Текст книги "Под колпаком. Сборник рассказов"

В бреду

Будильник прозвенел ровно в шесть, как, впрочем, и всегда в каждое буднее утро. Виктор открыл глаза и осознал: пора вставать. Начинается новая неизбежная пытка. В подобные минуты Виктор завидовал всем, всем кому не нужно пробуждаться так рано и идти на эту нудную низко оплачиваемую работу. Он распахнул одеяло, и лениво потянувшись, встал с дивана. На стуле висела рубаха, свитер и джинсы, но совершив пару коротких шагов, он почувствовал слабость в теле и головокружение. Какой – то невыносимый жар охватил его молодое двадцати восьми летнее тело. Спустя пятнадцать минут красная полоска ртути забежала за отметку сорок.

– Ого, го, – присвистнув, произнёс он, и, помолчав несколько секунд, добавил. – Ничего страшного, умоюсь холодной водой, и как рукой снимет.

Но чуда не произошло, миг блаженства оказался настолько коротким что будь – то и не было его вовсе. Он оделся и вышел из дома. Довольно ощутимый и по-осеннему холодный ветер немного охладил лицо.

«Метод самовнушения начал действовать», – подумал Виктор.

Автобус приехал вовремя и как обычно переполненный. Каким – то невообразимым везением Виктору удалось не только втиснуть себя в салон, но и очутится в центре этого душного разящего перегаром чрева. Он поднял правую руку вверх и крепко ухватился за поручень, автобус двинулся. С каждой последующей минутой самочувствие Виктора ухудшалось, приближаясь к критической не сулящей ничего доброго отметке. Он зажмурил глаза и потерял сознание.

– Да слезь же ты с меня в конце – то концов, алкаш недоделанный. Я больной человек, у меня сердце.

– Извините, – протянул Виктор, очнувшись и обнаружив себя на коленях у агрессивно настроенного гражданина.

– Извините, – передразнил не унимающийся пассажир, – нет, Вы поглядите, на него. Извините, – повторил он снова, но ещё в более унизительной форме. – Наглец.

Виктор не ответил, его ноги сделались ватными, а мысли путались и терялись, срываясь камнем в воспалённую бездну разума.

– Вот наше будущее оплот и надежда опора так сказать в старости, – продолжал разгорячённый пассажир, хлюпая вспотевшим невероятно мясистым носом, прищурив маленькие глазки и тряся пухлыми покрытыми красной сеточкой щеками. – Мерзость. Край богохульства и безнравственности. Чёрт меня дёрнул поехать не на личном транспорте. Безобразие. Куда катимся?

– Молодой человек, присаживайтесь, лица на Вас нет, – обратилась к Виктору, женщина лет пятидесяти, уступая своё место.

Виктор хотел было отказаться, но автобус затормозил и по инерции, он просто плюхнулся на свободное место как сброшенный с плеча мешок.

– Нет слов, – проворчал неугомонный пассажир, оценив произошедшую сцену.

Но вскоре слова нашлись снова, и он ещё долго и заунывно причитал себе под нос, глядя в окно и стуча ладонями по гладким как металлические трубы коленям. Послышался лязг тормозов и автобус остановился.

– Пропустите, пропустите, – крикнула пожилая женщина, глядя на Виктора с трудом пробивающегося сквозь мрачную нечего не замечающую толпу. Ещё чуть-чуть и долгожданная спасительная свобода. Невидимые потоки прохладного воздуха, словно целительный эликсир жизни, ворвались в ноздри и напоили изнемогающее от зноя тело бодрящим почти сказочным напитком. Зайдя на территорию стройки, Виктор столкнулся с прорабом, причём произошло это в прямом смысле слова. Прораб был мужичком небольшого роста, с рыжими усами и такой же рыжей но неестественно редкой бородёнкой. Отличительной чертой его физиономии являлись добрые и всегда широко открытые глаза, сверкающие зрачками сквозь густые низко посаженные брови. Звали его Игнат Андреевич. Холостой, немного упрямый, но, в общем и целом роботяга от бога и человек по призванию. Целый день, словно заведённый волчок, он бегал туда-сюда, подтрунивал, держал всех в трезвой узде, и приходил в неописуемую ярость, вычислив двух, трёх притаившихся за углом лентяев за распитием бутылочки «окаянной».

– Ты что? – пронзительным тенором выпалил прораб. – Куда прёшь? – продолжил он, более мягко, заметив в лице Виктора признаки серьёзного недуга.

– На работу, – промямлил Виктор.

– На работу? Ты в зеркало на себя смотрел, ты сейчас вспыхнешь как факел, ты что хочешь, чтобы меня посадили? Мало мне пьянства, ещё чуму приволок. Хочешь, чтобы слегли все? У меня сроки Витя, – не унимался прораб, тряся перед лицом Виктора какими – то бумагами. – Герой твою авиацию, ты посмотри на себя, что это? Из-под пятницы суббота, – расходился Игнат Андреевич, теребя на Викторе ворот рубахи, которая была одета поверх свитера.

– Не заметил, – ответил Виктор.

– Иди прочь и покуда не поправишься, носа сюда не суй.

Покорно выдержав атаку, Виктор поплёлся обратно. Автобус подошёл полупустой и он сел на первое попавшееся место. Мысли, посетившие его воспалённый разум, были мрачными и совершенно бредовыми. Он повернулся к окну и подумал, – «а что если всё, что он сейчас видит, он видит в последний раз». В его голову и раньше приходили подобные размышления, но не настолько серьёзно, а скорее мимолётно и не осознано. Он посмотрел в небо и увидел журавлей, – «а что если они машут крыльями не только для того чтобы оставаться в полёте, может они прощаются со мной» Он попытался прогнать эту мысль и перевёл взгляд на присутствующих в салоне автобуса пассажиров, но они тоже прибывали в каком – то забытье и задумчивости. Создавалось впечатление, что все эти люди связаны одним и очень большим горем, предчувствием какой – то очень важной для них утраты. Водитель объявил остановку и Виктор, вздрогнув, осознал, что ему выходить. По пути домой он зашёл в аптеку и купил дорогое, но эффективное жаропонижающее средство. Зайдя в квартиру, силы покинули его окончательно, он с трудом разделся и, запив холодным кипятком две таблетки, лёг на диван. Глаза сами по себе закрылись, и открылась паника пропитанная боязнью не открыть их снова. Он поспешил разомкнуть шторки век, и они поддались прихоти своего хозяина. Но получив возможность снова видеть, он ужаснулся. На месте белого потолка находилась огромная чёрная дыра, в которой светились сотни маленьких зелененьких огоньков, напоминая огромную новогоднюю гирлянду. Он пригляделся внимательнее и понял что это вовсе не огоньки, а глаза, живые, игривые, наполненные доброй обдающей теплом энергией. Он больше не чувствовал ни головокружения ни жара, стало так легко, что захотелось закричать что – то радостное так громко, чтобы услышал весь мир. Он находился в таком состоянии, которого не ощущал никогда ранее, и он не боялся ни чёрной дыры в потолке ни таинственных глаз, а напротив, был очень рад им. Послышались слабые голоса, как будто говорящие произносили слова в невероятно длинную трубу, они доносились справа и Виктор повернул голову. Вдоль стены на деревянных стульях сидели три человека. Они показались Виктору знакомыми, но при каких обстоятельствах и как их имена он не мог вспомнить. Но в том, что они давно умерли, он был уверен точно. Один из них был довольно молодой, он сидел всех ближе к Виктору, позволяя тем самым очень подробно себя разглядеть. Он был бос, в серых трико и в красной фланелевой рубахе нараспашку с закатанными до локтей рукавами. На левой груди, там, где сердце, отчётливо виднелась ножевая рана, и красная капелька крови никак не могла упасть вниз, она колебалась из стороны в сторону как маятник на часах. Лицо его было бледным и угрюмым, в глазах полная отрешённость и ярко выраженный вопрос: «Зачем? Кому я помешал в этой бренной не справедливой жизни?». Второй, он сидел посередине, казался на вид лет на пять старше, он был одет во всё чёрное и держался правой рукою за сердце. Ран на его теле разглядеть не удалось, но Виктор понял, что этот человек умер от какого – то сердечного недостатка: инфаркта или чего – то тому подобного. Усталое выражение лица, глаза покрытые серой мутью, и полная безнадёжность и пустота. А третий, сидевший в конце, словно изгой, будь – то сам по себе, словно не заодно со всеми. На левой ноге тускнела старая потрёпанная тапка, а правая была боса и грязна. Серые штаны, серая футболка, поверх которой накинута белая, но слишком засаленная рубашка без единой пуговицы. Слева на месте сердца большая сквозная дыра, из которой торчал конец какой – то пропитанной кровью тряпки. Это самоубийца, застрелившийся скорей всего из охотничьего ружья в упор, крупной картечью или разрывной пулей, босая правая нога тому явное доказательство. В чертах лица ничего не читалось, мрачный расплывчатый овал. Первый (который был зарезан) без конца о чем – то рассказывал, и Виктор заинтересовался, он приподнял голову и напряг слух. Речь стала громче, и слова воспринимались чётче. Он рассказывал о каком – то случае, произошедшем ночью в степи, и находил эту историю забавной.

Однажды заметив скучковавшихся у костра путников, он превратился в какую – то страшную ночную птицу и начал пикировать над их головами ужасающе свистя чёрными как смоль крыльями. Люди бросались в панику и закрывали свои головы овечьими тулупами, а один из них, самый смелый, прицельно стрелял из ружья и, промахиваясь, жутко матерился. Второй (который сидел посередине) внимательно выслушав, начал рассказывать свою подобную, но менее жестокую историю. Он говорил тише первого, и расслышать весь его рассказ не представлялось возможности. Из того, что Виктору всё-таки удалось разобрать, следовало, что ему нравится подходить к заблудившимся и оставшимся на ночлег в лесу людям, садится рядом и общаться с ними на любые темы. Первый же выслушав до конца, сказал, что он не верит ему, что тот просто врёт, на что второй отвечал, продолжая, держаться правой рукой за сердце: «Не вру, ей богу, не вру». Третий (самоубийца) молчал, словно совершенно их не слышал. Не смея более возражать, первый, повернув голову в сторону Виктора, произнёс:

– У него крепкое сердце!

– Я так не думаю, – ответил второй, скорей в отместку первому на его неверие.

– Нет, нет, у него слишком крепкое сердце.

Виктор хотел было вмешаться в разговор, спросить: «Почему речь идёт о его сердце?», – но открыв рот, не выдавил и звука.

Он поглядел на потолок, и удивился, дыра была светлой, словно там наступил рассвет. Таинственные глаза исчезли, и он отчётливо видит лестницу с позолоченными перилами, ведущую, куда – то ввысь. По ступенькам, обвитым экзотическими растениями, спускается молодая и невероятно красивая девушка. Её светлые волосы развиваются по сторонам, словно на ветру, изредка прикрывая белый овал её божественного лица. Она так прекрасна, что Виктор не решается моргнуть, дабы не спугнуть это сошедшее с небес совершенство. Её чёрные брови, большие карие глаза, прямой тонкий нос и слегка припухлые, но сочные как переспелые томаты губы, сразили его наповал. Лёгкое платье, невероятно яркой расцветки одетое на голое тело, облегает её эластичную талию, и искусно подчёркивает её девственную упругую грудь. Белые туфли на длинном и тонком каблуке словно два трепетных лебедя мелькают и прячутся в зелени сползающих по ступенькам невиданных растений. Остановившись на последней ступеньке, она впилась в Виктора своим пронзительным переполненным страстью и нежностью взглядом.

– Иди сюда, – промолвила она Виктору невероятно тонким успокаивающим голосом.

– Я не могу, – ответил он, радуясь возврату голоса. – Здесь нет лестницы.

– Сможешь! Разведи руки в стороны и махай, махай подобно птице! Это так просто, попробуй!

Он встал с дивана и, произведя один взмах, завис в воздухе, непередаваемые чувства переполняли его душу. Он произвёл ещё несколько взмахов и оказался напротив таинственной незнакомки. Он смотрел на неё в упор и задавался вопросом – «где я мог видеть эти до боли знакомые черты» и, вспомнив, сказал про себя – «ах да, это она мечта. Сколько раз я беседовал с нею во сне, а проснувшись, забывал.

– Здравствуй, – почти шёпотом произнёс Виктор.

– Хочешь, я покажу тебе что – то? – ответила девушка, так же полушёпотом.

– Хочу!

– Иди за мной, ничего не бойся. Закрой глаза и иди.

И Виктор подчинился. Всё выше и выше, словно под гипнозом, не чувствуя усталости, словно он больше не принадлежит жизни и всему связанному с ней.

– Открой глаза, – послышался девичий голос.

Огромный коридор, усеянный множеством закрытых наглухо дверей, предстал в поле зрения Виктора.

– Что за этой дверью? – спросил Виктор, указывая пальцем на первую попавшуюся.

– Ты хочешь посмотреть?

– Хочу.

Она произвела плавный жест рукой, как бы без слов говоря: «Открывай и смотри, можно». Он подошёл к двери и приоткрыл, так слегка, создав небольшую щель. Тысячи, а может даже и миллионы тысяч людей, бродили по пустыни, склонив голову вниз, натыкаясь и толкая, друг – друга плечами. Они были босы и безобразны. Тряся грязными лохмотьями и концами замызганных верёвок свисающих с шеи, они просто шли, без цели и осознания происходящего. Виктору стало не по себе, он захлопнул дверь и спросил дрожащим от волнения голосом.

– Кто эти люди?

– Самоубийцы, – спокойно ответила девушка.

– А могу я взглянуть, что за той дверью? – робко спросил Виктор, указывая на другую дверь, на другой стороне коридора.

– Можешь, – всё так же умиротворённо ответила девушка.

Он приоткрыл створку и увидел солнце. Он приоткрыл шире и ахнул от удивления. Земля, усыпанная цветами, и журчанием рек, ослепила и оглушила его помутнённое шокированное сознание. Но, как и за первой дверью, здесь также кишел людской муравейник, и Виктор снова встревожился, ибо и тут большинство людей были угрюмы и жестоко изуродованы.

– Кто эти люди? – снова спросил Виктор, плотно захлопнув дверь.

– Убиенные, – как – то неохотно ответила девушка.

– А за этой, могу я посмотреть, что за этой? – не успокаивался Виктор, указывая на очень дальнюю дверь, но находящуюся по туже сторону бесконечного коридора.

– А может, хватит? – не привычно звонко, произнесла девушка.

– Последнюю, если можно.

– Можно!

Когда Виктор открыл третью дверь, он долго находился в раздумиях и никак не мок понять, что он видит. Миллиарды каких – то скользких комочков катались друг по другу превращаясь в один гигантский шар слизи и распадались. Едкий запах ворвался в нос Виктора, и он зажал его пальцами. Невероятный холод и сырость заполнили всё свободное пространство этого ужасного неподдающегося логическому восприятию мира. Ему сделалось противно и он захлопнул дверь.

– Что это за террариум?

– Не рождённые дети. Жертвы абортов. Они обречены вечно быть такими, это самая ужасная дверь из всех здесь находящихся. Мне очень жаль, что люди так легко доступны порокам и согрешив идут ещё на более жестокие грехи.

Она хотела сказать что – то ещё, но не смогла, а лишь закрыла свои прекрасные глаза белоснежными ладонями и горько заплакала. Виктор подошёл к ней вплотную и крепко прижал к себе, обнимая её тонкую осиную талию.

– Зачем ты мне это всё показала? – прошептал он прямо в её ушко.

– Я хотела, чтобы ты открыл лишь одну дверь, но ты вошёл в азарт.

– «Здесь тысячи дверей», – думал Виктор, – «и за каждою из них мир и чтобы открыть все двери, не выдержит сердце, каким бы крепким оно не было. Он, кажется, начинал понимать, о чем спорили те двое в его комнате, что они имели в виду, и должно быть прав оказался тот одетый во всё чёрное.

– А знаешь что? – прошептал он, – а давай откроем вместе ту единственную дверь, о которой ты говоришь.

– Давай! – согласилась девушка.

Они взялись за руки и неторопливым шагом пошли по бесконечному коридору, проходя мимо сотен дверей утыканных по обе его стороны.

– Вот, – улыбаясь, сказала девушка.

Они подошли к двери и, приложив к ней руки, одновременно толкнули от себя. Дверь распахнулась. Невероятный покой мгновенно лёг на душу Виктора, какая – то не передаваемая лёгкость наполнила тело, захотелось жить и петь песни, захотелось крикнуть: «Смотрите, я тоже живой! Я тоже здесь, рядом с Вами! Возьмите меня с собой, в свой счастливый наполненный любовью мир. Возьмите, ну что Вам стоит? Я не займу много места. Я встану вон там, с краю. Я постараюсь молчать, а если говорить, то тихо, тихо, я не помешаю».

За дверью всё цвело и благоухало, люди были полноценными и невероятно счастливыми. Люди всех возрастов, всех положений и интересов. Особенно старые находились далеко, их не удавалось возможным разглядеть подробно, в первых же рядах присутствовали люди в основном молодые. Они кружились в вальсе, пели, застывали в глубоком и страстном поцелуе, они кланялись друг другу и сыпали комплементы. Виктору показалось, что здесь смешались все века и эпохи, от неуклюжих неандертальцев до самого современного человека. Усатые гусары бродили, задумчиво глядя в небеса, ухоженные барышни в объёмных шуршащих платьях загадочно улыбались. Молодые люди с длинными уложенными в хвост волосами, а чуть поодаль сидели на траве и о чём – то беседовали бритоголовые юноши, обнимая хрупких но достаточно волевых девиц. Пусть все эти люди существовали лишь в этом таинственном мире, и Виктор понимал, что они давно уже тени, не имеющие физического тела, но ему совсем не хотелось закрывать эту дверь. Он неустанно продолжал любоваться необычайной красотой и гармонией, гармонией радости, нежности и покоя. По цветущему травянистому ковру подбежала босоногая девочка лет двенадцати, на ней было старенькое, но чистенькое платьице синего цвета. Она протянула Виктору свою смуглую хрупкую ручонку и в ладони показались несколько белых лепестков ромашки.

– Это Вам, – проговорила она тихим детским голосом.

– Я слышу её голос! – восторженно вскричал Виктор, – и она меня, она меня тоже видит! Это что же получается? – Виктор нахмурил брови и задумался, – получается, я тоже умер?

– Нет, – ответила девушка в роскошном летнем платье и, взяв Виктора за руку, потянула назад.

– Они все такие молодые, неужели они умерли такими молодыми? – по щекам Виктора потекли слёзы.

– Однажды, – проговорила девушка, – однажды ты переступишь этот порог и будешь жить вечно и счастливо!

– Зачем ждать? Переступим его вместе и прямо сейчас – ответил Виктор.

– Нет, ты должен вернуться обратно.

– Но зачем? Там нет тебя, нет счастья, нет любви.

– Неправда, там есть всё, а здесь нет ничего, иллюзия сна. Ты должен жить, найти любовь и быть любимым. И в самом конце, когда последняя песчинка упадёт на дно твоей жизненной чаши, вот тогда ты и решишь быть со мной или же с той единственной и неповторимой.

– Я состарюсь, а ты, ты останешься всё такою же, – с грустью в голосе возразил Виктор.

– Я фантазия. Я твоя покорная фантазия и раба.

Всё исчезло. Виктор открыл глаза и увидел знакомую до боли комнату. Он посмотрел на электронные часы они показывали 15: 23, близился вечер. Он приподнялся и сел на краешек дивана, простынь была такой мокрой, словно её прополоскали в ванной. Температура тела нормализовалась, головная боль.

– «Что это было»? – мысленно подумал Виктор, – «бредовый сон в горячке, или же доброе предупреждение от кого – то свыше»?

В ответ он услышал только звук падающих с крыши дождевых капель. Тук! Тук! Тук!

Охотник

Близился к завершению очередной сентябрьский день. Он уходил навсегда, спеша раствориться и остаться в памяти, ведь не может так случиться, чтоб хотя бы один день в году прошёл бесследно для такого огромного разнопёрого мира. Солнце уже скрылось за лесом, окрасив багряным цветом половину небесного пространства. Четырнадцатилетний Юрка сидел у распахнутого настежь окна, приковав свой задумчивый взгляд к расплывшемуся зареву неизбежного заката. Наступало время полной тишины и безмолвия, что так характерно для любой не слишком населённой сельской местности.

Большую часть жизни Юрка был одинок и замкнут. Он не помнил отца, а мать вечно раздражительная и уставшая. Единственным человеком, которому Юрец мог довериться, был дед Егор Андреевич. Ветеран Великой Отечественной войны, бесстрашный разведчик, накопивший огромный жизненный опыт. Жил Егор Андреевич в своём собственном доме, который построил сам, не нуждаясь в посторонней помощи, брёвнышко к брёвнышку, аккуратно, с душой. Заядлый рыболов, грибник и охотник, чем собственно и расположил к себе Юрку с самого раннего возраста. Разбуди его среди ночи и спроси, из чего состоит охотничье ружьё, ответ последует незамедлительно: «Приклад, спусковой механизм, бойки, цевьё и ствол».

«Где ж ты теперь, дедуля»? – думал Юрка, сидя у распахнутого окна, – «а был бы жив, рассказал бы чего-нибудь. Как же много ты мне не успел поведать, да даже из того, что успел, осознал – то я не скоро, да вот хотя бы и тот случай».

Однажды в день орехового спаса Егор Андреевич отправился за спелыми и вкусными природными дарами, прихватив с собою ружьё, так на всякий случай. Кусты были просто осыпаны или как говорят в простонародье «улиты» мохнатыми гроздьями орехов, так что и света белого не видать. Дело спорилось, большой охотничий рюкзак был уже наполнен на четверть, как вдруг с другой стороны орешника послышался громкий хруст переломленных веток. Потом ещё и ещё, ближе и ближе, сердце Егора Андреевича забилось с бешеным ритмом почти так как когда – то давно во время выполнения особого военного задания в глубоком тылу врага.

Машинально или, точнее выразиться, рефлекторно он схватил ружьё и пальнул дуплетом, послышался новый хруст и звук характерный падению на землю. Как – будто кто – то шептал назойливо и ехидно: «Беги, беги!», – и дед Егор схватив рюкзак, осторожно, стараясь не наступать на сухие ветки, поспешил восвояси. Но вернувшись домой дед не находил себе места, его голову терзала одна ужасная мысль: «А что если это человек, а что если кто – то, заметив старика, решил просто напугать или подшутить и стал нарочно ломать ветки?». Жить, имея подобную мысль невозможно, и не смотря на достаточно позднее время, он взял фонарик и отправился в лес. С великим трудом отыскав нужный куст, Егор увидел медведя.

– Да, трудно мне без тебя, дед, – шептал Юрка, глядя, как пелена мрака медленно заволакивает землю всё гуще, всё черней. – Поздно уже, сейчас мамка заворчит: «Спать иди, чего в окне торчать да во тьму таращить?» А что мне спать, а я и вовсе могу неделю не спать, наверно, если захочу. «Сон – это напрасная трата времени и без того короткой нашей жизни», – так говорил дед и я с ним полностью согласен.

Осторожно прикрыв створки окна, Юрка вышел на улицу и сел на деревянную скамейку.

«Ах, сейчас бы дедово ружьецо, да Борьку с собою прихватить, да пойти на самом рассвете далеко, далеко куда-нибудь в чащу леса, по банкам консервным пострелять, душу отвести. И ведь где – то оно спрятано, а где, дед лишь знает да не скажет уж? Всё перерыл», – думал Юрка, прислонившись спиною к бревенчатой стене родимого дома.

Местонахождение ружья Юрка не знал и при жизни деда. Не раз он интересовался, но так и не получил ни одного вразумительного ответа.

– Только я да Каштан с Белкой знаем это место, – отвечал дед, лукаво прищурясь и повернувшись в сторону двух сладко посапывающих охотничьих собак.

«Причём здесь Каштан и Белка?» – ломал свою голову Юрец и вдруг, словно осенило, словно молния ударила в темя. Он вскочил, взял фонарь и побежал к дому деда. Каштан умер не за долго после смерти хозяина, а Белка ещё и за год до того, но их общая конура стояла в целости и сохранности. Подбежав к месту, он осветил конуру фонарём и пристально пригляделся.

– Оно здесь, – шептал он еле слышно, – я чувствую, оно здесь! Он заполз вовнутрь, постучал костяшками пальцев по дощатым стенам, обследовал пол, потолок, но не обнаружил ничего подозрительного. В конец отчаявшись, позабыв, где находится, он попытался встать и больно ударился головой об потолок. Выскочив наружу, он ухватился обеими руками за край крыши и что было силы, дёрнул её на бок, крыша распахнулась. Направив луч света в образовавшуюся нишу, Юрец взвизгнул от радости. Перед его глазами предстал продолговатый железный ящик, закрытый на маленький навесной замок. «Вот оно»! – мелькнуло в голове подростка. Подёргав замок, Юрец понял, так просто его не откроешь, а ключ уж вероятней всего не найти. Тут в голову ворвалась совершенно гениальная мысль, калитка крыльца приперта ломом, а против лома нет приёма, если нет другого лома! Сбегав за безотказным инструментом, он приступил к делу. Лом хоть конечно и веский аргумент, но в руках четырнадцатилетнего мальчишки долго не приносил желаемого результата, но, в конце концов, замок сдался и распахнулся. Юрка открыл крышку и увидел всё, что так желал увидеть, чёрный чехол, сшитый из кирзы, тряпочный мешок, в котором хранился порох, боеприпасы и четыре патронташа, набитые до отказа патронами с разным зарядом. Захлопнув крышу конуры, находясь в состоянии неописуемого восторга, он понёсся к дому друга детства Борьки. В летнее время Борька жил у бабушки на другом краю села. Свет в террасе горел, и это очень обрадовало нашего героя, он постучал пальцами по стеклу оконной рамы. Борька не услышал, и Юрцу пришлось стучать ещё и ещё.

– Кто тут? – окликнул Борька, распахнув форточку, но на другом окне.

– Я это, Юрка, открывай скорей.

– Юрец, заходи. Только тихо, чтобы бабуля ни слышала.

– А что такое? – спросил Юрка, садясь на довольно потрёпанный диван.

– Злая она на меня, я у неё целый бидон браги водою разбодяжил.

– Ну, ты отжёг, зачем? – спросил Юрка, не сдерживая смеха.

– Ага, зачем? На лошадях Иваныча все катались, а запалил меня, по зубам врезал да сказал, простит мол, если ведро браги бабкиной принесу. Вот я и влил ведро воды, чтобы незаметно было, а бабка с трактористами расплачивалась за дрова, тут всё и вскрылось. Не брага, говорят, у тебя Петровна, а бурда какая – то. А сам – то чего такой весёлый?

– Ружьё дедово нашёл!

– Да ладно!

– Клянусь! Как рассвет замаячит, пойдёшь со мной в лес по банкам стрелять?

– А если услышит кто, поймают, вот горя не расхлебать?

– Никто не услышит, мы далеко уйдём, километров за восемь, а может и более. Пойдёшь?

– Пойду!

Всю ночь, Юрка не сомкнул глаз, думая о предстоящем походе, и лишь замаячила заря, он разбудил Борьку, и тихо, не создавая шуму, они вышли на улицу и направились к собачьей конуре.

– Прячь под куртку, – шепнул Юрка, передавая Борьке два патронташа, – а я ружьё возьму.

Обернув чехол с оружием старым половиком, чтобы не вызвать лишнего и ненужного подозрения юные охотники пустились в путь. Дом деда стоял почти на окраине, и это гораздо облегчало выход из села, хотя время было ещё раннее, но бережёного бог бережёт.

Пройдя по краю усадьбы, они вышли на поле, за которым плотной рыжевато – зелёной стеной стоял лес. Громко крича и тяжело отрываясь от земли, поднялась стая журавлей. По разворошённым соломенным копнам можно безошибочно предположить, что и кабаны здесь не слабо подпитались и нагуляли лишнюю прослоечку сальца, так необходимую в предстоящую зимнюю голодуху и стужу. Юрка расчехлил ружьё и произвёл сборку.

– Пули давай! – командирским грубым и невероятно чётким голосом выпалил Юрец.

– Как узнать: где пули, а где дробь? – ответил Борька, посмотрев на головки гильз, торчащих из открытого патронташа.

– Ну, ты Борис отмочил! Вынь патрон, переверни, там карандашом написана буква «П», если это пуля. Если картечь, значит буква «К», а если дробь, значит «Д»

– Мы же по банкам стрелять, зачем пули – то? – не унимался Борис, покраснев как спелый помидор.

– До банок ещё дойти надо, а если медведь?

– В медведя ещё попасть надо, – не унимался Борис.

– Это не обязательно. Самозащита так сказать. Ружьё такая штука, Борюсик, сколько шомполом по стволу не вози, а запах сгоревшего пороха зверь за версту чует. Вот увидишь ты, к примеру, ловушку. Что делать будешь, обойдёшь?

– Ну, да.

– Ну вот, и я о том же.

Они шли уже более часа, а лес, становился всё гуще и непролазнее. Со всех сторон доносилось птичье пение. С веток слетали совы, да поднятые раньше времени лоси разбегались по сторонам, неприятно хрустя повалившимся на землю сухостоем.

– Видишь, трава примята? – шепнул Юрка и, склонившись, приложил ладонь к земле. – Лось лежал, мы спугнули.

Борька молчал и растирал руками усталые ноги. Досталось ему. Ни разу в жизни он не ходил столько километров без передышки и особенно по лесным зарослям. Он не был толстым, но благодаря деду, Юрка казался гораздо выносливее и смелее. И вот лес закончился, перед охотниками нарисовалось небольшое поле, окружённое со всех сторон всё тем же непролазным лесом. Здесь так же находились соломенные копны, но земля была особенно влажной, поскольку большее время суток прибывала в тени. Это место Юрец знал, сотни раз они приходили сюда с дедом, глушь не бывалая, дальше болото с клюквой, а ещё дальше и сам чёрт не разберёт.

– И чего мы через лес попёрлись, вот же дорога? – выпалил Борька, показывая выражением лица своё крайнее недовольство.

– Ах, друг мой Борька, не сечёшь ты фишку, – ответил Юрка и снова присел на корточки, заметив какие – то глубоко утопленные в землю следы.

– Кабан, точно кабан, тяжёлый, секач, видишь, на сколько ноги тонули. Пойдём, – обратился он к вконец уже раскисшему Борьке. Далеко идти не пришлось, следы закончились у одной из соломенных копн.

Кабан находился внутри и это Юрка понял сразу. Он осмотрелся кругом и приметил метрах в десяти на самом краю поля большую и очень старую берёзу. План, мгновенно зародившийся в его голове, был поспешным и совершенно необдуманным.

– Видишь берёзу? – шепнул он на ухо Борьке.

– Вижу, – тоже шёпотом ответил Борис.

– Тихо и медленно иди к берёзе и залезай на неё, а я скоро к тебе присоединюсь.

– Как я на неё залезу?

– Залезешь, ветки почти до земли свисают.

Ничего не понимающий Борька поплёлся к берёзе. Немного попыхтев, он вскарабкался до середины и уселся на толстый сук.

Юрец снял с плеча ружьё и начал медленно двигаться вокруг соломенной копны, словно древний индеец, совершающий свой дикий неподдающийся объяснению ритуал. Он обошёл копну трижды и застыл на месте. Несколько соломин то поднимались вверх, то снова опускались, сомнений нет, – это дышит зверь. Постояв ещё несколько секунд, Юрка медленно попятился в сторону берёзы, но снова замер примерно на половине пути. Определив местонахождение пятачка кабана и, представив форму и размер его головы, он прицелился и, взяв на десять сантиметров выше, нажал на курок. Очумевшее животное выскочило из соломы и направилось в сторону Юрки, который уже закинул ружьё на плечо и стремительно, что было прыти, нёсся к берёзе. Подпрыгнув и ухватившись руками за надёжный сук, он попытался правой ногой оттолкнуться от ствола дерева, но ствол оказался влажным, нога соскользнула и, резиновый сапог свалился. В это время подбежавший разъярённый зверь и полоснул своим длинным изгибистым клыком чуть выше лодыжки. Юрка закричал. Чувствуя, как из раны потекла кровь и, боясь потерять сознание, он попытался подтянуться на руках, но вес ружья оказался серьёзным и непосильным балластом. Растерявшийся вначале Борис пришёл в себя и, ухватив Юрку за ворот куртки, потянул на себя. Обезумевший кабан бегал вокруг берёзы, издавая какие – то непривычные для человеческого уха вопли.