Текст книги "Чёрная сова"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chernaya-sova-217385.jpg)
Автор книги: Сергей Алексеев
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
7
Паспортист на встречу опаздывал, о чем известил по телефону, однако это теперь настораживало: общий контекст жизни к вечеру проходил под манией преследования и тотальной подозрительности. Он неожиданно подумал, что вращаясь по кругам добычи документов для Алефтины, совершенно забыл о собственных делах. Так можно было легко самому угодить в розыск, причем, в уголовный: бывшая жена, не получив алименты за следующий месяц, начнет искать встречи, обнаружит, что Терехов пропал и запросто объявит уклонистом. Поставит на уши Газпром, милицию, и хоть на Таймыре вряд ли его скоро достанут, но искать будут, и тут надо каким-то образом обезопасить свое будущее местопребывание, отвести от него внимание всех, кто рано или поздно задаст вопрос:
– Куда подевался Терехов?
Особенно по истечении отпускного месяца и присовокупленного к нему, больничного. Прежде всего хватятся на работе: несмотря на все заслуги, начальство самовольного исчезновения терпеть не станет – капитализм, штука суровая. Лучше заранее оставить заявление, чтоб уволили сразу же, как закончится отпуск. А чтоб Светка не подняла шум, сделать заявку в банке и ежемесячно отчислять какую-то сумму. Алименты окажутся совсем не большими, денег оставалось мало, но у нее не будет формальной причины заявлять его розыск. Конечно же надо предупредить и кое-что приоткрыть Мишке Рыбину, чтобы в случае чего подстраховал. Ему в первую очередь зададут вопрос, зная их отношения. У Терехова он был единственным близким другом, и еще с тех времен, когда учились в топографическом. Но встречались они редко, поскольку Мишка тоже не вылезал из экспедиций, как назло находился сейчас где-то в зоне неустойчивой связи, на звонки не отвечал или не было слышимости, и они алекали, как два глухаря на току, которые поют и не слышал друг друга. Или был где-то в поле, или по своему тупому отношению к технике и привязанности к вещам, носил в кармане допотопный телефон. В любом случае Андрей надеялся его вызвонить, часто набирал номер и ждал, когда Рыбин выплывет в зону стабильного приема и сам его наберет, увидев тучу не отвеченных вызовов. Он уже делал такие попытки, и даже что-то прокричать, продиктовать хотел, но доносилось, как из пустого колодца – бу-бу-бу.
К месту встречи с паспортистом Терехов подъезжать не решился, как положено, оставил машину в переулках и теперь болтался на смежной улице, держа под наблюдением кафе, возле которого договаривались передать фотографии и свидетельство о браке. Занятый мыслями о прикрытии тылов, он не высматривал филеров и даже на какое-то время о них забыл. И вспомнил, когда кто-то незаметно подобрался сзади и чуть ли не в затылок дыхнул:
– А ты не прост, клиент, как показалось…
За спиной очутился паспортист, выглядевший так, будто вышел из ближнего дома за пивом: поношенный спортивный костюмчик и расстегнутые летние туфли на ногах.
– Это правильно, что не торчишь у кафешки. – одобрил он. – Там камер навешали. Снимут пусть и автоматически, но нам это надо?
Иметь дело с профессионалом было приятно, однако Терехов передал бумаги и щелкнул его на камеру телефона.
– На память. – тут же безвинно объяснил он. – И с благодарностью.
Такая перестраховка ему не понравилась, но паспортист ничего не сказал, лишь усмехнулся и глянул на фотографии.
– А что? Красивая женщина. На такой можно и в самом деле жениться.
– Вот я и женился. – проронил Андрей.
Паспортист достал из пакета свидетельство, придирчиво его осмотрел, сверил какие-то тайные знаки на бланке и не скрывая удивления, произнес:
– Смотри-ка, натуральное!… Что и требовалось. Я же тебе делаю не левый паспорт, а чистый. Пошли со мной!
Встречу он назначил продуманно: рядом оказался офис, где делали ксерокопии. Паспортист тут же попросил скопировать документы и неожиданно вернул три фотографии из шести и свидетельство о браке.
– Это тебе, невесте покажешь. Здорово я тебя женил? – засмеялся и махнул рукой. – Утром созвонимся.
Походкой довольного, гуляющего пенсионера он перешел улицу и сел в новенькую черную "тойоту", которая тоже попала в объектив. Сомнений в его надежности у Терехова не возникло, все вроде бы шло гладко и даже с опережением графика, но общий маниакальный фон ничуть не убавился. Он мысленно исключил из списка дел еще один пункт и тут же пополнил его новым, исполнять который в срочном порядке отправился в родной офис Газпрома.
Непосредственный шеф, начальник изыскательского департамента Максим Куренков выслушал его просьбу о последующем, после отпуска, увольнении и сначала никак не выразил своего возмущения.
– Мы с тобой уже договорились. – ковыряя папки с бумагами, тускло проговорил он. – Что за новости?
Еще лет восемь назад они вместе бегали по Ямалу с теодолитами и считались приятелями. Сразу после развода Терехов некоторое время жил у него на даче, где они по вечерам топили камин и много говорили о жизни, любви и супружестве. Куренков был принципиальным холостяком, писал стихи и возле него всегда кружились женщины поэтического склада. Они даже устроили однажды вечер поэзии, на котором грустные девицы читали свои вирши заунывными голосами, за что получали от Куренкова втык. Он терпеть не мог подражательства, обвинял их в идейном плагиате, перечисляя фамилии поэтесс, у которых они воруют. Девицы не обижались, все равно смотрели на него восторженно, однако тайно и восхищенно – на хмурого и не романтичного разведенца Терехова. Это не укрылось от глаз Куренкова, и у них случилась первая размолвка и отчуждение. Потом Максим начал быстрый карьерный рост, позволяло высшее образование, и уже на тонком уровне, как говорят шизотерики, ощутилась барьерная начальственная стенка.
– Рекомендовали врачи. – прошептал Андрей, экономно расходуя возможности голоса. – Полевые работы противопоказаны. Холод, простуда…
– Ты назначен начальником участка. Какие полевые?.. Отдыхай, лечись и выходи.
– Жена против. – почти мгновенно сочинил он.
– Какая жена? – шеф наконец-то оторвался от бумаг: их еще связывала холостятская жизнь – единственное, что осталось общего.
– Молодая.
– Двадцать копеек! – это была оценка удачного юмора, бытовавшая еще в восьмидесятые годы, когда они были школьниками.
– Я женился. – признался Терехов и с удовольствием положил перед ним свидетельство о браке.
Куренков разглядывал документ, как недавно паспортист.
– С ума сошел?
– От любви. – Андрей вспомнил их вечера у камина. – Седина в бороду…
– Какая, к дьяволу, любовь? – начал было поэт, но оборвал мысль. – Все, и слушать не хочу! Мы с тобой договорились, по-мужски!
– Но появилась ночная кукушка…
– Давай ее сюда! Я научу куковать!
Когда-то у камина они сошлись на том, что коня, ружье и жену нельзя доверять никому: у Максима был неудачный студенческий брак, лучший друг сначала опекал, а потом увел молодую супругу.
– Поймай свою и учи. – огрызнулся Терехов. – Вот заявление.
– Андрей Александрович, да ты просто неблагодарный человек. – звенящим голосом проговорил шеф. – Я к тебе навстречу!… Новую должность, повышение зарплаты. Я потерянных коней простил!
– И упер два джипа.
Куренков заткнулся, набычился, однако через несколько секунд будто стер с лица обиду – умел это делать, потому за несколько лет стал крупным начальником, управлял всеми изыскательскими работами в регионе.
– Куда пойдешь? – насмешливо спросил он. – С молодой-то женой? На стройку? В коммунальщики, на копеечную зарплату? Участки под мусорные свалки нарезать?
Врезать ему хотелось так, чтобы уже не встал. Подмывало ввернуть каким-либо образом ЮНЕСКО, однако это было бы слишком. Куренков любил, когда ему доверяли тайны и умел их выпытывать, поэтому знал многое о многих в Газпроме, чем вполне успешно манипулировал.
– Пока это секрет. – уклонился Терехов. – Позже узнаешь.
– Мне-то можешь сказать? Не чужие…
– В вооруженные силы. – на ходу сочинил он. – В структуру погранслужбы.
Шеф хорошо знал историю своего подчиненного, не раз обсуждали у камина, поэтому поверил сразу, только усомнился в перспективе.
– В сорок лейтенантские погоны?
– Майорские. – подправил его Андрей. – На полковничью должность.
– Да ладно! И на какую? Ты же топограф! Бегал с рейкой…
– Вот такой специалист и потребовался.
– В погранслужбе?
– Что такое демаркация границ, знаешь? – ухмыльнулся Терехов.
Куренков конечно же знал, потому как-то сразу обвял.
– А я думаю, что ты с погранцами задружил?… Ладно, если что, какие-то вопросы порешать, не откажешь?
Шеф отличался потрясающей всеядностью, и не взирая на тонкие поэтические вкусы, мог есть рыбу с мясом и запивать сладким чаем. И тут уже высматривал, чем бы поживиться.
– Я уеду из Новосиба. – признался Андрей. – В другой регион.
– Куда?
– Это секретная информация.
Максим понимающе покивал, занятый уже другими мыслями, подписал и убрал заявление в отдельную папку.
– Слушай… – вдруг помялся он. – А невесту ты на Алтае нашел?
– На Алтае. – сдержанно произнес Терехов и встал.
– Красивая?
Предъявлять ему фотографию не следовало бы, не заслужил, но сыграло мужское самолюбие и смутное, скрытное, распирающее желание показать Алефтину, как жадные, скопидомные ювелиры показывают уникальный бриллиант – чтобы только похвастать, какой драгоценностью владеют. Показать, может быть, даже себе во вред…
Знаток поэзии и женской красоты, пожалуй, минуту вглядывался в снимок и с сожалением вернул.
– А там еще есть такие, Андрей? – с тоской спросил старый холостяк.
– Нету. – мгновенно отозвался тот и ощутил, как завибрировал в кармане телефон. – Бывай здоров!
Еще в кабинете он подумал, что звонит Мишка Рыбин, однако когда в коридоре глянул на дисплей, изумился сильнее, нежели бы и впрямь сейчас объявился старый друг. И завибрировал сам, не зная, отвечать или пропустить звонок: Сева Кружилин должен был сидеть за решеткой и без связи с внешним миром. А он в это время названивал, причем, со своего старого телефона, которым пользовался когда был в Новосибирске. Конечно, за деньги сейчас можно все, и даже находясь в изоляции, но общение с напарником никак не входило в напряженные планы Терехова, да и откровенно сказать, разговаривать с ним не было никакого желания. Почему-то сразу подумалось, что Сева начнет просить, умолять его помочь вырваться из заточения, и в любом случае придется отказывать, потому как сам погряз в полупреступных делах с добычей документов и прячет у себя в квартире женщину, объявленную в розыск, что уже является чистым криминалом. Любое отвлечение от этой темы и всяческие хлопоты за напарника – лишние милицейские заморочки и опасность навести органы на свою невесту, то есть, теперь молодую жену.
Первый звонок он пропустил, но когда оказался на первом этаже офиса, Сева позвонил еще, причем так назойливо, что вызвал уже раздражение. Можно было выключить телефон, однако Андрей ждал звонка Мишки Рыбина, который по закону подлости мог именно в этот момент позвонить. Он со своей рыжей юности, а может с лет еще более ранних, не имел даже зачатков интуитивного мышления, предчувствия, способности предугадывать события, поэтому все время жил невпопад, повинуясь какой-то своей личной внутренней стихии, чем был дорог и не повторим. Андрей пропустил и второй звонок, но когда вышел из офиса, внезапно увидел напарника, который в ожидании медленно расхаживал на стоянке возле его машины. Тощую, нескладную фигуру Севы можно было узнать за версту, тем паче, когда он в движении: Кружилин ходил как курица или голубь, все время кивая головой вперед.
Терехов сначала затаился у дверей, но оказавшись на открытом месте, переместился к углу здания и там встал за клумбу с высокими осенними цветами, с надеждой, что напарник устанет ждать и все же отойдет от машины или поднимется в офис. И тогда можно короткой перебежкой переместиться на стоянку, прыгнуть за руль и смыться. Но пока он высчитывал череду действий, Сева протер носовым платочком нержавеющие трубы кенгурятника у машины, подтянул штаны и сел, достав телефон из кармана. В городе великовозрастный математик рядился под подростка, носил джинсы, мотня которых болталась между колен, ходил с наушниками, слушал рок и блуждал отсутствующим взглядом. Может, хотел отгородиться от действительности, может, показывал свою продвинутость среди равных себе по возрасту, сверстников и намеревался укротить стремительно бегущие годы.
На третий звонок Терехов так же не ответил, вдруг вспомнив навязчивые слова Репья, что соглядатая могут выбрать из таких вот, как Сева, подкупить обещанием свободы и подпустить. Это будет самый опасный вариант, поскольку ничего не подозревающий лох, а его явно держат за лоха, и это подтвердил паспортист, доверительно поделится всеми своими проблемами. И тогда бери его тепленьким, вместе с принявшей обет безбрачия, невестой, которая сидит в ванной комнате и не подозревает, что уже вышла замуж и носит другую фамилию.
Математик, должно быть, устал слушать сигналы в трубке, резко вскочил, дернулся было к офису, но чистюля, не забыл стряхнуть неведомую пыль со штанов. Андрей уже встал на исходную позицию, чтобы в свою очередь метнуться к машине, однако напарник замедлил прыть, осел на бампер и отвернулся. Мгновением позже Терехов заметил, как из дверей вышел Куренков, встречаться с которым, видимо, Севе не хотелось. Случалось, они даже враждовали, поскольку Кружилин всюду совал свой нос, бегущий впереди не только тела, но и разума, и шеф грозился того уволить. Это напарник заглянул в документы и обнаружил, что ЮНЕСКО специально прислало два джипа и прочее оборудование, и это он узнал, какие деньги отпущены на программу перерегистрации памятников в "зоне покоя" Укока.
Спрятаться Кружилину не удалось, глазастый Куренков его заметил, однако подошел и поздоровался совершенно по дружески, даже приобнял. И они о чем-то живо и весело заговорили, не исключено, про Терехова, потому как оба сначала кивали на машину. Потом отошли в сторону и стали беседовать, прогуливаясь по дорожке, причем, говорил больше Сева, а шеф участливо слушал. Исподтишка наблюдать за такой невероятной картиной было интересно, ибо еще недавно Куренков злорадствовал, что его слишком любопытный и всевидящий подчиненный содержится за решеткой, а тут такие душевные отношения. Их разговор затягивался, и хотя спешить уже было некуда, план мероприятий за день и так перевыполнен, однако Андрей начинал нервничать. И вдруг догадался о причине столь добродушного отношения шефа: он же пытается сейчас заткнуть Севой дыру, которая образовалась на Алтае из-за увольнения Терехова! Что-что, а убалтывать Куренков умеет, вот и повис на вчерашнем недруге, как репей. К тому же ролями они поменялись, теперь больше говорил шеф, Кружилин слушал и время от времени отрицательно мотал головой, вроде не соглашался.
В самый неподходящий момент позвонил Мишка Рыбин, причем, сразу же закричал в трубку, от счастья осыпая его бранью.
– Эй ты, мерзавец мелкий и ничтожный! Ты что, мать твою, приехал в Новосиб и молчишь?
Отвечать ему тем же было невозможно, не было голоса, да и тем, что был – тоже, до беседующей парочки на стоянке всего каких-то пятнадцать шагов, а между ними редкие стебли цветов и на улице тишина. Пригибаясь, Терехов ушел за угол и уже оттуда под прикрытие складских помещений. Еще на ходу он пытался шепотом объяснить, что громко говорить не может, но из восторженного Рыбина изливался лавовый поток слов, который следовало переждать, как стихию. Наконец, он угомонился, и Андрею удалось достучаться до Мишкиного сознания.
– А что с тобой? – опешил тот. – Простыл, что ли? Или говорить не можешь?
– Простыл. – соврал Терехов. – Не ори и слушай внимательно. Ты где?
– Как где? На рыбалке, на Оби! Залез на гору, тут связь есть.
Несмотря на свою фамилию, рыбалку сначала он терпеть не мог, но постепенно пристрастился, ибо это была единственная возможность избавиться от присутствия своей жены на то время, пока он находился дома. В экспедициях Мишка удочки в руки брал редко, зато держал в квартире несколько баулов, мешков и коробок с принадлежностями, неистово демонстрируя их перед супругой. И даже выучил специальный лексикон, частенько вворачивая рыбацкие слова совсем ни к месту.
– Надо срочно встретиться. – сообщил Терехов без всяких прелюдий. – Сегодня же. Ты далеко?
– В Белоярке! Я тут избенку прикупил, тайно от Нинки. Приезжай, ставлю уху варить! Выпьем, песен попоем! Мог бы сразу позвонить, как с Алтая приехал! А ты явился и молчок!…
И опять излил замысловатую вязь восхищенных ругательств. Андрей стоически его выслушал и не сдержался.
– Ты тупой отморозок, Рыжий. – прошептал, насыщаясь его энергией радости. – Хрен ты моржовый, погляди в непринятых звонках! Я тебя сорок раз набирал!
– Не пойму, что ты шепчешь! – в ответ прокричал Рыбин. – А я что звоню-то? Во сне тебя видел! Будто ты женился! Ха-ха-ха!… На страшной тетке!
На пятом десятке жизни у Мишки, кажется, начался сдвиг в области тонких предчувствий. Пока еще на уровне сновидений. Терехову хотелось прокричать об этом, и еще хотелось сейчас, немедля же, взять с собой Алефтину и повезти ее в Белоярку, чтобы у Рыжего вылупились наконец-то раскосые татарские глаза. Но все эти желания почти истребили остатки взволнованного голоса.
– Жди, приеду. – прошептал Терехов уже на ходу, возвращаясь к клумбе.
На первом курсе топографического это был огненно-рыжий, веснушатый и краснокожий сельский паренек с восторженным взором романтика. Когда же они встретились спустя несколько лет, после армии – Терехов уже носил курсантские погоны, Рыбин стал сивым, жар красной бороды и чуб обильно присыпались пеплом. Сначала ранняя седина его красила, вызывая притяжение женских глаз и невероятную ревность жены, которая повинуясь этому всеохватному чувству, работала сначала реечницей у него, а потом заочно закончила вуз, стала ездить с ним в экспедиции и в результате стала Мишкиным начальником. Но потом Рыбин стремительно начала угасать, словно костер без дров. Веснушки стерлись, начисто отстиралась кожа, и к сорока годам он превратился в белого, безвозрастного старца, сохранив лишь вечно восхищенный, влюбленный и пылающий взор. Женился он рано, еще до армии, по пылкой юношеской любви. Они с Ниной родили единственного сына, которого мать из страстной привязанности к мужу назвала Михаилом и отдала учиться в мединститут, дабы тот разгадал загадку столь раннего старения родителя. Мишка Маленький получился полной копией Большого, однако родительницы не послушал и теперь учился в ординатуре, постигая тайны реаниматологии.
Когда Терехов вернулся за цветочную клумбу перед офисом, Куренкова на стоянке не было, впрочем, как и его казенного джипа с нестираемым логотипом ЮНЕСКО. Зато несгибаемый Сева маршировал возле машины Андрея, по-куринному клевал носом и уходить не собирался. Если бы не долгожданный звонок Рыбина, Терехов бы плюнул и уехал на такси, но тут ничего не оставалось, как идти и отнимать у него собственный автотранспорт.
Кружилин так увлекся неуклюжим печатанием строевого шага – мешала обвислая мотня штанов, что не заметил Андрея и в первый миг испуганно отшатнулся. Это позволило открыть дверцу и прыгнуть за руль. Сева запоздало схватился за ручку, но Терехов заблокировался изнутри и сразу запустил мотор.
– Я знаю, ты ее привез! – прокричал он и застучал в стекло. – И мне надо ее увидеть!
Похмельный синдром, кажется, превращался у него в патологический, горящие глаза блистали, на запекшихся губах тянулась липкая слюна – страдал от жажды.
– Обойдешься! – огрызнулся Терехов и включил передачу.
Напарник повис на ручке.
– Андрей! Прошу пять минут!… Ну, три! Мне надо ей что-то сказать! Я знаю, как можно ее вылечить!
– Сам лечись, идиот! – Андрей дал газу – Сева побежал, как на привязи.
И скоро оторвался, упал на асфальт, запутавшись в модно обвисших джинсах. Терехов притормозил, приспустил стекло – напарник вроде бы поднимался на ноги. Можно было ехать, и тут по ушам резанул его полубезумный голос:
– Все равно!… Я все равно отниму!… Или никому не достанется!…
8
Человеческий дурной ор в полнолуние, да еще в пустынном, каменистом пространстве, вызывал цепенящее чувство сильнее, чем звериные голоса. А эхо, отражаясь от ближних белых гор, колотило по ушам и будоражило воображение: то ли человек передразнивает волков, подражая им, то ли воет от страха или даже напротив, учит вкладывать в звучание глубокие внутренние переживания. Потому что когда он умолкал, то звери словно пытались воспроизвести то, что нес человеческий крик. Но очищенное от страсти, охлажденное снежными вершинами, эхо путало, перемешивало краски голосов, до слуха доносился лишь их леденящий гул. Потом вообще все голоса слились, и который волчий, который человеческий было не отделить.
– Луноход! – вдруг догадался и чему-то обрадовался Рубежов. – Это он!
– Зачем? – как-то нелепо спросил Терехов, стряхивая озноб. – Какой смысл?
– Приедет – спросите… Но это он! Кто еще отважится болтаться ночью? И зверем выть?
– Раньше слышал?
– Нет… Мужики говорили. Правда, давно, года четыре назад. Будто воет в полнолуние.
– Неужели забыть не может?
Сержант вслух говорить не захотел, но повертел пальцем у виска.
– У меня отбой. И вам предлагаю не сходить с ума. В волчью ночь вся застава на ногах, а я усну! Пусть воют!…
И захлопнул за собой герметичную дверь.
Терехов побродил вокруг кунга, послушал кладбищенскую тишину, которая сама по себе казалась зловещей. Уж лучше бы ветер дул, снег кружился или дождь молотил – все какое-то движение, проявление жизни. Тут же пространство словно замерзло, остекленело: не зря академики объявили плато "зоной покоя", где не живут и не должны жить люди. Возможно, потому Репьев в самую глухую полночь приказывал палить из ракетницы, дабы разрушить это мертвящее безмолвие.
Ни волки, ни человек больше не выли, однако на озере вдруг загоготали невидимые гуси, вероятно прилетевшие вечером. А эта чуткая птица случайно не всполошится среди ночи, значит, кто-то еще ходит, тревожит лунный свет. Когда и на синей воде стало тихо, Терехов забрался в теплый кунг, и тут, в тесном замкнутом пространстве, освещенным ночником от аккумулятора, ощутил блаженство. Тем паче, на глаза угодила папка с рисунками. Ничего там особенного не было, только карандашные зарисовки каких-то чудных, рогатых птиц, зверей, лошадей-единорогов и несколько акварелей с майскими ландышами, вдруг напомнившими весну. Фантастический животный мир не привлекал, однако цветы у Жориной подруги получались изящными и как живые. Только почему-то сами соцветия были не белыми, а разных цветов, от голубых до красных и черных. Должно быть, такими их видел художник…
За этот остаток ночи он просыпался дважды: первый раз на рассвете, от голосов служивых. Погранцы пили чай за барной стойкой и решали, как лучше поступить уйти ли сейчас пешком на заставу, либо дождаться машину и уехать. А еще обсуждали, как будет расценено их самовольное оставление места службы – как дисциплинарное или уголовное, поскольку уйдут с оружием? Разговаривали тихо, половины слов не понять, но, похоже, Елкин сломался и был готов писать рапорт на увольнение. Во второй раз он проснулся опять от голосов, только теперь за стенкой кунга и все услышанное в первый раз показалось сном, поскольку на улице раздавался торжествующие вопли:
– Я счастлив! Здесь так прекрасно! Какое солнечное утро!
Вроде бы восклицал сержант Рубежов, а Елкин что-то бухтел – спросонья не разберешь. В кунге похолодало, то есть, утром печку не топили, поэтому Терехов сразу же надел теплую куртку. В глазах не двоилось, хотя правый еще гноился и припух, но можно было приступать к работе. Он распахнул дверь и тут вместо солдат удачи увидел Севу Кружилина! Полуголый напарник энергично и самозабвенно делал зарядку – приседания с вытянутыми руками, чего не делал по утрам никогда. И даже не услышал, как открылась дверь!
– Сева? – окликнул Терехов и спустился на землю. – Ты как здесь?…
– Андрей Саныч, дорогой! – напарник бросился к нему. – Рад тебя видеть!
И полез обниматься, чего тоже не делал при встречах.
– Погоди, ты на чем сюда? – Андрей высвободился из объятий.
– До Кош-Агача автостопом! – и рассмеялся счастливо. – Сюда пешком! Всю ночь бежал! Представляешь, даже заблудился!…
– Тебе не впервой… Где же погранцы? Эти, контрактники, солдаты удачи?
– Какие погранцы? Никого нет! Когда рассвело, увидел кунг. Думаю, расщедрился твой однокашник!…
– Они что же, все-таки ушли?
– Кто?
– Пограничники, Рубежов и Елкин! Дикие гуси!
– Не знаю… Думаю, красиво живет Терехов! Хоть зимуй! Обошел вокруг, а как войти – не знаю. Домик без окон и дверей!
И говорливым таким Сева никогда не был. Напротив, слова не вытащишь, и только бухтит, когда сердитый…
– Ну, давай, принимай! – он подхватил с земли майку и легкую куртку. – Готов встать в строй. Только голодный – жуть! Теплой пищи хочу… Знаешь, а тут еще на волков наткнулся! Выводок, волчата уже большие. Сначала матка голос подала, потом как завоют хором! А я им в ответ!…
– Так это ты кричал?
– Я не кричал, я выл, по-волчьи! – и опять захохотал от распирающего восторга. – И мы спелись! Полнолуние, а я пою в волчьей стае!… Ты разве слышал?
Терехов присматривался к нему, как будто впервые видел, по крайней мере, в таком возбужденном состоянии.
– Слышал… Так тебе что сказали, в больнице?
– Ничего не сказали! – веселился напарник. – Покой, здоровый сон… Чушь полная! Я же знаю, ты один тут колотишься… В общем, сорвался и на Алтай! И вот явился, из параллельного мира. Возник, как птица Феникс! Мне же не впервой…
Лет шесть назад, работая на островах Курильской гряды, Сева вообще исчезал на восемь месяцев. Родной "Газпром" что-то знал, поэтому тянул время и в розыск не подавал, но о пропаже заявила жена, чтобы потом признали погибшим. Поговаривали, что Кружилин бежал в Японию и там не плохо устроился со своими математическими способностями. Когда супруга получила все, что хотела – наследство, развод, то вышла за другого, который успел удочерить единственную дочку. И тут от Севы пришла телеграмма, что он жив, здоров и скоро будет дома. Оказалось, топограф застрял на острове вместе с четырьмя ящиками материалов, и пока добросовестно перепроверял результаты работы целого отряда, опоздал на последний паром. Зимогорить он не собирался, уговорил местных военных мореходов перебросить его на Сахалин субмариной: в девяностых, когда не платили денежного довольствия, иные капитаны-подводники тайно промышляли подобным бизнесом. Поскольку Сева вез важные материалы топосьемки, то "Газпром" согласовал с ним оплату за столь экзотическую переправу, но едва атомная подлодка отчалила от острова, как командир получил приказ немедля выдвинуться в Индийский океан. Про топографа на борту на какое-то время впопыхах забыли, и когда вспомнили, высаживать было поздно и некуда. Кружилина каким-то образом зачислили в команду помощником штурмана и даже рабочую форму выдали – так он сам рассказывал. Полгода Сева патрулировал нейтральные воды океана, заходил в индийские порты и даже умудрился поймать в тропиках и привезти дочке в подарок настоящего кольчатого голубого попугая, которого на обратном пути научил говорить. А чтобы сделать веселым свое неожиданное возвращение, невольный путешественник в квартиру не постучал, а запустил через форточку попугая, который полетал по комнатам, сел на зеркало и сказал:
– Здравствуйте мои любимые! Я вернулся!
Дочка сразу догадалась, кто привез ей чудесную птицу, но что было дальше, как его встретили, никто не знал и только заметили, что всегда веселый Сева Кружилин после похода в Индию сделался ворчливым и нудным женоненавистником.
И вот теперь Терехову показалось, напарник будто отряхнул свой прежний нрав, заметно повеселел, ожил и ощутил вкус и жадность ко всему, как было до путешествия, в том числе, и к пище, к которой он относился пренебрежительно.
– Слушай, в наркологии так хреново кормят! – заявил он, сверкая голодным взором. – Одна капуста с морковкой! И решетки на окнах!…
Они забрались в кунг, Терехов полез искать съестное, поскольку кухней занимались погранцы, и только сейчас заметил, нет их вещмешков и спальника – дезертировали вместе с имуществом! Кроме того, все время стоявшая на дежурном приеме, рация оказалась выключенной, и как выяснилось, испорченной – пропал блок питания вместе с проводами. Беглецы все продумали…
Андрей стал готовить полевой завтрак, вывалив на сковородку по паре банок тушенки и гречневой каши, а Сева тем временем жадно ел в сухомятку зачерствевший хлеб, вызывая странное чувство отчуждения и жалости.
– Сильно не грей! – поторапливал он, – Жрать хочу, как волк!
Пища настолько захватила его сознание, что он не оценил даже внутреннего убранства кунга и его заряженности на все случаи жизни. Обычно Сева был сдержан и терпелив, как всякий математик по складу характера, а тут норовил выхватить руками кусок мяса со сковородки, и выхватил, но уронил на пол. Так не побрезговал – поднял и запихал в рот. Терехов поставил перед ним сковородку и дал ложку. Напарник схватил ее и ни на мгновение не отводя взгляда от пищи, стал есть, не жуя. Тушенка была еще советская, с настоящим волокнистым мясом и застревала в горле – давился и глотал.
– Ты сколько дней не ел? – спросил Андрей, вспомнив несчастного туриста.
Сева показал сначала два пальца, затем развернул третий, и поразмыслив, добавил четвертый. Для математика такая погрешность была непростительной. В минуту он оприходовал всю сковородку и как-то быстро увял.
– Андрей… Если бы ты знал, где я был! Нет, Индийский океан не причем. Расскажу потом… Я посплю. И на работу.
Такой крайней самоотверженности раньше тоже не наблюдалось. Напарник утер засаленный рот и сунулся на царское ложе, двигаясь, замедленно, как ленивец. И только когда заполз на спальный мешок, Терехов увидел, что на босых ногах у него измочаленные летние туфли, из которых уже пальцы торчат. Заботливо разул его и укрыл второй половиной спального мешка.
Он не стал дожидаться, когда Сева выспится и придет в рабочее состояние: если не ел четыре дня, то не спал столько же. И возбуждение его – результат крайней усталости, а ощущение счастья, что достиг цели и вернулся на Укок. Андрей собрал инструменты и отправился в одиночку, добивать привязку оставшихся на точке, объектов. Не известно, что станет с дезертирами, надолго ли Репьев погрязнет в разборках с ними, однако должен прислать "Урал", дабы перетащить кунг на новое место.
Терехов уже несколько лет мечтал, когда подрастут сыновья, чтобы брать с собой в поле. Егору нравилась работа отца, и он рвался за ним в тундру, однако Куренков запретил брать с собой подростков до четырнадцати лет, поскольку не хотел за них отвечать. А старший сын буквально бредил будущими походами и готовился поступать в Томский топографический, когда как Никита, тяготел к отцовской же, но не состоявшей профессии военного, и эти их пристрастия сближали и разобщали одновременно. Младший ждал возраста, когда принимают в Суворовское, и бывало даже с подростковым максимализмом корил отца, что тот, закончив Голицинское, не служит в армии. Иногда его щепетильность в этом отношении пугала, и Терехов остро ощутил ее здесь, на Укоке, когда услышал от Репьева серьезное заявление о беззаветной службе Родине. По характеру первенец никак не мог быть Жориным сыном – напротив, более подходил младший, с детства таскающий гантели, бегающий кроссы и чистивший ботинки, но такого быть не могло! Природа словно потешалась над сомнениями Терехова, перепутав нравы отпрысков, и тем самым вынуждала соглашаться с ее собственной мудростью, а не с его умозаключениями.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?