниточки и управлять гуманоидами. Судя по всему, у него были связи даже в Системной Полиции Тур-Рина. Очевидно, что известие о его смерти решили не раздувать, так как никто не понимает, как «правильно» реагировать. Даже жёлтая пресса. Вдруг это подстава? Вдруг Хавьер решил «ненадолго умереть» и посмотреть, как другие грызутся за его состояние? Вдруг всех «предателей» ждёт жестокая расправа? Все боятся лишний раз произнести его имя, не то что какие-то новости сообщать!

Я тряхнул головой, приводя мысли в порядок.

– Погоди-погоди, так он умер или всё же нет?

– Точно умер. – Альфред поджал губы и ненадолго отвёл взгляд. – Я только что из тур-ринского морга. Судмедэксперты подтвердили личность. Проведён сравнительный анализ ДНК, а также проверка по базе идентификационного кода СПТ. Я сам пересмотрел документы дважды. Тело, конечно, сильно обуглено, и опознать сложно, но… это определённо он.

– Стоп, а какая причина смерти? Он сгорел?!

– Нет, причина другая. Острая массивная кровопотеря вследствие глубокого ранения шеи. Предположительно – перерезана сонная артерия. Повреждение нанесено острым режущим предметом с узким лезвием, вероятнее всего – хорошо заточенным ножом или даже скальпелем.

Я прикрыл глаза, прикидывая, могла ли Эстери хладнокровно нанести удар по безоружному гуманоиду. Как вообще дотянулась до горла Хавьера, ведь же он выше её ростом? Впрочем… зная леди Фокс всего ничего, я определённо мог сказать: эта женщина может всё.

Вообще всё.

– По данным патологоанатома, смерть наступила в течение минуты. Уже постмортально, спустя примерно полчаса после наступления биологической смерти, тело частично обуглилось – возгорание охватило часть здания РОТР. Госпоже Фокс послезавтра будет вынесен приговор.

– Сколько ей дадут?

– Минимум десять лет, но я склоняюсь к версии двадцати-тридцати на астероиде строгого режима, если прокурор докажет, что у госпожи Фокс был мотив корысти. А это притянуть за уши несложно в целом-то. У Зерракса имелись внушительные счета и контракты на недвижимость по всей изнанке Тур-Рина… – Альфред ненадолго замолчал, а затем тихо добавил: – И если вас интересует моё личное мнение, сенатор Монфлёр, то я навёл справки и узнал, что леди Фокс однажды… м-м-м… провела одному мужчине принудительную кастрацию, из-за чего в определённых кругах ей дали прозвище «Кровавая Тери». Мне кажется, эта женщина действительно спланировала убийство своего мужа.

Я поднёс указательный и большой палец к переносице, массируя её и чувствуя, как головная боль металлическим обручем сжимает виски.

Значит, сама справишься, Фокс?! Без мужчины?! Без меня? Ну-ну… эльтонийки, чтоб вас! Позвонила бы, попросила бы помощи… Заноза хвостатая! Невыносимая женщина! Пошла одна, убила одного из самых опасных тварей изнанки, ничего не сказала и даже не связалась!

Не позвонила.

Я не знал, что больше бесило – то, что она решилась на свадьбу с психопатом, задумав убийство и понимая, что если что-то пойдёт не так, он расправится с ней с особой жестокостью, или то, что она не стала просить о помощи позднее. Как будто я – случайная фигура на шахматной доске её жизни!

Голову разрывало от гнева. Височная дуга пульсировала так, будто кровь хотела пробить кости.

Швархова ведьма!

Невыносимая. Умная. Вкусная. Грязно-смелая. И главное – моя!

– Сэр, я думаю…

– Не интересует. – Я резко взмахнул хвостом, останавливая поток речи Альфа. Очевидно, цварг по-братски попытается предупредить меня, что Эстери Фокс не та женщина, которая мне нужна. – Когда назначено заседание?

– Так… через двадцать семь часов. На Тур-Рине. Дело подлежит рассмотрению в порядке единственного слушания без права на апелляционное обжалование решения.

Если вылечу сейчас, то успею, и ещё почти день останется…

– Отлично, тогда перешли мне все контакты и материалы по делу леди Фокс. Судмедэкспертов – в первую очередь. Всех, кто так или иначе связан, кто будет вызываться в качестве свидетелей, и документы по покойнику тоже вышли. Просто на всякий случай. Всё, что успел о нём нарыть.

– Но, сенатор Монфлёр! – Глаза голограммы внезапно широко распахнулись и стали огромными. – Вы что, серьёзно хотите защищать эту эльтонийку? Возможно, это не моё дело, но я уверен, что она убила своего мужа!

– Вот именно, – сказал я, поднимая ладонь. – Это не твоё дело, Альф. Пересылай всё как можно быстрее, жду.

С этими словами я прервал связь, развернулся, чтобы собрать документы на столе, и замер – Гектор стоял в дверях. Пожилой цварг впервые на моей памяти прислонился к косяку, таким образом проявляя физическую слабость. Он был бледен, на лбу блестела испарина, и только сейчас, вслушавшись в бета-фон, я обратил внимание, что семейный помощник тщательно маскирует тревогу.

– Сколько ты слышал, Гектор? – спросил ровно.

– Я думаю, всё самое важное, сэр, – шумно вздохнув, выпрямился он.

– Отлично. Тогда ты понимаешь, что на несколько дней забота о Лее ложится на твои плечи. Она большую часть дня учится, но уж вечерами, пожалуйста, развлеки ребёнка. И следи за её питанием. Я улечу на три-четыре дня и обязательно вернусь. Она не должна грустить. Можешь сводить её на коралловые озёра позагорать, Лея любит плавать.

– Но, Кассиан… – В силу разницы возраста и того, что много лет назад он участвовал в моём воспитании, Гектор обращался ко мне по имени. – Зачем вам это?

– Зачем «что»? – Я не удержался и взмахнул хвостом, переворачивая швархов рабочий стол. Ярость на самостоятельность Фокс плескалась в крови и с вопросом Гектора наконец-то нашла себе выход. – Почему я собираюсь защищать мать моей дочери? Это ты хотел спросить?! Почему я хочу помочь женщине, оказавшейся в беде? С каких пор, Гектор, чтобы кому-то помочь, мне нужно отчитываться перед тобой?!

Видимо, я перегнул с эмоциями, потому что у помощника цвет лица вместо сиреневого стал практически белым. Губы и щёки задрожали, впрочем, как и пальцы. Он сделал несколько шагов навстречу, явно желая коснуться – когда-то очень давно, когда я был ещё подростком, он так делал, – но сдержался.

– Кассиан, умоляю, одумайтесь! Эта женщина… Ведь не зря ей дали кличку Кровавая Тери! Безусловно, она родила нашу Лею, это чудесная девочка, но подумайте, это же ведь жестокая женщина…

– Никакая она не жестокая. Мне виднее.

– Разве она не убийца?!

– Она не убийца, – отрезал я. – Хавьер Зерракс был не гуманоидом – монстром. Я не позволю, чтобы Эстери закрыли на десятки лет на астероиде только потому, что у кого-то хватило ума превратить справедливость в фарс.

– Если вы так считаете, ради Вселенной, оставьте это нашим юристам! – воскликнул Гектор, хватаясь за седые рога. – Я сейчас же разошлю указания! Вам же нельзя покидать планету! А что скажет население, если правда выплывет наружу? Что господин Монфлёр презрел запреты на вылет и отправился на Тур-Рин ради какой-то вертихвостки, которая накануне вышла замуж за другого? Это даже если отбросить обвинения в убийстве! Кассиан, включите холодный разум, наконец! Ваши рейтинги упадут на дно! Вас могут отстранить от Сената! Сейчас, благодаря появлению Леи, ваш образ в глазах граждан только-только перестало шатать. Вы раз и навсегда сломаете себе карьеру! Таких ошибок общество не прощает!

Гектор начинал говорить негромко, но с каждым предложением голос всё повышался и повышался. В конце он буквально звенел от напряжения. Помощник сотрясался всем телом от волнения. Я видел это, слышал по ментальному фону, а потому поднял руки, поймал старика и усадил в объёмное кресло. Лишь после выпрямился и, глядя в покрасневшие от переживаний глаза Гектора, чётко сказал:

– Если мне придётся рискнуть карьерой ради Фокс – я рискну. Я люблю её.

И вышел из кабинета вон.

Удивительное дело, стоило произнести последние слова вслух, как я понял: а ведь действительно люблю. Не из чувства вины. Не потому, что у нас общая дочь, «так надо» или я чувствую ответственность. А вопреки всему.

Этот вывод не шокировал. Наоборот – расставил все акценты, и внутренне мне даже стало как-то спокойнее.

Теперь всё имело смысл: почему я столько времени не мог забыть её взгляд, вкус кожи, остроту слов, неповторимый запах. Почему так вымораживало, что она не обратилась ко мне за помощью. Почему хотелось разбить морду любому, кто называл её Кровавой Тери, будь он судьёй, министром или богом.