Текст книги "Под колпаком. Сборник рассказов"

Клятва

Новый рассвет очередного августовского дня не сулил хорошей погоды. Чёрная вата наполненных дождём облаков, заслонила последний бледно – серый прогал неба. Ветер отчётливо шелестел ещё совершенно зелёной листвой и неприятно проникал под ворот так, что не плохо бы приподнять воротничок, если он конечно имеется. Улицы небольшого уездного городка казались безлюдными и осиротевшими, словно всё живое либо вымерло, либо попряталось в свои укромные наглухо запечатанные норы. По вымощенной неуклюжим камнем набережной неторопливым шагом двигался человек. Он склонил голову, словно никуда не торопящийся грибник, увлечённо занимающийся поиском спрятавшихся в траве грибов. Но присмотревшись внимательней можно безошибочно определить, что – это обычный нищий, коих хоть пруд пруди повсюду и в любое время суток.

– С это чумой невозможно бороться, – скажет какой-нибудь господин, проезжая мимо на пролётке, обращаясь к своему другу такому же наглому и лоснящемуся щеками, как и он сам.

– От чего же? – спросит тот, улыбаясь и прищурив глаз, – словить да на каторгу.

– Ай, кому охота руки марать!?

– Да, не Европа, поди!

– Поди, так!

Родился этот несчастный примерно лет сорок назад в семье крепостных крестьян в небольшой деревушке, приписанной к личной собственности одного страшно лютого барина. Звали горемыку Матвей, по батюшке Николаевич, по фамилии Кочкин. Видя отношение барина к своим крестьянам, и представив всё то, что его ожидает: а это – работа от зари до зари, голод, разваливающаяся избёнка, в которой постоянно пахнет навозом и всякими другими дурными запашками, он поначалу думает наложить на себя руки, но этой мечте не удаётся сбыться. Вскоре от чахотки умирает его отец, а за ним через полгода та же ужасная болезнь забирает и мать. Пятнадцатилетним подростком он решается убежать и осуществляет свой незатейливый план. В дремучем лесу обрекая себя на верную гибель, Матвей натыкается на немногочисленную банду бродячих разбойников, промышляющих грабежом одиноких купцов на большой дороге. Сам не зная чем, но ему удаётся заслужить к себе снисхождение и доверие. На протяжении многих лет он живёт с ними в землянке, участвует в их небескорыстных авантюрах, продав душу лукавому, объясняя свои поступки ничем иным как справедливой местью за своих родителей и всех остальных униженных и оскорблённых. Но подойдя к возрастной отметке 40, покидает банду и отправляется в скитания. Вот так он и попал в этот небольшой городок, в котором совершенно опустился и превратился в беззащитное богом забытое существо. Он просит милостыню, терпит ужасные побои и, по воле кривой да не лёгкой судьбы, обзаводится двумя дружками подобного ему уровня. Каждое начало дня они рыщут по улицам в поисках потерянной кем – то с пьяна копеечки. Так было и этим пасмурным утром. Матвей брёл, пристально всматриваясь в щели между камнями, не завалился ли туда грошик, но ничего не находя психовал и кусал от досады губы. Вдруг на самой обочине в слегка примятой траве что – то показалось. Что – то чёрное. Он подошёл ближе и закусил уже довольно искусанную губу с такой дерзостью, что аж взвизгнул от боли. Большой круглобокий кошелёк лежал так, словно кто – то специально его здесь оставил. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого рядом нет, вытаращив от изумления глаза, он упал на колени и впился в находку своими костлявыми пальцами, словно это вовсе не кошелёк, а скользкий извивающийся и стремящийся вырваться угорь. Немного успокоившись, он распахнул кожаные створки и не поверил глазам: десятки новеньких ассигнаций, плотно нашпигованные, словно огурцы в шайке, предстали пред его вспыхнувшими как факела очами.

– Ох, чудо из чудес! – зашипел Матвей еле слышным голосом, пряча трофей под засаленную мужицкую рубаху. – Ох, не чисто что – то. Не с неба манна. Ах, мне ли чураться! Завтра потоп, а сегодня пир горой да девок помясистей!

Он вскочил как ошпаренный и побежал в сторону условленного места встречи с такой прытью, словно ему снова пятнадцать лет.

– Эй, нищий! Куда несёшься этак, чёрт ты драный? Али от судьбы своей паршивой бежишь? Напрасно, она к хребту твоему горбатому приколочена! – Гаркнул какой – то щёголь, высунувшись из пролётки.

– Что б тебя… – думал про себя Матвей, не сбавляя ходу, – знал бы что под мышкой моею, небось не побрезговал бы тысчонкой другой. Коль во мне веры нет, в тебе подавно, ишь прихлебатель заморский. Так, так, так, что – то будет? Ой, что начнётся, стоит лишь показать? А может и не говорить и не показывать? Нет, не стерплю, всё равно проболтаюсь, да и на кой пёс мне такое богатство. В могилу, что ли забрать? Хотя можно и на дело пустить, душу у нечистого выкупить, грехи так сказать искупить, в грязь упасть и целовать её. Прости, мол, отец небесный нерадивого сына своего, в навозе родился, в навоз и помирать пришёл. Нет, такие грехи с помощью грошей не замолишь, тут уж как говорится, шагай в котёл, туда тебе и дорога шельме твёрдолобой. Явился на свет гадом ползучим, так довольствуйся долей оною. Мало ли что справедливости хотел, законы – то для всех одинаковы. Терпи, – роптал Матвей, не сбавляя ходу, не давая ни малейшего отчёту своим мыслям и колким словцам, слетавшим с пересохших заляпанных чёрною кровью губ. Словно одержимый бесом он нёсся, не замечая ничего и никого на своём пути. Он чуть было даже не пробежал то место, в которое собственно и стремился. Совершенно запыхавшись и закашлявшись, он упал на траву, и, вцепившись обеими руками в скрытый под рубашкою кошелёк, издавал какие – то страшные нечеловеческие вопли. Друзья по несчастью, насторожились. Они озирались по сторонам, теребя немытые кудри Матвея, пытаясь выбить, хотя бы пару члено-разборчивых слов.

Одного из них звали Алёшка, двадцатипятилетний, долговязый, невообразимо худой, неисправимый болтун и врун. От его бесконечных историй, сочиняющихся на ходу в прямом смысле слова, вяли уши. Представить только, хотя бы половину этих небылиц правдой, допустить со скрипом в сердце, что они действительно произошли в жизни Алёшки, то самому Алёшке должно было быть лет шестьсот минимум. Даже место его рождения и прошлая жизнь оставалась неразрешённой загадкой. Сначала он говорил, что является внебрачным барчонком, потом сыном спившегося купца, и, в конце концов, дошло до того, что он оказывается беглый солдат и его повсюду ищут. Второй приятель Матвея наоборот представлялся молчаливым и в меру рассудительным. Он ещё не совсем опустился и уличной жизнью особо не довольствовался. Звали его Тимофей, тридцати трёх лет отроду. Он бывший сапожник, но в том плане, что и сапожник сапожнику рознь. Матом не ругался, умел читать и писать, страдал сверх доверчивостью и снисходительностью. Повёлся на шалости одной особы заказчицы, девки видной, но ветреной, коей был осмеян и избит двумя её пьяными ухажёрами. Сначала он потерял работу, а потом не заметил и сам как очутился на улице. В Бога Тимофей не верил с детства, а в последнее время не верил уже ни во что и ни в кого.

– Эка, как загнался – то, – проговорил Тимофей, обращаясь к Матвею – словно конь ломовой. Сдохнешь ты здесь, помяни моё слово сдохнешь. Работы чураешься, околеешь как псина подзаборная. Назад иди, в лес иди, и этого охламона забери, – он указал пальцем на сидящего в стороне Алёшку.

– Нет, Тимофей, не угадал! А по поводу леса так отомстил я уже, – ответил отдышавшийся и пришедший в себя Матвей.

– Отомстил, – тихим голосом передразнил Тимофей, – кому отомстил – то?

– Да неужели тебе, Тимофей, пожить по-человечески не хочется? Хоть бы день, а так, как за целую жизнь, ни в чём не отказывая, на широкую ногу?

– Хочется, не хочется, чего зря языком молоть. Вижу тоже пустой пришёл.

– А вот ты скажи мне, Тимофей. Вот попадут тебе в руки деньги огромные, чего делать будешь?

– Да что с тобой сегодня? По башке что ли тебя огрели, али с голодухи умом повёлся? Откуда ж мне деньги – то такие упадут? Разве дьявол на рогах принесёт?

– Хоть бы и дьявол, делать чего будешь? – не унимался Матвей.

– А я бы гульнул по-человечески. Так развернулся, чтобы стены затряслись, да девки от танцев в обморок попадали. А утром петлю на шею и к чёрту на кулички, – вмешался заметно оживясь доселе молчавший Алёшка.

– Тьфу, ты, бестолочь неугомонная! – рявкнул Тимофей громким хрипловатым басом, – хотя какая – то доля правды в твоих словах есть.

– Что ты, Тимофей? – робко произнёс Матвей, – руки у тебя золотые, голова мудрёная. Алёшка – то он не думает чего брешет. Алёшке – то и простительно.

– Хватит разбойник, ни к чему эти разговоры, а от жизни мне и впрямь ничего не нужно. Гульнуть напоследок, да пулю в лоб.

Произнеся эти слова, Тимофей закрыл глаза и впал в воспоминанья. Вот всплыло прекрасное девичье личико, растянутые в улыбке губки, чуть прищуренные карие очи и голосок, ровный и приятный, приятный.

– Я ведь тебя лишь люблю, Тимофейка! Твоею и стану. Пусть и не ровня ты мне, а сердцу не прикажешь.

Тимофей вздрогнул, открыл глаза и начал трясти косматой головой, пытаясь скорее прогнать больные мысли, вслушиваясь в говор Матвея, растянувшегося на мокрой утренней траве.

– Легко говорить, а случись так, мигом все обещания забудете.

– Сам – то на что готов за день жизни такой? – перебил Алёшка.

– Я – то? – тихо произнёс Матвей, – да хоть на что! Хоть вот руку себе откушу.

– Довольно! – снова не выдержал и рявкнул Тимофей.

– Вот! – ответил Матвей и бросил на землю туго набитый деньгами кошелёк.

Наступила гробовая пятиминутная тишина. Тимофей, ухватившись левой рукой за бороду, бросался растерянным взглядом то на кошелёк, то на Матвея. Алёшка словно проглотив язык, хлопал губами, подражая оказавшейся на суше рыбе, а Матвей, следя за этой сценой, радовался, сдерживая себя из последних сил, чтобы не разрыдаться. Шут с ними со всеми клятвами, сдуру всё, от неверия. Придя в себя, они пересчитали деньги, заметно оживились и расплылись в улыбках. Тимофей вспомнил о знакомом купце, у которого можно купить хорошие платья и костюмы. Так же покумекали, где произойдёт столь яркое событие и остановились на одном постоялом дворе за несколько вёрст от города, чтобы не привлекать лишних подозрений. Одежда должна быть непременно барская. Отмыться можно в реке, космы побреют, а синяки и ссадины обычное дело для частенько подвыпивших щеголей среднего возраста. К купцу пошли Тимофей с Матвеем, так как Алёшка снова понёс какую – то чепуху по поводу его прошлых грехов. Купец встретил Тимофея безрадостно, а увидев деньги, засуетился, покраснел и начал бегать как заведённый взад вперёд, принося новейшие самые шикарные платья.

– Мне ведь, Тимоша, всё равно. Мне ведь все равны кто деньги платит! – бурчал купец, вытирая выступивший на лбу пот.

Спустя несколько часов бродяг было не узнать и косматый извозчик на тройке длинноногих кляч, катил их с ветерком к заранее намеченной цели.

– Вы бы, барин, застегнулись, а то, во-первых, и не прилично Вам так, да и простудитесь чего ради, – произнёс извозчик неприятным тоном голоса, обращаясь к Алёшке.

– Не твоё собачье дело, – грозно ответил Алёшка, совершенно вжившись в роль молодого щеголеватого барина.

– Ну, это да. Это конечно! Куда уж мне советы давать, – еле слышно ответил извозчик.

– Вот так – то вернее! – рявкнул Алёшка, стараясь не ударить в грязь лицом. – Так – то оно правильнее, доставишь без замечаний, вознагражу. Хорошо вознагражу! Морда твоя пропитая.

– Спасибо Ваше благородие! С комфортом довезу, Ваше благородие! Не заметите, как и приедем. Лошади у меня молодые, горячие, несутся как молнии. Не переживайте, Ваше благородие.

Хозяин постоялого двора был в неописуемом восторге, увидев ещё липкие пахнущие свежей краской ассигнации.

– Больше шуму! Девок и шампанского! – кричал во всё горло уже дюзнувший Алёшка. – Гонца, гонца с вестью давай! – гаркнул, он в сторону одиноко стоящего у порога хозяина, словно это был грязный убого сложенный холоп. Девок в соку подай! Ну и закуски, закуски поприличней. Не смея упустить невиданный за последние месяцы навар, хозяин повиновался и исчез в сенях. Слухи о трёх бесшабашно кутящих богачах разлетелись по всей округе, и спустя час другой довольно вместительная комната наполнилась бравыми криками, девчачьими визгами и дымом добротного табака. Каждый вновь прибывший получал достойный приём, место за столом и всё чего его душа пожелает. Так прошёл день, второй, третий. Матвей, заведующий капиталом, наблюдая, как стремительно худеет кошелёк, начинал заметно тускнеть. Алкоголь перестал выполнять свою прямолинейную функцию, а на душе становилось тяжело и противно. Алёшка устав от девичьих легкодоступных тел всё больше кричал, что к нему приходил чёрт и требовал выполнения данной им клятвы. Тимофей купил у бывшего вояки пистолет, чтобы застрелиться и уже неоднократно пытался, но кто – то мешал.

– Господа! – обратился Матвей заунывным голосом после шести дней беспробудной пьянки, – господа, спешу заверить, что сегодня последний день и завтра всё закончится.

– Нет, нет, – возражал Алёшка, ёрзая на лавке, словно сидел на тонких остро заточенных гвоздях, – я продам одежду, господа. Где можно продать одежду?

– В этом нет необходимости, – перебил Матвей, – лавочка закрывается.

Произнеся эти слова, Матвей подошёл к самой роскошной и более – менее трезвой девице и, взяв её за руку, повёл в другую комнату. Ноги его не слушались и подкашивались, а язык прилипал к нёбу будто намазанный медовою патокой.

– Как звать – то тебя? – спросил он у пышногрудой красавицы.

– Как хочешь, так и зови, хоть кобылой, мне всё равно, – отвечала девица, плюхнувшись на диван, дрыгая ногами и неестественно громко хохоча. – Чудной ты, барин, столько денег на ветер спустил, смотри, локти начнёшь кусать. Нам – то, что на дармовщинку и хрен – редька. Чего вылупился-то, начинай, не разговоры чай разговаривать привёл.

– Нет, не разговоры, – ответил Матвей, заметно смутясь, – спляши для меня, может, последний день живём, а более ничего и не нужно.

– Ох, чудён, чудён барин! – взвизгнула девица, пытаясь подняться, чтобы выполнить просьбу.

Матвей сел на диван и стал любоваться невероятной гибкостью и красотой молодого девичьего тела, да так и заснул минуты через три крепким почти мёртвым сном. Ему приснилось детство, отец, мать, мрачная изба. Мать сидела у окна и горько плача, трясла в руке пустой тряпочный мешочек.

– Опять последнюю свёклу бесёнок украл, кипятку не с чем попить. Снова на какую-нибудь свистульку выменял. Ох, горе мне с тобой.

Отец не говоря ни слова, встал с деревянной скамьи, вышел в сени и вернулся с длинным ивовым прутом.

– Не надо, не надо, папа, я больше не буду, – закричал Матвей, ёрзая по печи.

Но отца эти слова не тронули, он уже взобрался по ступенькам и пытался поймать рукой увёртливого, рыдающего отпрыска.

– Прежде чем что – то сказать или сделать, подумаешь теперь мозгом своим куриным, – закричал отец, явно выходя из себя.

И вот крепкая отцовская рука ухватила Матвея за локоть и потянула с печки. Тут он проснулся. Во рту стояла совершенная сухость, голова кружилась, тошнота подпирала к гортани. Кряхтя и кашляя, он поднялся с дивана. «Воды», – громыхало внутри его раскаленного мозга. «Холодной колодезной воды». Он глянул в окно и встрепенулся. Рассвет уже смыл краски ночи и обнажил чистое голубое небо. Где – то проорал петух да гаркнул пастух своим прокуренным, скрипучим голосом. Он вышел в тёмные сени и наткнулся на что – то большое и подвешенное в воздухе. Он чиркнул спичкой и вскрикнул от увиденного, – это был повесившийся Алёшка.

– Дурак, какой же дурак, – зашептал Матвей, вглядываясь в молодое искажённое муками смерти лицо.

Совершенно растерявшись, он побежал по комнатам в надежде скорее отыскать Тимофея. – «Нужно во что бы то ни было найти Тимофея», – повторял он про себя. – «Бежать, бежать, пока никто не видел».

Но Тимофея нигде не было. На полу вперемешку храпели мужики и девки. В воздухе стоял жуткий запах перегара. Матвей подбежал к окну и увидел Тимофея, он сидел на пне, прислонившись спиной к бревенчатому срубу.

– «Спит», – подумал Матвей, – «ну и хорошо, это тоже хорошо, нужно его разбудить и бежать, бежать всё равно куда, на все четыре стороны».

Он выскочил на улицу и, двинулся к Тимофею.

– Просыпайся, просыпайся! – заворчал он словно перепуганный старый пёс.

Но Тимофей не пробуждался. Матвей схватил его за плечо, и сильно тряхнул

– Чёрт бородатый, угораздило же тебя наклюкаться так.

Осознав, что всё безрезультатно. Что и из пушки не разбудить, Матвей сдался и совершенно отчаявшись, сел напротив. Он посмотрел Тимофею в лицо, и заметил какое – то странное пятно ровно по центру могучего морщинистого лба. Приглядевшись внимательнее и чуть пристав с пня, он так же увидел отчётливую полоску, тянувшуюся от странного пятна по переносице и теряющуюся в дебрях заляпанной яствами бороды. Он бросил взгляд ниже и заметил валяющийся на земле пистолет, тот самый, купленный Тимофеем для исполнения клятвы.

– Что же это? – произнёс Матвей, схватившись руками за голову.

Постоялый двор, пристройки, изгородь, всё вертелось и кружилось, словно он находился в самом центре стремительной взбесившейся центрифуги. Через минуту круговерть прекратилась и Матвей, не задумываясь, направился в сторону ворот. Послышался скрип несмазанных петель, и показался человек. Неторопливым слегка развалистым шагом, он шёл навстречу. Матвей взглянул в лицо незнакомца и оцепенел от ужаса. Это был не человек, а что – то ужасное и не объяснимое.

«Ты следующий» – прогремело в голове Матвея.

– Сгинь, сгинь нечистый. Шиш, шиш тебе, вот выкуси, – он сжал кулак и направил его в сторону нечто. Но тот не испугался, а сделал шаг вперёд и замер на месте. Матвей упал на колени и вонзился зубами в свою худощавую покрытую жёлтыми пятнами руку.

Телепортация в будущее

– О, Эврика! – воскликнул Порфён, тиская в руках кошку, которую две минуты назад телепортировал на двести лет в прошлое. – Цела и невредима! Да, да, я сделал это! – продолжал он радостно восклицать, подбрасывая несчастное животное к пожелтевшему от табачного дыма потолку. – Моё открытие потрясёт мир! Я богат, я чертовски знаменит! О, святые угодники, я сделал это, назло всем формулам и законам! – уже истерически кричал он, сдавив худенькое тельце кошки своими вспотевшими от счастья ладонями.

«Что это за сумасшедший?» – пришло бы на ум любому здравомыслящему человеку. Но это был далеко не живодёр и совершенно психически уравновешенный и здравомыслящий человек. Это был ярчайший в своём роде учёный, великий профессор, защитивший не одну диссертацию и написавший тонны научных и категорически полезных для человечества трудов. Это был, в конце концов, гений, не имеющий себе равных, и звали его Порфён Воиборович Беременный.

Начнём по порядку.

Родился Порфён в холодной и заснеженной Сибири, в одном из самых отдалённых от цивилизации районов под названием Гу…..ское. Его отец, Воибор Звениславович Беременный был также своего рода учёный и провёл практически всю свою сознательную жизнь в небольшой сараюшке в поисках невероятных идей и химических процессов. Умер Воибор Звениславович в глубокой старости ровно в день своего столетия, так и не сумев сделать никаких существенных открытий. Матерью Порфёна была Марья Кондратьевна Сливина – Беременная, крестьянка небольшого роста, совершенно безграмотная, отсталая от жизни женщина, занимающаяся совершенно всеми житейски бытовыми делами: ремонт жилья, уход за скотом, заготовка дров и многое, многое другое в целях экономии драгоценнейшего времени супруга, ради науки и благих дел.

Порфён рос чересчур егозливым и непослушным, он так и остался в семье Беременных единственным ребёнком. Хотя Воибор Звениславович совершенно настаивал на необходимости родить второго, но Марья Кондратьевна отказывалась, поскольку муж неоспоримо желал, чтобы их дети носили категорически его фамилию. Марье Кондратьевне это не особо нравилось, поскольку она считала подобную фамилию смешной и даже в каком – то роде пошлой.

– Подумай сам, – говорила Мария Кондратьевна, – А если повезёт и в люди выбьется? О каком светлом будущем можно мечтать, имея такую фамилию? Но, не смотря ни на что, Воибор Звенославович не терял надежды и Марье Кондратьевне не оставалось ничего более как бежать на улицу в морозную ночь и ночевать у соседей. Сам Воибор Звенославович считал свою фамилию вполне достойной и даже утверждал, что эта фамилия вроде оберега для всего его родового древа, начиная с прадеда, мелкого чиновника Нестора Игнатьевича Хлебова. Почему – то взявшего после старославянское имя и несуществующую фамилию, Беловолот Беременный.

Из рассказов сына Данияра Беловолотыча своему сыну Звениславу Данияровичу, а от него и Воибору Звениславовичу, и наконец, Порфёну Воиборовичу следует, что Беловолот Игнатьевич Беременный был человек весьма неординарный, много чудил и имел внушительную слабость до женского пола. Жил и работал Беловолот Игнатьевич в одном уездном городе Б….ове на должности что – то вроде народного заступника и советника. Работа была не пыльная и денежки в кармане водились. На дверях кабинета висела рамка с довольно крупной надписью «Вы пришли по адресу, здесь Вас выслушают и обязательно помогут. Беловолот Беременный». Сам рабочий процесс выглядел примерно так.

Кем – то оскорбленный или жестоко униженный, несчастный человек стучался в двери, заходил, представлялся, садился на стул и выкладывал всё до мельчайших подробностей. Когда? Кто? И при каких обстоятельствах? Беловолот Игнатьевич садился напротив и внимательно слушая, глядел на пуговицу своего всегда чистенького сюртука. Как только клиент замолкал, дескать, я кончил, Беловолот Игнатьевич поднимал голову, и, создавая глупое выражение лица, говорил следующее: «Извините, я совершенно Вас не расслышал, моя голова была занята внезапно появившейся, но очень важной мыслью. Повторите, пожалуйста, сначала». Таким образом, Беловолот Игнатьевич доподлинно точно определял: врёт человек или же действительно пришёл по нужде.

Достигнув четырёхлетнего возраста, абсолютно не по своей воле, Порфён был предан изнурительной, а в первое время и омерзительной для него мороке, под названием «постижение азов на пути к великой науке». В двадцать он покидает родительское гнёздышко, и по настоянию отца уезжает в О….бург, где совершенно играючи сдаёт вступительные экзамены и поступает в один из лучших институтов того времени. Как и сотни других приезжих студентов, он вынужден жить в общежитии и терпеть его законы и обычаи. О….бург наводит на провинциала просто колоссальное впечатление. Бесконечные потоки людей, красота площадей и бульваров, многоэтажность зданий и завораживающие пейзажи исторических мест. Но, чёрт побери, конечно же, и дня не проходило, чтобы он не подумал и не погрустил о своей далёкой провинциальной родине. Учится Порфён бесподобно и оканчивает институт с отличием. Защищает кандидатскую, затем докторскую, поражая приёмную комиссию своей безукоризненной гениальностью. С поразительной скоростью поднимается он по скользким ступеням карьерной лестницы. Он пишет всевозможные статьи для журналов, спорит с критиками, с пеной у рта доказывая правильность своих суждений, и терпит постоянные насмешки по поводу своей фамилии. Проснувшись однажды утром и осознав, что ему уже пятьдесят, он наконец – то берётся за дело, начатое дедом и продолженное отцом, но так и не принесшее никаких особенных результатов. Копаясь в старых и пожелтевших от времени и влажности тетрадях, Порфён приходит к заключению, что там сплошная чушь и галиматья. Он садится за разработку формул, пропорций и всяких других важных моментов, основываясь лишь на собственных достижениях и открытиях. На это уходят годы, седина полностью покрывает его голову, но дело заметно спорится и вот, наконец, в возрасте шестидесяти пяти лет после удачного опыта Порфён Воиборович, находясь не в себе от радости, выкрикивает эту фразу: «О, Эврика!»