Читать книгу "История Российского государства в публикациях газеты «Санкт-Петербургские ведомости». Том I. От Рюрика до Романовых"

Вдохнуть душу в прошлое

Помогает наука, которая до сих пор борется за свое признание

У Александра Радищева в его знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву» можно встретить свидетельство, как он, поглощая кофе, страдал, что ему приходится пользоваться продуктом, добытым американскими невольниками. «Кофе, налитый в твоей чашке, и сахар, распущенный в оном, были причиною слез, стенаний, казни и поругания…». Сейчас мы пьем кофе и не испытываем угрызений совести… Почему у каждой эпохи свои духовные ценности, а у разных поколений меняются оценки одного и того же события? На эти и другие вопросы помогает ответить историческая психология.

О том, что представляет собой эта отрасль научного знания, мы беседуем с доктором исторических наук профессором Сергеем ПОЛТОРАКОМ – президентом Международной ассоциации исторической психологии имени профессора В. И. Старцева.

– Сергей Николаевич, что же это за наука такая, что она изучает?

– Психологию отдельных людей или общностей в различные периоды истории. Без этой науки нам будут непонятны мотивы человеческих поступков, а также ценности людей, живших в конкретное время в том или ином регионе. Иначе говоря, наши знания о прошлом окажутся с крупным изъяном.

Историческая психология дает возможность показать человека прошлого не как какой-то механизм (пошел туда-то, сделал то-то, завоевал тех-то), а как личность, наделенную характером, воспитанием, эмоциями. Мне представляется, что это инструмент, позволяющий вдохнуть душу в прошлое, которое предстает перед нами в виртуальной форме. Персонажи прошлого перестают быть просто фигурами или пешками на шахматной доске. Они предстают перед нами живыми людьми.

«Наглядным пособием» по исторической психологии может служить картина Андрея Рябушкина «Едут!» (1901 г.). Ее сюжет расшифрован автором так: «Народ московский во время въезда иностранного посольства в Москву в конце XVII века». Главное в произведении – эмоции на лицах персонажей: ожидание, испуг, жажда зрелища. Из коллекции Государственного Русского музея

Выдающийся английский историк первой половины ХХ века Дж. М. Янг утверждал, что он старается «вчитываться» в тот или иной период истории до тех пор, пока не услышит, как жившие тогда люди начинают говорить. Это не мистические рассуждения, а вполне научный подход к исследовательской деятельности. Историк обязан целиком, в том числе и эмоционально, погружаться в изучаемый период. Иначе все его работы будут отдавать схематизмом и поверхностностью суждений.

– А может ли историческая психология изменить наши устоявшиеся представления о событиях?

– Вполне! Предположим, речь идет о Крымской войне. Мне ее история особенно близка, поскольку на ней воевал мой прапрапрадед штабс-капитан Напольский. Что мы знаем о той войне? Воины Русской армии героически обороняли Севастополь от французов и англичан. Воевали и в других местах. Мой предок, кавалерийский офицер, бился, например, за Евпаторию и Саки.

Но давайте обратимся к «Севастопольским рассказам» Льва Толстого, воевавшего на той войне в чине поручика. Один из самых удивительных сюжетов, описанных Львом Николаевичем, – короткое перемирие, объявленное, чтобы похоронные команды русских и французов убрали трупы с поля боя. Пока шла их печальная работа, солдаты и офицеры противоборствовавших войск вышли из своих укрытий и свободно общались друг с другом.

Офицеры беспечно болтали по-французски, во время разговоров находили общих знакомых в Париже. Наши офицеры через французских просили передать им привет. Солдаты – народ попроще, языками не владели. Но это не мешало им угощать друг друга табачком. Русский мужичок добродушно посмеивался над крупноносым французом… Казалось бы, о чем воевать?

Но вот звучит сигнал о прекращении работы похоронных команд, и те, кто только что непринужденно любезничал, начинают вновь убивать друг друга. Попробуйте обойтись тут без исторической психологии!

– И в то же время ее до сих пор нет в перечне каких-либо классификаторов…

– Ничего страшного! Существуют же специальные исторические дисциплины, которые еще недавно именовали вспомогательными. К ним обычно относят палеографию, хронологию, нумизматику, сфрагистику, геральдику, метрологию, а также историческую генеалогию и историческую географию. Но если в них исследователи испытывают потребность, то вполне естественно, что им может пригодиться и историческая психология.

Фрагмент панорамы «Оборона Севастополя 1854–1855 гг.», воссозданной советскими художниками в 1954 г. Из фондовой коллекции ФГБУК «Севастопольский военно-исторический музей-заповедник»

Кроме того, говоря о специальных исторических дисциплинах, мы всегда помним о нумизматике, но почему-то гораздо реже имеем в виду филателию, филокартию, филумению. А между тем марки, открытки, этикетки спичечных коробков не хуже, чем монеты или, скажем, печати, могут повествовать об истории!

Вообще мне иногда кажется, что историческая психология похожа на невидимку. Все исследователи о ней знают, но никто толком никогда не видел. У нее нет никаких точных характеристик, что привлекает в ряды исторических психологов очень разных людей – от историков, философов, культурологов, социологов до представителей технических профессий.

В то же время нельзя сказать, что историческая психология нигде и никем не признана. Авторы многих диссертаций, в том числе и докторских, оперируют этим понятием, ссылаются на публикации по исторической психологии, рассматривают сквозь ее призму различные сюжеты. Об исторической психологии преподаватели истории говорят студентам вузов, правда, чаще на вводных лекциях. В то же время, насколько мне известно, эта наука пока нигде не преподается.

Одним словом, никто ничего не имеет против исторической психологии: ни чиновники, ни историки, ни медики, ни представители всех других научных специальностей. Несколько лет назад мне довелось выступать с обстоятельным докладом об исторической психологии на ежегодном пленарном заседании Санкт-Петербургского союза ученых. Доклад был принят с большим интересом, коллеги отнеслись к проблеме очень дружелюбно. Но дальше дело не пошло.

– Есть ли у исторической психологии «близкие родственники»?

– Конечно! Например, так называемая психоистория, которая очень популярна в ряде государств, в частности в США. Но психоистория делает акцент на социальную составляющую, что, на мой взгляд, существенно сужает исследовательские возможности…

Вообще же я в шутку называю историческую психологию вечно молодой наукой. Хотя попыткам заниматься исследованиями в этой сфере уже примерно сто лет, ученые практически не продвинулись в ее разработке вперед ни на шаг. Вероятно, это связано с тем, что до сих пор не сформированы понятия. На первый взгляд, это сугубо техническая проблема, но на самом деле все куда сложнее: мы не можем найти эффективные подходы к тому, чтобы познавать внутренний мир людей, которых уже нет с нами. До сих пор исследователи, работающие в области исторической психологии, действуют словно на ощупь, применяя чаще, чем в других областях исторической науки, не слишком широко известные методы исследования.

– Например?..

– Да хотя бы метод эмпатии, при использовании которого ученый сам словно встраивается в изучаемую эпоху, невольно лично переживая то, что могли переживать его персонажи. Это удивительно интересно! И в то же время это очень сложно, поскольку требует от исследователя не только высокой квалификации, но и редких личностных качеств, например богатого воображения.

– А какими источниками пользуются специалисты в сфере исторической психологии?

– Они используют ту же источниковую базу, что и история в целом. Но акценты несколько смещены. Особую ценность представляют мемуары, дневники, переписка и произведения художественной литературы. Вспомним знаменитое произведение Ильи Эренбурга «Оттепель», название которого дало имя ни много ни мало – периоду в советской истории.

В этой повести много «мелочей», имеющих большое значение для познания внутреннего мира советских людей. Мне, например, кажется очень любопытным, что Черчилль не выходил из головы героя «Оттепели», даже когда литературный герой, зрело-перезрелый мужчина за пятьдесят, вдруг по-юношески влюбился.

Есть там такие строки: «Соколовский долго не отдавал себе отчета, почему его привлекает Вера Григорьевна, но однажды, проснувшись задолго до рассвета, сказал себе: да ведь она моя любовь, поздняя, единственная! Всю жизнь мечтал о ней, ждал ее. Не скажу ей никогда об этом, приду завтра или через неделю, буду молчать или заговорю о Журавлеве, о жизни на Марсе, о Черчилле, о черте – все равно о чем, только этого не скажу». Вроде бы и речь-то не о Черчилле, но коль упоминает его герой повести в такой важный для себя момент, значит, даже в обыденной жизни советского человека Черчилль был тогда фигурой не последней…

Историко-психологические реконструкции зачастую бывают нужны, чтобы домыслить ситуацию. Однажды в одном из московских архивов я обнаружил вполне обычный документ – план боевых действий подразделений Красной армии осенью 1919 года в районе деревни Лопухинки, что примерно в 40 км от Ораниенбаума. Необычность документа состояла в том, что план был составлен на бумаге великолепного качества – обложке французского иллюстрированного журнала. Согласитесь, необычный материал для того времени!

Мне было известно, что в этой деревне располагалась усадьба помещика Геринга, славившаяся своей библиотекой. Сопоставив все это с другими сведениями, с высокой степенью вероятности можно было предположить, что владелец усадьбы не стал вывозить из имения свою библиотеку, что усадьба, а стало быть, и библиотека, располагавшаяся на краю деревни, вполне могла быть красноармейским штабом, в библиотеке которого, скорее всего, проходило планирование предстоявшего боя.

– Как вы оцениваете нынешнее состояние исторической психологии в России?

– В мае 1997 года в нашем городе проходила научная конференция «Поиски исторической психологии». В ней принимали участие не только российские, но и иностранные ученые. В конце ноября того же года в Петербурге состоялась учредительная конференция Международной ассоциации исторической психологии. У ее истоков стоял доктор исторических наук профессор Виталий Иванович Старцев. К сожалению, он слишком рано ушел из жизни, но ему удалось сформировать научное сообщество, ядро которого совместно трудится уже около двадцати лет.

Однако, хотя ученые Ростова-на-Дону, Москвы и Краснодара добились несомненных успехов, в целом развивается это направление исторического знания довольно вяло. Причин несколько. Во-первых, и это самое главное, все дело в квалификации исследователей. Нет сомнений в том, что историческая психология во многом должна использовать опыт психологии как таковой. Но психологи очень редко увлекаются исторической наукой…

В то же время историки, стремящиеся работать в сфере исторической психологии, в подавляющем большинстве имеют смутное представление о психологии как науке. Именно эта, по существу кадровая, проблема и является главным препятствием на пути развития исторической психологии.

Во-вторых, по состоянию на сегодняшний день историческое сообщество, к сожалению, вполне удовлетворено качеством развития исторической науки. Многие мои коллеги до сих пор действительно не считают важным изучать «состояние души» людей, живших в прежние времена. Такая задача в принципе не ставится в большинстве научных работ. Думаю, так будет недолго. Довольно скоро историки уже не смогут удовлетворяться «плоскостным» отображением исторических событий: потребуется более объемное представление минувшего.

Сегодня у многих исследователей обращение к исторической психологии считается признаком хорошего вкуса. А некоторые видят в ней просто моду…

Сергей ГЛЕЗЕРОВ

Опубликовано 22.04.2015 в № 71 (5444) «Санкт-Петербургских ведомостей»

Единый, но не единственный

Официально допущенные сегодня учебники истории по-прежнему вызывают споры

С сентября этого года в школах наконец-то появился единый учебник истории, о котором столько говорили. Пока только в шестых классах. Участники «круглого стола», собравшиеся в редакции нашей газеты, – историки и педагоги – попытались подвести первые итоги. В дискуссии приняли участие директор гимназии № 209 «Павловская гимназия» кандидат исторических наук Дмитрий ЕФИМОВ, профессор СПб академии постдипломного педагогического образования доктор педагогических наук Ольга ЖУРАВЛЕВА, профессор СПб госуниверситета телекоммуникаций им. М. А. Бонч-Бруевича доктор исторических наук Владлен ИЗМОЗИК, председатель Исторического клуба Ленинградской области Геннадий МОСКВИН и доцент Горного университета кандидат исторических наук Сергей РУДНИК.

Уравнение из трех слагаемых

– Хотя мы сейчас и будем говорить о едином учебнике, но на самом деле речь надо вести о целой линейке. Для неспециалистов поясним: это комплект учебников для разных классов, выпущенных одним издательством.

ЖУРАВЛЕВА:

– В руках учителей сейчас три комплекта учебников по истории России, из которых можно выбирать. Два издательства, «Дрофа» и «Просвещение», подготовили учебники с 6-го по 10-й классы, «Русское слово» – с 6-го по 9-й.

Только эти учебники официально допущены в школы. Они подготовлены на основе историко-культурного стандарта, утвержденного два года назад на расширенном заседании президиума Российского исторического общества. Согласно ему, история изучается по хронологии, как было принято в советское время. В пятом классе осталось, как и прежде, изучение Древнего мира. А история России преподается с шестого класса по десятый, курс заканчивается началом XXI века.

Впрочем, это вовсе не означает, что все прежние учебники истории сразу «отменены». Теми, которые были приобретены ранее, школы могут пользоваться еще пять лет.

РУДНИК:

– В советское время мы все учили историю по одному «лекалу»: шаг влево, шаг вправо были недопустимы… Запретные имена, отсутствие альтернативных точек зрения. Зато ученику было гораздо проще, чем сегодня, запомнить материал…

Мне понятно, почему возник запрос на единый учебник. В 1990-е годы, когда открылись архивы, историки активно работали, изучали документы, написали массу книг, особенно по ХХ веку. Учителя истории взмолились: помогите наконец разобраться, где правда, а где ложь!

Честно говоря, я сначала скептически относился к идее единого учебника, потому что мне казалось, что он может привести к некому «Краткому курсу ВКП(б)», но только в современной обертке. Однако не все оказалось так плохо. Главное положительное, что было, – это дискуссия. Историки смогли договориться по многим ключевым спорным позициям.

ИЗМОЗИК:

– Например, мы добились, что в учебниках истории исчезли такие совершенно не научные, на наш взгляд, понятия, как Февральская и Октябрьская революции. Был единый процесс Второй российской революции с 1917-го по 1922 год.

РУДНИК:

– Важное отличие нынешних учебников от прошлых еще и в том, что в них много внимания уделяется повседневной жизни простых людей в разные эпохи.

ЕФИМОВ:

– В нашей гимназии решение, на какой конкретно комплект переходить шестиклассникам, принимали наши учителя истории. Я проанализировал их выбор и согласен, что линейка от издательства «Просвещение» в наибольшей мере отражает то, что прописано в историко-культурном стандарте – установку на позитивное осмысление исторических событий. На мой взгляд, в этой линейке учебников такой подход просматривается больше, нежели в двух других. В то же время какого-то принципиального разрыва с тем, что было раньше, во всех этих трех комплектах я, скажу искренне, не увидел.

ЖУРАВЛЕВА:

– Во-первых, идеального учебника, как ничего совершенного, не бывает. Во-вторых, за этот год было высказано очень много пожеланий авторам, коллективам и издательствам.

С ноября начинается новая научная историко-культурная, педагогическая, общественная экспертиза, по итогам которой Министерство образования и науки Российской Федерации сформирует федеральный перечень учебников на 2017 год. Насколько мне известно, он не является закрытым.

В конкурсе будут участвовать дополнительные издательства, в частности от издательства «Дрофа-Вентана-Граф» примет участие наша «петербургская линейка» под редакцией академика Валерия Тишкова, одного из авторов концепции духовно-нравственного воспитания школьников. Напомню, что все три ранее принятые линейки учебников подготовлены московскими авторами.

В жанре «минного поля»?

– Давайте все-таки определимся, для чего нужен учебник истории: чтобы давать некую сумму знаний или формировать мировоззрение?

МОСКВИН:

– Уверен: назначение истории в отличие от химии, физики, биологии – формирование личности гражданина. Или мы вырастим «иванов, не помнящих родства», или воспитаем граждан, которые будут любить свою родину и гордиться ею.

У Маяковского есть такие слова: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо». А сегодня историческое знание приравняли к штыку. В 80-е годы XX века наши геополитические конкуренты при помощи лживых мифов низвергли с пьедесталов советских вождей, погасили Звезды Героев на духовном небосклоне, ввергли в междоусобные конфликты братские народы, «расстреляли» из электронных пушек КПСС, КГБ и армию. Погибла великая держава.

Мы снова – во враждебном окружении, поэтому правильно, что наш президент системно занимается «историческим» участком. Напомню, сначала была комиссия по противодействию фальсификации истории, потом – возрождение российских военно-исторического и исторического обществ и, наконец, учреждение Роспатриотцентра и Юнармии. Это система мер, имеющих одну цель – воспитание гражданина. И здесь преподавание правдивой истории – главное слагаемое успеха.

Если бы меня спросили, хотел бы я, чтобы по новым учебникам учились мои внуки, я бы ответил: «Ни в коем случае». Особенно меня разочаровал учебник от издательства «Просвещение». На мой взгляд, он написан достаточно упрощенно и очень зло по отношению к большевикам и советскому прошлому. А ведь советским цивилизационным проектом восхищались побывавшие в СССР великие гуманисты мира – Герберт Уэллс, Бернард Шоу, Ромен Роллан, Леон Фейхтвангер.

Но самое главное: он написан без любви к детям! Так и хочется сказать их авторам: «Вы создаете историческое минное поле, на котором дети будут „взрываться“, вы расставляете „крючки“, которые будут больно цеплять их».

РУДНИК:

– Хочу напомнить, что комиссия по противодействию фальсификации истории давно уже упразднена. Изначально многим историкам была непонятна не только цель ее создания, но и то, с кем и с чем она должна была бороться…

В свое время во многих городах России под патронатом Министерства культуры и патриархии прошла выставка о династии Романовых. На ней декабристы были представлены исключительно как враги государства, которые собирались его развалить, а все революционеры XIX – начала ХХ века – как агенты американских, английских и прочих спецслужб.

Вот я и спрашиваю: это фальсификация или некий модный нынче тренд, ничего общего не имеющий с реальной историей? На мой взгляд, нельзя смешивать историю с пропагандой. Надо вообще понимать, что история существует в нескольких ипостасях. Во-первых, как академическая наука. Во-вторых, как сложившиеся в общественном сознании определенные, в том числе мифологизированные, представления о нашем прошлом. Вот с таким «коктейлем» исторической информации в условиях глобальной открытости приходится иметь дело учителю и ученику.

ИЗМОЗИК:

– Абсолютно согласен с тем, что с помощью преподавания истории в школе формируется личность, что надо воспитывать гражданина, что необходима правда истории. Но весь вопрос в том, в чем она?

Достаточно вспомнить, сколько раз в течение ХХ – начале XXI века менялась государственная политика. И что, учебники истории должны каждый раз подстраиваться под тот или иной поворот? Тогда получается, что история должна быть служанкой государства?

Но, извините, государство и родина – все-таки понятия разные. Да, они могут совпадать в отдельные периоды, как, например, в 1812 году или во время Великой Отечественной войны. Вместе с тем, если взять в этом плане Гражданскую войну: лучшие белые, лучшие красные, лучшие зеленые были патриотами своей родины? Безусловно. Они хотели лучшего для своей страны. Но видели будущее страны по-разному. И в этом плане учащиеся действительно должны знать всю правду. Должны знать, что колчаковские генералы отдавали приказы о сожжении деревень, жители которых помогали красным партизанам. Вместе с тем они должны знать о том, что творила ВЧК, особенно на местах. Об этом, кстати, писал сам Ленин…

РУДНИК:

– Любая гражданская война – всегда трагедия страны, народа. Рассказывая об этой драме, учебник не должен быть судебным приговором для какой-либо стороны. Важно не обвинять, а понимать суть событий. В советское время красные изображались исключительно как благородное войско, белые же (за редким исключением) – как бандиты и пособники интервентов. Настали иные времена, и теперь в СМИ, на телевидении, в кинематографе нередко можно увидеть иную точку зрения. В свое время в Испании генерал Франко сделал мудрый шаг, похоронив в одной могиле и республиканцев и националистов, воздвигнув им памятник с надписью «Они все любили Испанию». Дождемся ли мы в многострадальной России такого памятника?

МОСКВИН:

– Из частых встреч со школьниками я знаю: дети хотят гордиться своими прадедами, своей страной, своим народом. Да, именно гордиться! А когда они читают такой учебник, им становится стыдно за свою страну.

И я бы сказал больше: учебник этот написан еще и трусливо. Некоторые темы авторы вообще боятся освещать. Например, умалчивают о том, что катализатором Гражданской войны была иностранная военная интервенция. В ней принимали участие четырнадцать государств, 202 тысячи человек – это примерно половина того, что было в рядах белой армии.

Интервенты прислали только Колчаку миллион винтовок, тысячи пулеметов, сотни орудий и автомобилей, десятки аэропланов. Колчак был, по его же признанию, «кондотьером» – наемником союзников. Они вообще хотели, чтобы белые выполняли их требования, главное из которых сводилось к гарантиям возвращения царских внешних долгов. Почитайте «Очерки русской смуты» Деникина или мемуары Полякова, начальника штаба казачьих войск Дона, и тогда многое станет понятным.

К вопросу о белых генералах. Возьмем, к примеру, донского казачьего атамана генерала Краснова, которого пытаются поднять на щит. А ведь он в 1918 году дружил с германским кайзером Вильгельмом II. Писал восхищенные письма сначала ему, а после и Гитлеру: «Живите многие годы, наш Вождь Адольф Гитлер!». Краснов возглавил Главное управление казачьих войск, создал 15-й казачий кавалерийский корпус СС. А потом был передан в СССР, судим и повешен за измену Родине…

Дети должны об этом знать, потому что эти вещи сущностные. А из этого учебника школьники не получают истинной информации. К примеру, в нем говорится, что ВЧК была орудием партии. Но ведь это не так: почитайте документы – ВЧК подчинялась не партии, а ВЦИК.

ИЗМОЗИК:

– Позвольте, ну нельзя руководствоваться поверхностными критериями: формально у нас вообще была советская власть и первым человеком в государстве был Михаил Иванович Калинин. Но мы же понимаем, что в реальности власть в стране принадлежала партии. И определяющие решения принимало именно Политбюро ЦК, а не ВЦИК. Сегодня, когда в нашем распоряжении есть масса опубликованных документов, слышать такие наивные оценки…

И, кстати, Владимир Ильич Ленин говорил о диктатуре партии. До 1925 года об этом открыто говорили и Зиновьев, и Бухарин, и другие руководители государства. И ВЧК была, конечно же, боевым отрядом партии, хотя и формально подчинялась ВЦИК. Осенью 1918-го – в начале 1919 года на страницах «Правды» и «Известий» возникла дискуссия о месте и роли ВЧК, и целый ряд видных коммунистов осуждали ее действия и требовали ее реорганизации…

Наконец, учащиеся должны знать, например, о таком заявлении председателя Совета народных комиссаров СССР и народного комиссара иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова, сделанном им 31 октября 1939 года на заседании Верховного совета СССР? Цитирую: «Оказалось достаточным короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем Красной армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора. Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру… Преступно вести такую войну, как война за уничтожение гитлеризма». Должны знать учащиеся такую правду? На мой взгляд – да…

ЕФИМОВ:

– Должны! Но они также имеют право знать, как Польша всего за год до начала Второй мировой войны вела себя не лучше, чем гитлеровская Германия: в 1938 году предъявила ультиматум Чехии и захватила Тешинскую область… Об этом почему-то ничего не говорится – ни в старых учебниках, ни в новых.

К тому, что сказал Геннадий Александрович, могу добавить и свои пожелания ко всем трем «линейкам». Мне не очень нравится, как они рассматривают российских монархов.

До революции было такое замечательное понятие, которое теперь постепенно возвращается: служение. Глубоко убежден, XVIII–XIX века нам дали монархов, почти все из которых, начиная с Петра, жили идеей служения Отечеству. Но почему-то от внимания авторов ускользнули такие важные вещи, как миротворческие инициативы Николая II, за которыми последовали Гаагские конференции. А вот негативные акценты, связанные с дальневосточной политикой императора, присутствуют очень ярко. Так что, на мой взгляд, от прежнего осмысления истории авторы учебников отходят, но очень маленькими шагами.

Что вообще необходимо современной школе? Прежде всего, чтобы с помощью истории мы, педагоги, направляли внимание учащихся на позитивные моменты, связанные с примерами служения своей стране. Давали образы, ориентиры, чтобы история приобрела нравственное звучание.

ИЗМОЗИК:

– Конечно. В этом плане мы не должны изображать «белыми и пушистыми» ни одну из сторон противостояния в Гражданской войне.

Раскрывая тему, не надо вырывать ради своей идеологической позиции те или иные неудобные факты. Ведь так при желании можно доказать, что и товарищ Сталин был очень гуманным человеком и «эффективным менеджером».

Что, мне думается, важнее всего: история должна воспитывать нравственность. Именно поэтому так важна нравственная оценка государственных и политических деятелей и исторических событий. Об этом писал еще Николай Карамзин… В этом плане можно и нужно говорить о личности академика Капицы, который спас от репрессий Ландау, хотя относился к нему сдержанно. Или о позиции Андрея Дмитриевича Сахарова, который не побоялся пожертвовать своим положением ради нравственных начал. Я считаю, что мы должны также подчеркивать роль тех, кто даже в условиях Гражданской войны продолжал созидательную деятельность, – врачей, учителей, инженеров.

Только тогда мы сможем, на мой взгляд, зарыть топор Гражданской войны. До тех пор пока мы будем прославлять или красных полководцев, или белых генералов, или зеленых вожаков, мы не выйдем из этого замкнутого круга…

МОСКВИН:

– Повторю, я сторонник того, чтобы учебник истории давал сущностные моменты. Задумайтесь: Дания сопротивлялась вторжению нацистов два часа, Голландия – пять дней, Польша – семнадцать, Бельгия – восемнадцать, Франция сорок два дня. А мы сражались 1418 дней и победили! Почему этого сравнения нет в учебнике? А это надо писать, надо прививать гордость детям за свой народ! Надо говорить о том, что 9 Мая – это вершина русской советской истории, а цепочка к нему идет непосредственно от октября 1917 года. Я этого не вижу в учебнике.

Или возьмем блокаду Ленинграда – она прописана скупо. А ведь это был величайший взлет русского духа! Англичане восхищались стойкостью и мужеством ленинградцев, брали с них пример. От имени американского народа президент США Рузвельт 17 мая 1944 года наградил Ленинград почетной грамотой. В ней говорилось, что жители города своим сопротивлением нацистам символизировали неустрашимый дух народов СССР «и всех народов мира, сопротивляющихся силам агрессии». Почему об этом ни слова не сказано?

В этом учебнике можно многое безболезненно сократить и дать детям смыслы, опорные точки для формирования мировоззрения и гордости за свою страну. Авторы учебника должны осознать свою ответственность за будущие поколения, поскольку речь сегодня идет о судьбе государства.

ЖУРАВЛЕВА:

– Надо все-таки понимать, что учебник истории – особый жанр. Это не бестселлер, не эссе, не полемический трактат и тем более не монография. Как бы мы ни старались, но были вынуждены резать по живому, оставляли самое главное.

Важно еще соотносить то, что мы хотим донести до детей, с особенностями их возраста. Наивно спрашивать у ученика 10–13 лет по поводу спорных исторических событий: «А как ты думаешь?». Тут серьезные историки не могут договориться… А ребенок начнет фантазировать. Мне доводилось видеть открытый урок в голландской школе, где ребята, практически не обладая информацией, легко рассуждают обо всем. Наши дети, конечно, более фундаментально подготовлены. И если уж они высказывают свою позицию, то подкрепляют ее фактами.

На мой взгляд, самое главное – дать ребенку инструментарий познания прошлого. Основу знаний. Поэтому новые учебники подразумевают большой объем самостоятельной дополнительной работы ученика с источниками. Работу над проектами, в команде.

Другое дело, что в более старших классах программа предполагает углубленный уровень изучения. Там есть курсы по выбору, и любую сложную тему, например, ту же Вторую российскую революцию, можно изучать весь год на дополнительных (факультативных) занятиях. И учитель будет более подготовлен, и ребята будут другого уровня. Вот здесь уже, наверное, нужно и спорить, и дискутировать, и высказывать разные позиции. В средних классах – еще рано…

А превращать учебник в собрание самых разных точек зрения, особенно в основной школе, – это и нереально, и вредно. Поэтому он и проходит жесточайшую экспертизу, причем даже несколько – научную историко-культурную, педагогическую и общественную. И еще при Министерстве образования предполагается создать научно-методический совет представителей самых разных дисциплин, который еще раз оценит все допущенные в школы учебники истории. Нет пределов для совершенства, но движение в нужном направлении, на мой взгляд, есть.

ИЗМОЗИК:

– Да, согласен, что нынешние учебники не идеал. В них есть лакуны. Но учебник вообще нельзя раздувать до бесконечности. По всем ГОСТам, он не может иметь больше определенного количества страниц, не может превышать определенный вес. Учебник, на мой взгляд, должен давать какой-то «скелет». А «мясо» уже должно наращиваться за счет хрестоматий.