Читать книгу "Абиссинец 1889. Том 3"

Я вгляделся в карты. Надо отдать манзам должное, информацию они собирали исчерпывающую. Изгибы реки, протоки нашего участка, береговая линия – все было отрисовано с поразительной точностью. По цифрам глубин я судить не мог, сам с шестом фарватер не мерил, но схема получалась идеальной для тех, кто захочет перебросить людей или грузы через реку скрытно.

Я взял огрызок карандаша и принялся за работу. Перерисовывая карту на чистые листы, вносил правки.

Цифры глубин менял. Там, где манзы отмечали глубокий фарватер, ставил отмели. Там, где были безопасные броды, рисовал глубокие ямы. Добавил пару несуществующих изгибов берега, убрал на бумаге действующие протоки и перенес их в другие места, аккуратно подписав все китайскими иероглифами, старательно подделывая почерк Ли. Если хунхузы сунутся по этим картам, переломают лодки на мелях или застрянут на бродах.

Работа была кропотливая. Глаза от тусклого света керосинки начали слезиться, пальцы устали держать тонкий карандашный огрызок. Закончив с последним листом, я аккуратно свернул фальшивки в трубочку, чтобы завтра передать обратно Лешке-Ли, а оригиналы бросил в печурку.

Зевнув, я потянулся, собираясь затушить лампу и идти спать. И тут где-то вдалеке послышался металлический звон. Один, за ним еще раз.

Я замер, потому как узнал его точно. Звук доносился со стороны Гнилого Лога. Это определенно была наша сигнальная линия, доведенная до ума после последнего налета.

Глава 8. Кравцовская ярмарка

Я задул керосиновую лампу, чтобы не выдать себя светом. Выхватил из кобуры Смит-Вессон и мягкими перебежками добравшись до заплота, приник к бойнице.

Луна бледно заливала кромку тайги и кустарник у Гнилого Лога. Там опять что-то шевельнулось. Я ждал крадущегося человека, но из кустов вынырнул огромный тёмный силуэт.

Медведь.

Даже отсюда было видно, что зверь здоровенный. Он остановился, повёл массивной головой, втягивая воздух. Ветер тянул от станицы к нему, донося человеческий дух, дым и запах поросячьего загона. Медведь фыркнул и двинулся прямиком к нашему базу.

Я прикинул высоту заплота: для такого великана брёвна почти как простой плетень. Перемахнёт в два счёта. Мой палец лёг на спуск, но я одёрнул себя. Сорок четвёртый калибр штука серьёзная, только против такого медведя Смит-Вессон всё равно что рогатка. Разозлю, а толку будет чуть да маленько.

Я сорвался с места и бросился в курень. Влетел в сени, распахнул дверь горницы и в темноте кинулся к кровати крёстного.

– Степан Анисимович!

– А? Что? – крёстный проснулся мгновенно. – Что стряслось, Андрей? Хунхузы?

– Медведь там! Здоровенная зверюга! Прямо сейчас к нам на баз полезет. Поросят, видать, учуял!

Он вскочил с кровати в одном исподнем, схватил берданку и лязгнул затвором. Через миг мы уже выскочили во двор.

Со стороны свиного загона доносился испуганный визг. Свиньи метались, чуя приближение хищника. В лунном свете над верхним краем заплота показалась лохматая башка и здоровенные лапы с кривыми когтями. Медведь подтягивал тушу, собираясь перевалиться во двор.

Степан Анисимович не колебался, он вскинул берданку к плечу.

Выстрел разорвал ночную тишину. Из ствола вырвался сноп пламени, и медведь громко взревел, кувырком свалившись обратно, ломая при этом кусты.

Крёстный перезарядил винтовку, сделал мне знак, и мы, пригнувшись, подошли к заплоту. Я держал свой револьвер наготове. Степан Анисимович прильнул к бойнице, а я заглянул в соседнюю.

Медведь был жив. Огромная туша, тяжело хромая на переднюю лапу и рыча при этом, уходила от станицы, растворяясь в лесной чаще.

Степан Анисимович опустил винтовку.

– Вот же дьявол какой Теперь подранок, а это хуже некуда.

– Ушёл ведь, Степан Анисимович, – попытался я его обнадёжить.

– В том-то и беда, что ушёл. Раненый медведь не зверь, а лесной бес. От боли он ошалеет, вокруг станицы шататься станет и бед натворит. Добивать надо, и немедля.

На крыльцо уже выбежали Пелагея Александровна с шалью на плечах и заспанный Олег.

– Олег! Бегом седлай Абрека! – скомандовал крёстный. Потом повернулся ко мне: – Андрей, ты мухой к Завьялову. Буди Макара. Без него и собак мы этого зверя по тёмному лесу не сыщем, только сами на рожон напоремся.

Я сунул револьвер в кобуру и рванул со двора.

До куреня Завьялова добежал быстро. Едва приблизился к калитке, во дворе поднялся яростный лай лаек. Я забарабанил кулаком по воротам.

На пороге появился Завьялов. Он уже был почти собран: в сапогах, поверх рубахи старенький чекмень, через плечо патронташ, в руках берданка.

– Что за пальба у вас там? – спросил он, оглядывая тёмную улицу. – Никак хунхузы опять пожаловали?

– Нет, дядька Макар. Медведь к нам на баз полез. Степан Анисимович стрелял, но не завалил его. Зверь подранен, ушёл обратно в тайгу. Крёстный говорит, добивать надо срочно, просит тебя помочь.

Завьялов шумно выдохнул.

– Подранок Да уж, дело скверное. Беги обратно, скажи Степану, скоро буду. Собак на сворки возьму, пару капканов прихвачу. А вы факелы готовьте.

Я кивнул и помчался обратно.

Ночной выстрел перебудил станицу. У ворот нашего куреня уже толпился народ. Двое казаков из ночного дозора стояли с винтовками наизготовку, вглядываясь в темноту Гнилого Лога. Со всех сторон подтягивались станичники с оружием.

Степан Анисимович, уже в рабочем чекмене, стоял у распахнутой калитки. В руках берданка, на поясе длинный охотничий нож.

– Да говорю же, отбой! – осаживал он готовых к бою казаков. – Не хунхузы это, а медведь. Здоровенный, гад, за поросятами через заплот полез. Я ему пулю всадил, да только подранил, видать. Свалился тот за ограду и в тайгу ушёл.

Тревожность у станичников стала спадать.

– Значит так, братцы, – командным голосом сказал Степан Анисимович. – Всем разойтись по дворам. Ворота крепко запереть, собак на цепях держать, баб и детвору до утра на двор не выпускать. Оравой мы его в ночном лесу не возьмём, только шуму наделаем да друг друга в потёмках перестреляем.

Казаки закивали и начали расходиться. Крёстный оглядел оставшихся.

– Денис Палыч! – окликнул он сидевшего верхом Албазова. – Пойдёшь со мной. Больше людей не надо. Ждём только Завьялова с собаками.

Я протиснулся во двор. Олег уже вывел оседланного Абрека. Я хотел передать наказ Макара насчёт факелов, но осёкся: брат уже наматывал тряпьё на палки и смачивал их керосином.

– Ты с нами пойдёшь, Андрей? – спросил крёстный, проверяя подпругу на Абреке.

– С одной рукой от меня в чаще толку мало будет, Степан Анисимович, – ответил я, с досадой глядя на перевязь. – Из винтовки не выстрелю, а с револьвером только под ноги полезу.

– Верно мыслишь, – кивнул крёстный. – Но помощь твоя всё равно потребуется. Зверь, сам видел, пудов на двадцать потянет. На горбу мы такую тушу не дотащим, да и бросать мясо со шкурой негоже. Запрягай телегу.

Он махнул рукой в сторону леса.

– Мы с Макаром и Денисом в чащу уйдём, а ты подгоняй подводу к самому подлеску и жди нас там.

За воротами послышались топот копыт и лай собак. Во двор верхом въехал Макар Завьялов. Одной рукой правил жеребцом, другой на сворках удерживал трёх рвущихся лаек. К седлу была приторочены тяжёлые капканы.

– Ну что, Степан? – Макар кивнул крёстному, забирая у Олега факел. – Где он переваливался?

– Вон там, у крайних жердей.

Завьялов развернул коня и обошёл заплот. Собаки тут же взяли след и рванули к Гнилому Логу. Олег чиркнул спичкой, поджёг факелы и передал их крёстному и Албазову.

Они пришпорили коней вдогонку за собаками. Вскоре свет факелов замерцал среди деревьев, и трое охотников скрылись в чаще.

Я поспешил в конюшню, выводить Вьюгу.

У подлеска ждать пришлось долго. Тьма понемногу серела, низины затягивал зябкий предрассветный туман. От реки потянуло холодом. А охотников всё не было.

Вдруг из глубины Гнилого Лога донёсся собачий лай. Сначала едва различимый, он быстро нарастал. Я напрягся. Судя по звуку, собаки шли прямо в мою сторону. Неужели не добили и теперь гонят подранка на меня?

Вьюга, почуяв неладное, захрапела и стала переступать копытами, позвякивая сбруей. Я выхватил револьвер, взвёл курок и встал за телегой, вглядываясь в укрытые туманом заросли.

Кусты затрещали. На поляну выехали всадники. Степан Анисимович и Макар Завьялов волоком тащили огромную тёмную тушу на толстых верёвках, привязанных к сёдлам. Лайки крутились рядом, захлёбываясь лаем и пытаясь рвануть мёртвого медведя за шерсть. Следом ехал Албазов, отгоняя собак.

Медведь был убит.

– Фух, ну и туша! – выдохнул Завьялов, спешиваясь и утирая пот со лба. – Степан ему знатно всадил. Пуля лёгкие пробила.

Он повернулся ко мне:

– Мы его, Андрей, верстах в трёх отсюда нашли, в самом буреломе. Он уже отходил к тому времени. Но пока эту гору мяса из чащобы на просеку лошадьми выволокли, семь потов спустили.

Зверь и впрямь был огромен: матёрый самец с лоснящейся бурой шерстью, пудов на двадцать пять, не меньше.

– Теперь самое весёлое, – сказал крёстный, слезая с Абрека. – На телегу его надо закинуть. Давай, Андрей, Вьюгу выпрягай. Глаза ей мешком завяжи плотно, чтобы медведя не углядела, и заводи с другой стороны телеги. Ею тянуть станем.

Я выпряг кобылу, накинул ей на глаза мешковину и отвёл на другую сторону.

Казаки принялись за дело. Завьялов с Албазовым срубили две крепкие лесины, очистили от сучьев и содрали кору. Телегу подкатили к медведю, под задние колёса подложили чурбаки. Лесины прислонили к заднему борту под наклоном.

Албазов связал медведю лапы крест-накрест пеньковой верёвкой, чтобы не болтались. Под мышки зверю пропустили толстый канат, перекинули его через кузов телеги и привязали к постромкам Вьюги.

– Ну, с Богом! – скомандовал Степан Анисимович.

Я взял слепую Вьюгу под уздцы и цокнул языком. Лошадь, не видя зверя, но чуя кровь, с силой потянула вперёд. Канат натянулся струной. Крёстный, Макар и Албазов подталкивали тушу жердями. Медведь пополз по скользким лесинам и наконец перевалился через борт, заполнив почти всю телегу.

Вьюгу отвязали и впрягли обратно в оглобли, мешок с глаз пока не снимая.

Казаки уже потянулись за кисетами с табачком, как в десятке шагов затрещал орешник.

Степан Анисимович вскинул берданку к плечу. Я выхватил револьвер.

– Кто таков?! – крикнул крёстный. – Выходи на свет, а то стрелять буду!

Ветки раздвинулись, и на поляну вышел человек. Он сразу поднял дрожащие руки. Выглядел скверно: лицо распухло от таёжного гнуса, глаза воспалённые, одежда изорвана. По виду напоминал тех двоих, которых накануне гольды привезли со стоянки.

– Не стреляйте казаки, – прохрипел незнакомец срывающимся голосом. – Свой я Четвёртые сутки по тайге блукаю. Думал, всё, не выйду живым. Услыхал собак и на лай вышел

Албазов в два шага оказался рядом, развернул мужика, похлопал по карманам и проверил голенища сапог.

– Пустой. Оружия нет.

– Кто таков будешь? – спросил Степан Анисимович.

– Я из изыскательной партии инженерной, – незнакомец достал из внутреннего кармана изодранного пиджака пакет. – Вот документы мои.

Он протянул пакет крёстному. Степан Анисимович передал берданку Макару и взялся за бумаги.

Я заглянул ему через плечо. На листе с чёрным двуглавым орлом значилось: предписание Южно-Уссурийской изыскательской экспедиции, выданное младшему технику топографического отряда Илье Матвеевичу Соколову. Военным, гражданским и станичным властям предписывалось оказывать ему содействие, давать проводников и подводы. Ниже стояли печать и подпись начальника экспедиции.

– Действительно инженер, – кивнул крёстный, возвращая документы Соколову. Тон его сразу смягчился. – Слава Богу, что на нас вышел, а не на хунхузов или вот на хозяина тайги. Прыгай на телегу, служивый, в станицу пойдём.

Соколов поднял глаза, увидел окровавленную пасть, нависшую над бортом, и побледнел ещё сильнее.

– Нет-нет Я лучше сам. Пешком дойду.

Обратный путь много времени не занял. Когда мы добрались до нашего куреня, было уже совсем светло.

– Значит так, Степан, – сказал Макар Завьялов, останавливая лошадь у ворот. – Давай телегу сразу ко мне во двор отгоним. Я зверя там освежую, шкуру сниму да разделаю по уму.

– Добре, Макар, – согласился крёстный. – Дели как положено.

Всем было понятно, как ляжет пай. Шкура медведя и желчь, самое ценное, принадлежали Степану Анисимовичу: его пуля нанесла зверю смертельную рану. Медвежье сало разделят поровну между крёстным и Завьяловым. Медвежатину по чести раскидают на всех участников: равные паи получат крёстный, Макар и Албазов за добор, и даже мне полагался кусок за то, что телегу сторожил.

Албазов спешился.

– Давай, Макар, я подмогну, – сказал он, беря под уздцы своего жеребца, а другой рукой перехватывая подводу.

Завьялов и Албазов повели лошадей и гружёную телегу.

– Так, Илья Матвеич, давайте-ка к нам на баз.

Во дворе уже хлопотали. У колодца стоял Олег, на крыльце возилась с чугунками Акулина Никитична. При виде бродяги, которого мы ввели в калитку, она всплеснула руками и перекрестилась.

– Свят-свят-свят Что ни день, то новая беда!

– Олег, сходи в дом, принеси полотенце чистое, – сказал Степан Анисимович. – Да чего поснедать собери. И кувшин с молоком не забудь.

Возле колодца Илья Матвеевич стянул изодранный пиджак. Крёстный плеснул ему из ведра на руки и шею. Соколов зашатался от ледяной воды, но взбодрился.

Олег вынес краюху свежего хлеба, крынку молока, варёные яйца и кусок сала. Соколов едва держался на ногах, но, обтеревшись, накинулся на еду. Ломал хлеб трясущимися руками, глотал, почти не жуя и запивал молоком.

– Что у вас стряслось-то? – спросил крёстный, дав ему утолить первый голод.

Соколов, продолжая жевать, начал сбивчиво рассказывать:

– Мы мы ведь основные работы по трассе уже закончили. Квартировались в Козловской. Но старший инженер велел вернуться: уклоны ещё раз промерить да грунт под возможный мост проверить. Обычно мы с охраной из казаков ходили. А тут старший сказал, что делов немного, за полдня управимся. Дошли сами. Меня оставили на точке профиль доделать, а сами к лагерю спустились. Стою я, и вдруг там стрельба! Крики! Я прибор бросил и дёру в чащу. Потом по тайге, почитай, дня три плутал или четыре, я уж и счёт времени потерял.

– Так-так, Илья Матвеевич, погоди, – Степан Анисимович поднял руку. – Ничего толком не понятно. Сейчас Андрей тебя до станичного доктора проводит. Там тебя осмотрят, раны обработают.

Крёстный повернулся ко мне:

– Андрей, ступайте к Юдинцеву. И скажи Роману Васильевичу, пусть ему что-нибудь для спокойствия выдаст, а то его всего трусит. После доведёшь в правление и сам дуй домой отдыхать. А мы с тобой, Илья Матвеевич, в правлении рапорт с твоих слов оформим по всем правилам и отправим тебя с нашим конным разъездом в Козловскую.

– Степан Анисимович, а как же артель? – спросил я. – Мы ведь сегодня пай рубить и корчевать собирались.

– Без тебя разберутся. Там есть кому работать. Завтра к ним присоединишься.

– Понял. И ещё одно дело. Сегодня Саша хотела зайти, просить пчелиные семьи для новой пасеки.

Крёстный махнул рукой в сторону колодца.

– А это пусть она к Олегу идёт. Брат твой у нас теперь главный пасечник, к пчёлам крепко прикипел. Вот пусть сами и договариваются. Всё, дуйте к Юдинцеву. Я себя в порядок приведу и буду ждать вас в правлении.

Я взял Соколова под локоть, и мы пошли по утренней улице. Инженер нёс в руке недоеденный кусок хлеба и всю дорогу бормотал:

– Господи как же хорошо, что я на вас вышел. Он же по мне тоже стрелял. Заметил, как я в кусты сиганул, и пальнул вслед. А я начал петлять, потом в яме под вывернутым корнем до ночи сидел. Даже дышать боялся.

– Чем же вы питались все эти дни?

– Корешки какие-то жевал папоротник драл, ягоду кислую прошлогоднюю искал. Воду из луж пил.

Навстречу нам, поднимая дорожную пыль, вывернула группа китайцев.

– А это это кто такие?! – Соколов дёрнулся и едва не выронил хлеб. – Хунхузы?!

– Нет, Илья Матвеевич, успокойтесь. Хунхузы по нашей станице средь бела дня так вольно не расхаживали бы. Это манзы-отходники. С того берега Уссури приходят на заработки. Видать, общество их тоже лес рубить подрядило, на новые наделы они идут.

Роман Васильевич Юдинцев встретил нас без удивления. Фельдшер сидел на крыльце, грелся в первых лучах солнца и раскуривал трубку. Увидев нас, встал, осмотрел моего спутника с ног до головы и сразу выдал:

– Эко вас, батенька, по тайге носило. Сколько дней? Три, небось?

– Роман Васильевич, это – начал я.

– Андрей, тут обожди, – перебил Юдинцев. – Разберёмся сами, кто это и что это.

Он взял Соколова за плечо и повёл в дом, по пути задавая вопросы:

– Вывихи, ушибы серьёзные есть? Падали высоко?

– Да вроде нет – слабо отвечал Соколов. – Вот только не ел три дня и толком не спал.

– Ну, то дело поправимое.

Дверь за ними закрылась.

Я присел на лавку у забора, прикрыв глаза. Минут через двадцать они вышли на крыльцо. Лицо Соколова блестело жёлтой пахучей мазью, но выглядел он уже спокойнее.

– Главное, не забывайте мазаться, Илья Матвеевич, – говорил ему Юдинцев. – Корка скоро сойдёт, зуд спадёт.

Потом он повернулся ко мне:

– Андрей, устал он сильно, истощён. Ему бы поспать сейчас, а из еды лучше горячего, наваристого, но понемногу. Успокоительных капель я ему дал, а то трясёт Илью Матвеича. А теперь давай твою руку поглядим, заходи-ка в сени.

Я прошёл за ним. Юдинцев размотал бинты и снял деревянные плашки.

– Роман Васильевич, – вспомнил я, доставая из кармана глиняную баночку. – Мне тут дед-шаман на гольдском стойбище мазь одну дал, велел мазать.

Юдинцев открыл её, принюхался, растёр немного между пальцами.

– Хм Знаю я эти их снадобья. Вещь хорошая, заживляет на славу. Давай ею и обработаем.

Он наложил шаманскую мазь на руку, заново приладил деревянные плашки и перебинтовал свежим холстом.

– Благодарствую, Роман Васильевич.

– Ступай, Андрей.

Я довёл Соколова до станичного правления, где нас уже ждал крёстный. Сам направился домой, еле волоча ноги. Бессонная ночь давала о себе знать.

На подходе к нашему двору я увидел Сашку Меренского. Заметив меня, он свернул навстречу.

– Здрав будь, Андрей! – Сашка усмехнулся, оглядывая моё помятое лицо и перевязанную руку. – Ну и видок у тебя, конечно.

– Слава Богу, Сань. И не говори, умотался.

– Слышал, медведя вы ночью гоняли?

– Было дело. У Завьялова во дворе лежит, можешь сходить посмотреть.

Сашка понизил голос:

– А с лапами что удумали? Или ещё делите?

– Не знаю, как Макар со Степаном Анисимовичем решат. Неужто будущему тестю еще подарок сделать хочешь?

Сашка усмехнулся, но ничего не ответил.

– Ладно, Сань, пойдём до меня. Привёз я тебе из тайги кое-чего.

Саня сразу оживился.

Мы зашли во двор. Я вытащил из сеней мешок, который передал Илька, и развернул на крыльце. Сашка присел на корточки, со знанием дела разложил соболиные и лисьи шкурки, подул на мех, проверяя подпушек.

– Вот так удружил, Андрей! – с неподдельным восторгом выдохнул он. – Товар первосортный, выделка-то какая знатная.

– Да я-то что. Это Илькиных рук дело, так что забирай всё.

– Сколько просишь? – Сашка прикинул в уме. – Рублей шестьдесят за всё хватит?

Тут дверь сеней скрипнула, на крыльцо вышел Олег. Осмотрел внимательно пушнину, покачал головой и твёрдо сказал:

– Э, нет, Саня. Ты давай-ка не хитри. Такие шкуры, да при такой выделке, сейчас не меньше ста целковых стоить будут.

Саня чуть смутился, но быстро улыбнулся:

– Так я же не выбираю, Олег, а сразу всё заберу. Оттого и прошу по минимальной цене.

– А мы никуда и не спешим, – невозмутимо ответил брат, скрестив руки на груди. – На Ильин день на ярмарке в Козловской они ещё дороже разойдутся. Там купцы хабаровские будут, те и вовсе с руками оторвут.

Саня почесал затылок. Понял, что дёшево взять не выйдет, а товар гожий упускать нельзя.

– Ну и проворный ты, Олег! Добре, договорились! Сто так сто, деньги к вечеру занесу.

– По рукам, – кивнул я.

Сашка, довольный сделкой, зашагал к воротам.

Когда за ним закрылась калитка, я с удивлением посмотрел на брата.

– Олег, ты где так торговле навострился? Откуда цены-то знаешь?

Олег мне хитро улыбнулся.

– А тебе батя разве не рассказывал?

– Не припомню что-то.

– Так ведь до нашего переезда сюда, в Лончаково, бабушка Акулина в Пашковской на ярмарочной площади постоялый двор да трактир держала. Ни один там купец без её поклона торговать не начинал, все у неё лучшего места у забора просили.

– Да ну?

– Истинный крест, – перекрестился Олег. – До сих пор старые казаки ту ярмарку Кравцовской зовут, стало быть, по нашей фамилии.