Читать книгу "Абиссинец 1889. Том 3"

Глава 5. Отрез муслина

Утро началось с раскатистого гудка. Над Уссури показалась чёрная труба парохода «Сунгача». Плицы шлёпали по воде, судно подходило к уцелевшей после взрыва части пристани Лончаково.

Станица сразу пришла в движение. На борт помогали зайти раненым. На носилках осторожно несли и нашего атамана Огородника. Юдинцев ехал с ним, чтобы в дороге следить за раной и передать Дениса Ивановича врачам в Хабаровке с рук на руки.

Дядька Аркадий и инженер Урсати тоже поднялись на палубу. Дядька увозил бумаги, списки погибших, донесение и того самого «писаря». Связанного, под конвоем, его провели на нижнюю палубу, подальше от чужих глаз.

У сходней Аркадий Игнатьевич отвёл меня в сторону. Ещё раз напомнил про манз-отходников. Я кивнул. Намёк понял и без лишних слов.

– И вот ещё что, Андрей, – сказал дядька. – Касаемо куреня твоего на Кубани, в Червлёной. Как тут всё угомонится, выбери время и доберись до Хабаровки. Нужно оформить доверенность на продажу. Я уж бумаги куда надо потом отправлю. Как сделка пройдёт, деньги переводом вышлют. Про это не забывай, племяш.

– Благодарствую, дядя. Всё сделаю, – кивнул я и крепко пожал ему руку.

Пароход дал прощальный гудок и отошёл от пристани. Станичники потянулись к кладбищу. Всех погибших при взрыве хоронили в этот день.

Священник прочел все полагающиеся молитвы. Над свежими могилами прозвучал троекратный ружейный залп. Дым от выстрелов лёг над холмом сизой дымкой.

Когда народ начал расходиться, Степан Анисимович подозвал десятника Макара Остапенко, меня и Олега. Из-за пазухи достал казённый конверт и кожаный кошель. Внутри звякнули монеты.

– Значит так, орлы, – крестный посмотрел на десятника. – Макар, бери своих кубанцев и езжайте в Козловскую. Надо участки в поселенную книгу вписать.

– Сделаем, Степан Анисимович, – кивнул кубанец.

Крестный перевёл взгляд на нас с Олегом.

– Андрей, ты с ними. Я прошение написал, чтобы тебя на учёт поставили и пай земельный отписали у оврага, как уговаривались. Со справой казачьей тоже решать надобно. Письмо отдашь уряднику Семёну Ивановичу, он в канцелярии должен быть.

– Понял, крестный.

– Поедете с Олегом на телеге. – Он протянул кошель Олегу. – После правления зайдёте в скобяную лавку. Возьмёте пуд кованых гвоздей, тяжёлые петли для бани да соли пуда полтора. Потом на почтово-телеграфную станцию. Спросите, нет ли депеш или почты для Лончаково. Всё уразумели?

– Слово в слово, – ответил я.

– Андрей, погоди! – раздался девичий голос.

К нам торопливо шла Саша.

– Саш, ты чего не отдыхаешь?

– Какой там отдых, – отмахнулась она. – Юдинцев Дениса Ивановича в Хабаровку сопровождает, а наши раненые теперь на мне. Перевязки каждый день, мази менять, воду греть Андрей, сделай милость.

Она достала из кармана передника несколько серебряных монет.

– Будешь в Козловской, зайди к торговцам или к портному. Мне бы хороший отрез ткани. Ситец или батист. Что-нибудь яркое, красивое. Хочу платье себе сшить к Ильину дню.

– Сделаю, Саш. Найду время.

Я спрятал деньги за пазуху. День обещал быть длинным.

Через час наш небольшой отряд выехал из Лончаково. Впереди на трёх подводах тряслись Остапенко со своими кубанцами. Мы с Олегом ехали следом на телеге, в которую была запряжена Вьюга.

Дорога до Козловской заняла несколько часов. Кубанцы глазели по сторонам, знакомились с уссурийской тайгой. Сашка Моренченко свесился с соседней подводы и крикнул:

– Значит, у оврага нам земли резать будут, Андрей?

– Там, Саня, новая улица в станице появится, – кивнул я. – Места хорошие. Лес рядом, вода тоже. На мужскую душу до пятидесяти десятин полагается: часть под пашню, часть под сенокос, остальное под лес да выгон. Курени поставить станица поможет.

– Хорошо бы, – мечтательно улыбнулся Саня.

В Козловской жизнь кипела. У правления стояли телеги, сновали казаки, скрипели двери. Оставив Олега присматривать за подводами, мы с кубанцами вошли внутрь.

Семёна Ивановича я высмотрел сразу. Он сидел за крайним столом, обложившись журналами и бумагами.

– Здорово дневали, Семён Иванович. Прибыл из Лончаково, от Степана Анисимовича Кравцова, – сказал я и положил перед ним конверт.

– Слава Богу, Громов, – урядник вскрыл письмо.

Со списками кубанцев он разобрался быстро. Всё было согласовано заранее: внести номера участков в поселенную книгу, поставить подписи. Макар Остапенко, получив бумаги, выдохнул с облегчением.

– Благодарствуем, Семён Иванович.

Когда кубанцы вышли, урядник обмакнул перо в чернильницу и открыл поземельную книгу.

– Теперь насчёт твоего пая. Запишу тебя пока в станичную шнуровую книгу, в общий юрт, к востоку от база Степана Кравцова, ближе к мари. Июль на дворе, казённых чиновников ждать некогда. Хочешь, наверное, до зимы успеть построиться. Поэтому правление делает тебе предварительный отвод под топор.

Он отложил перо и постучал пальцем по столу.

– Как вернешься в Лончаково, то возьми двух стариков от схода, кого с Кравцовым согласовать сможешь, и уже с ними ступайте на место. На глаз отмерите кусок, по углам колышки вобьёте, на берёзах затёсы сделаете, чтоб соседи знали, чья тут земля. И можешь лес валить.

Семён Иванович поправил очки.

– А по осени, когда из Владивостока прибудет войсковая межевая комиссия с землемером, твои колышки проверят. Землемер на карту внесёт, план начертит, мы подписи поставим. Главное, в чужие наделы не залезай. Меряй по совести.

– Благодарствую, – кивнул я и спросил: – Семён Иванович, а жалование какое-нибудь мне нынче положено?

Урядник отложил перо и рассмеялся.

– Жалование? Экий ты быстрый, братец. Казак, Андрей, с земли кормится! Жалование идёт, когда ты в реестр вписан, на действительной службе находишься. А покуда в станице да в учебной команде, всё только своим горбом. Разве что пошлют в пограничный разъезд или на особый наряд от правления, тогда выпишут кормовые да фуражные на коня. А так паши, охоться, рыбу лови. Земля-матушка твоё главное жалование.

С бумагами на руках я вышел на крыльцо. Остапенко со своими уже отъехал к реке, а Олег скучал на телеге.

– Олег, двигай к скобяной лавке. Присмотри, что там по списку. А я на телеграф заскочу и в швальню. Управишься раньше, жди меня у коновязи на площади.

Брат кивнул и уехал. Я направился к почтово-телеграфной конторе.

Внутри было темновато. За деревянной перегородкой шуршала намотанная на колесо бумажная лента. Телеграфный аппарат мерно постукивал. Я подошёл к высокому столу у стены, взял перо и начал писать письмо, которое давно собирался отправить.

«Кубанская область, станица Пластуновская, уряднику Фёдору Николаевичу Чугунову.

Здорово был, Фёдор Николаевич! Добрался я до Дальнего Востока благополучно. Крестного своего, Степана Анисимовича Кравцова, нашёл. Живу теперь у него в станице Лончаково, на реке Уссури. Жив-здоров, обзавёлся конём и землей. Надеюсь, и вы с Сёмой добрались до родных станиц. Крепко обнимаю, Андрей Громов».

Запечатав конверт, я уже собирался идти к стойке, когда заметил щуплого человека в потёртом городском сюртуке. Он быстро, нервно диктовал текст конторщику, сам ри этом то и дело оглядывался на дверь.

– Так и пишите: «Товар отправлен, жду подтверждения от Ивана. Тюки номер пять, семь, сорок два, восемнадцать». Написали? Сколько с меня выходит?

Чиновник равнодушно сосчитал слова карандашом и назвал сумму. Щуплый торопливо рассчитался, надвинул на глаза картуз и вышел, скользнув по мне взглядом.

Конторщик забрал бланк и повернулся к телеграфному ключу.

Я слегка прикрыл глаза, вспоминая услышанное. Память Добрецова откликнулась сразу. Обычная фраза и набор цифр. Шифр? Условная весть? Тюки могли означать всё что угодно: людей, ящики, место встречи, время. Способ простенький, но рабочий.

Я подошёл к конторщику и положил письмо для Чугунова.

– Доброго здравия. Примите письмо на Кубань. И ещё скажите, в Лончаково для атамана Огородника или вахмистра Кравцова ничего не было?

Телеграфист убрал моё письмо в лоток и перебрал стопку входящих депеш.

– Нет, пусто.

– А человек до меня Коммерсант какой-то?

– Тебе какое дело, служивый? Купчик он из приезжих, с утренним пароходом прибыл, – нахмурился чиновник.

– Показалось, что знакомый. В Хабаровке, кажись, виделись.

– Не из Хабаровки он. В Камень-Рыболов телеграмму отправил. Всё, не мешай работать.

Я запомнил приметы щуплого и цифры. При первой же встрече расскажу дядьке Аркадию.

Швальню нашёл быстро. Заправлял там колоритный портной Моисей Абрамович. Приняв мой ордер от Семёна Ивановича, он вытащил сантиметр, перекинутый через шею, и окинул меня цепким взглядом.

– Таки что мы имеем, молодой человек? Чекмень, шаровары. Всё по уставу Амурского войска: тёмно-зелёное сукно, жёлтые лампасы. Снимайте свой чекмень, будем мерить. И глядите осторожно со своей рукой!

– Не Амурского, а Уссурийского войска.

– Молодой человек, не делайте мне путаницу. То, что вас теперь назвали Уссурийским войском, на лампасах пока не пишут. Повернитесь и руку не дёргайте.

Пока он снимал мерки, я думал о справе. Уставная нужна, конечно. Но нужна и другая, повседневная, полевая. Пока начнём с первой, а там, как деньгами разживусь, закажу остальное. Но и по уставной кое-какие мысли имелись.

– Моисей Абрамович, – начал я осторожно, – а чисто из любопытства Можно ли в уставную справу внести изменения? В шароварах сбоку сделать скрытые карманы с клапаном? Или на чекмене под мышками прорези с марлей, чтобы летом не так жарко было?

Портной замер и возмущённо вздёрнул подбородок.

– Изменения?! Молодой человек, я шью казачью форму больше тридцати лет! Чтобы я, Моисей Абрамович, в уставной форме шил карманы и дырки для сквозняка? Вы хотите справу казачью или костюм для балагана?

– Просто интересуюсь. А если на тёмном холсте сделать светлые и тёмные размытые пятна? Чтобы в лесу сливаться с листвой. Такое возможно?

Моисей Абрамович страдальчески закатил глаза, но профессиональная гордость взяла верх.

– Ой, я вас умоляю! При хорошей щёлочи и кислоте можно сделать всё что угодно. Хоть пятна, хоть кляксы. Цвет разъест до серого или бурого, это не проблема. Но на кой вам это сдалось, Андрюша? Вы что, собрались в такой форме, аки леопард, по станице ходить?

– На смотр я уставное надену, – улыбнулся я. – Это на будущее. Может, закажу у вас особую накидку для охоты. Хотел знать, сможете ли вы такое сделать.

– За ваши деньги, молодой человек, я сделаю вас невидимым! – фыркнул портной.

– Договорились. И ещё одно дело. Мне бы отрез хорошей ткани. Батиста или ситца, поярче. Девушке на платье.

Портной цокнул языком, подошёл к тяжёлому шкафу и бережно достал рулон тонкой ткани с нежным цветочным узором.

– То, что вы просите, – баловство. А вот это песня, я вам скажу. Настоящий французский муслин. Ваша девушка, когда наденет платье из него, забудет, как дышать.

Он посмотрел на серебро в моей руке и вздохнул.

– Стоит, правда, немного дороже.

– Значит, придётся ситец брать.

– Ша, кто таки вам сказал, что с Моисеем Абрамовичем нельзя договориться?

Он ловко отмерил нужный отрез.

– Вы мне нравитесь, Андрюша. У вас голова работает не только для того, чтобы папаху на ней носить. Берите. А как будете забирать свою пятнистую накидку, зайдёте и долг вернёте. Запишу на ваш счёт.

– Благодарствую, очень выручили.

Я свернул ткань. Взгляд зацепился за портновское чучело в углу. На нём мастер собирал богатую зимнюю шубу.

– Хорошая работа. Моисей Абрамович, а вам мех нужен? Соболиные шкурки, лисьи?

Портной оторвался от муслина и посмотрел внимательно.

– Мех, молодой человек, нужен всегда. Но одна драная белка раз в полгода мне неинтересна. А вот если будет хорошая выделка, без дырок от дроби на самом видном месте, да приносить станете часто, тогда у нас с вами будет такой гешефт, что на ткани для платья экономить не придётся.

– Понял. Благодарствую за помощь.

Я вышел на улицу и направился к коновязи. Нашу подводу увидел сразу. Вокруг неё крутились местные казачата, примерно мои ровесники. Они спорили с Олегом, перекидывая из рук в руки тяжёлый кожаный мяч.

– Что, козловские, опять бока чешутся? – усмехнулся брат. – Забыли, как мы вас в прошлом году на Успение прокатили?

Коренастый парень со сбитой на затылок папахой подбросил мяч и ловко поймал.

– Это вы тогда отскочили, лончаковские! Испугались нынче? Слыхали мы, что ваш Прохор ватагу для килы больше не собирает. Зато наш Демьян теперь в силе, он вас по одному раскатает!

– Это кто тут кого раскатает? – спокойно спросил я, подходя ближе.

Местные обернулись, смерив меня взглядом.

– А, так у вас бойцы-то вона калеченые! – загоготал парень с мячом.

– Рука заживёт, сыграем. Посмотрим, чего ваш Демьян стоит.

В этот миг из-за угла вырулил Сашка Моренченко со своими хлопцами.

– Всё в порядке, парни? – нахмурился Сашка.

– Всё хорошо, Саня. Козловские в килу зовут силами помериться.

– В килу?! А я-то думал, что в неё только у нас на Кубани играют. А ну-ка, дай гляну.

Он взял мяч, взвесил, помял кожу.

– Легковат чуток. Мы дома песком плотнее набивали. Но и этот сгодится.

– Ну так что, по рукам? – спросил местный заводила.

– По рукам, – кивнул я. – На Успение встретимся. Рука как раз зажить успеет. Там и посмотрим, чья возьмёт.

Местные, довольные уговором, двинулись вдоль улицы.

– Для вашей команды я, конечно, староват, – подмигнул Моренченко, – но пару приёмчиков покажу. У себя в станице я в ватаге главным был, и мы ни разу не проигрывали.

– Добре, Сань. Благодарствую.

В скобяной лавке нас встретил приказчик. Он уже подготовил соль и отсчитывал кованые петли для бани. Пока Олег следил за покупками, я прошёлся вдоль прилавков.

У полки с корабельным ломом и инструментом я остановился. На куске ветоши лежал старый морской бинокль. Корпус в царапинах, левая зрительная труба смята, линзы выбиты. Зато правая часть выглядела целой.

Я кивнул приказчику, получил разрешение, взял бинокль, прикрыл один глаз и посмотрел через уцелевший окуляр на улицу. Оптика оказалась отличной. Заграничная, скорее всего немецкая. Увеличение примерно в четыре раза. Если сделать из него прицел для винтовки, может выйти полезная вещь.

– Почём отдашь битый бинокль? – спросил я.

Приказчик смерил меня взглядом.

– Бинокль хоть и битый, но линзы аглицкие, дорогие. Три рубля серебром, и ни копейкой меньше.

– За полтора заберу. Он же поломанный. Кому такой нужен?

– Молодой человек, вы в лавке, а не на паперти. Три рубля. День-другой, и уйдёт.

– Отложи на пару дней. Я выкуплю.

– Никак не могу. Хочите купить, платите, а если нет, то кладите товар на место.

Я подошёл к Олегу, который как раз собирался расплачиваться.

– Олег, сколько денег остаётся?

Он назвал сумму.

– Мне позарез нужен этот бинокль. Давай возьмём гвоздей не пуд, а полпуда. Соли тоже меньше.

Олег округлил глаза.

– Ты белены объелся? Батя с нас обоих живьём шкуру спустит.

– Поверь, так надо. Я с крестным поговорю, всё верну до копейки. С ним дичи набью, пушнины добуду, заработаю.

Олег тяжело вздохнул.

– Вот умеешь ты, братец, так сказать, что потом будто я сам виноватый.

Он подошёл к приказчику.

– Уважаемый, соли отсыпь обратно, да и гвоздей половину оставь. Надо, чтобы вот на эту железку брату хватило.

Приказчик недовольно цыкнул, но занялся делом. Когда разбитый бинокль оказался в моем ранце, в голове уже крутились крепления и всё, что нужно сделать, чтобы довести задумку до ума.

Солнце цеплялось за верхушки сопок, окрашивая тайгу в багровые тона, когда Остапенко натянул вожжи и прижал телегу к обочине. Мы с Олегом тоже придержали Вьюгу.

Из-за поворота тракта, сквозь жёлтую пыль, донёсся странный звук. Металлический лязг, смешанный с шарканьем множества ног.

– Этап погнали, – тихо сказал Олег.

– Откуда и куда? – спросил я, вглядываясь в марево.

– С Хабаровки, на прииски. Тут недалеко золотишко моют. Будут теперь каторжане кайлом махать от зари до зари.

Из пыли вынырнула колонна ссыльнокаторжных. Человек сорок в грязных серых халатах. На спинах жёлтые суконные ромбы, арестантские бубновые тузы. Наполовину выбритые головы, осунувшиеся лица, тяжёлые кандалы на ногах, звенящие в такт шагам. По бокам шли солдаты конвоя с винтовками.

Мы молча сидели на телеге, провожая процессию взглядом. Уссурийский край встречал разных людей. Одни ехали сюда за новой жизнью. Других гнали силой, отрабатывать свои грехи.

Вдруг в третьем ряду арестант споткнулся о глубокую колею. Взмахнул руками и рухнул в дорожную пыль возле нашей телеги, едва не утянув за собой и соседа.

Конвойный тут же оказался рядом.

– Встать! Шевели ногами! – заорал солдат, ещё не решив, бить прикладом или дать подняться.

Каторжанин хрипло выдохнул и, цепляясь пальцами за наше колесо, поднял голову.

Наши взгляды встретились в этот момент.

Лицо заросло клочковатой бородой. Череп наполовину выбрит. На скуле багровел свежий шрам. Но эти бегающие глаза я узнал бы и в темноте.

И он меня узнал.

Сначала в глазах мелькнуло изумление. Потом ужас. Следом бессильная злоба.

У меня перехватило дыхание. В памяти вспыхнул расстрел десяти кубанцев на африканском берег. Будто они снова встали за моей спиной и смотрели на каторжанина моими глазами.

– А ну пошёл вперёд, курва! – замахнулся конвойный, перехватывая винтовку. – Шагай, Домбровский!

Глава 6. Неизвестный стрелок

С нашего возвращения из Козловской минуло уже несколько дней. Жизнь в станице понемногу входила в привычную колею, хотя осадок от встречи с каторжанами и взгляда Домбровского все еще остался. Но дела по хозяйству брали свое и не давали долго предаваться размышлениям.

Первые два дня после поездки с утра до вечера я пропадал в станичном правлении. К счастью, уже на второй день к вечеру писарь, немного оклемавшийся после происшествия на пристани, явился и обрадовал тем, что готов вернуться к своим обязанностям. Я сдал ему дела и наконец улучил время на решение своих накопившихся забот.

Сначала занялся земельным паем. Сделал все так, как и велел урядник Семен Иванович: договорился с двумя уважаемыми стариками-видаками, и мы отправились к оврагу. На глаз отмерили мой надел, по углам вбили крепкие колышки, а на березах топором сделали глубокие затесы, чтобы соседи видели границы моего участка. Теперь можно было на законном основании начинать валить лес под будущий курень.

Кубанцы все это время тоже не сидели сложа руки. Они обживали свои паи, намечали границы новой улицы и сбивались в артели. В одиночку строиться сложнее, чем сообща. С утра до вечера со стороны новой улицы доносился перестук топоров.

Хватало забот и на базу крестного. Там под присмотром Олега нанятые манзы продолжали восстанавливать баню.

В один из дней я проснулся раньше обычного. Вышел на крыльцо и услышал недовольное бурчание со стороны пасеки.

Степан Анисимович, накинув на голову сетку, возился у ульев, то и дело отмахиваясь от кружащих вокруг пчел.

– Здорово ночевали, Степан Анисимович! – окликнул я. – Все воюете?

– Слава Богу, Андрей, – проворчал он, отступая от улья и снимая сетку с головы. – Да вот что-то взбесились полосатые. Гудят, как оглашенные, в леток сами не идут, снаружи бородой клубятся. То ли матка у них захворала, то ли роиться не в пору удумали. Липа вовсю цветет, а тут такая напасть. Эх был бы жив Семен Петрович, Царствие ему Небесное, он бы вмиг разобрался в чем дело. Он же мне эту пасеку и ставил, пчелиной науке обучал. А я теперь в этих хороводах без него, как слепой котенок.

Я подошел ближе, стараясь не делать резких движений.

– Так давайте Сашу позовем, – предложил я. – Она же при дедушке на выселке выросла, всю жизнь среди колод да ульев. Наверняка и науку деда переняла.

Крестный вытер пот со лба и улыбнулся.

– А ведь верно говоришь. Как же это у меня из памяти-то вылетело? Сходи-ка за ней, Андрей. Если у нее не выйдет, тогда вечером сам полезу разбираться, дымарем их окурю хорошенько что ли. А мне в правление пора.

– Сделаю, крестный. И еще дело у меня есть, – добавил я. – Хочу сегодня в тайгу сходить, в гасян к гольдам. Ильку проведать надо да переговорить кое о чем. К ночи обернусь.

– К гольдам? – Степан Анисимович кивнул. – Дело хорошее, только револьвер прихвати.

Получив добро, я умылся у рукомойника и быстрым шагом направился к куреню бабы Серафимы.

Калитка была приоткрыта. Анна Григорьевна возилась во дворе, кормила кур, рассыпая зерно из подола фартука.

– Доброго здравия, Анна Григорьевна! – поздоровался я, заходя во двор.

Она обернулась.

– И тебе не хворать, Андрюша. Никак к Сашке нашей свататься прибежал в такую рань?

Я усмехнулся.

– Да куда мне свататься с одной-то рукой? Я по делу, по важному. Степан Анисимович прислал.

– По делу он, – Нюрка всплеснула руками и покачала головой. – Ох, смотри, Андрей. Пока ты со своими делами бегать будешь да с хунхузами воевать, уведут девку-то из-под носа. Вон сколько казаков справных с Кубани прибыло. Да и среди наших лончаковских парней хватает, много кто уж заглядывается. Девка-то у нас видная. Так что думай, Андрей. А то не успеешь оглянуться, как Сашка с другим свадьбу сыграет, а ты все по делам своим бегать станешь.

– Мотаю на ус, Анна Григорьевна, – с улыбкой ответил я. – Так, где она?

– Да у Юдинцева она, где ж еще. С самого утра ускакала.

Поблагодарив ее, я развернулся и зашагал к дому фельдшера. Анна сказала вроде бы с шуткой, а в голове у меня ее слова засели накрепко.

У дома Юдинцева стояла тишина. Я поднялся на крыльцо и заглянул в сени. Навстречу вышла Саша. Она вытирала руки полотенцем, рукава простого темного платья были закатаны выше локтей.

– Андрей? Что-то случилось? Рана болит? – сразу насторожилась девушка.

– Нет, Саш, с рукой все в порядке. Я от крестного. У него на пасеке беда приключилась. Пчелы взбеленились, в улей не идут. Вот мы со Степаном Анисимовичем и вспомнили, что ты с дедушкой с детства пчелами занималась, науку его переняла, может получиться разобраться?

– Клубятся, говоришь? – Саша сразу стала серьезной. – Может, клещ завелся, а может, мышь в колоду пробралась, вот они и волнуются. Пойдем, посмотрим.

Мы быстро дошли до нашего двора. Степана Анисимовича уже не было.

Саша подошла к ульям. Никакой сетки надевать не стала. Просто встала рядом, прислушалась к гулу, потом осторожно приоткрыла крышку одного короба. Пчелы вились вокруг нее, но совсем не жалили.

– Так и есть, – сказала она через минуту, аккуратно возвращая крышку на место. – Муравьи повадились. Вон, смотри, дорожку снизу проложили. Они пчелу тревожат, расплод таскают. Ждать Степана Анисимовича не будем, а то пчела совсем изведется. Надо прямо сейчас улей обработать.

Она обернулась ко мне:

– Зови Олега, пусть посмотрит да поучится. Степан Анисимович постоянно в правлении пропадает, ему не до того, а за пасекой глаз да глаз нужен. Пусть Олег эту заботу на себя и берет, а я покажу, как надо.

Я кивнул и крикнул в сторону строящейся бани:

– Олег! Бросай топор, спускайся, дело есть!

Брат спрыгнул с лесов и подошел к нам.

– Чего стряслось? – спросил он, с опаской косясь на гудящий улей.

– Муравьи внутри, – сказала Саша. – Надо их наружу выкурить. Андрей, сходи на огород, нарви побольше петрушки, да дикой мяты у ручья прихвати. Прямо с корнем тащи.

Я быстро выполнил наказ. Саша взяла пучки зелени, слегка размяла в пальцах, чтобы пошел сок, осторожно приоткрыла холстик под крышкой улья и положила траву поверх рамок.

– Вот, глядите. Муравей от этого запаха бежит как от огня. Сейчас из летка кувырком посыплются.

И точно. Не прошло и пары минут, как из щелей улья начали выползать ошалевшие муравьи, торопливо устремляясь вниз по деревянным ножкам.

– А теперь твоя работа, Олег. Неси деготь, кисть пожестче и золы из печи.

Олег сбегал к сараю. Под руководством Саши он обмазал ножки короба дегтем, а затем толстым слоем рассыпал под ульем золу.

– Вот так, – кивнула Саша, осматривая работу. – Сквозь золу и деготь муравей обратно не проберется. К вечеру пчела успокоится, она дух мяты любит. Ты, Олег, за ульями посматривай и остальные так же обработай. Если что не понятно то, зови меня.

– Понял, Саш, благодарствую. – улыбнулся брат.

– Спасибо тебе, – посмотрел я на девушку, выручила. Слушай, я сегодня в гасян к гольдам собираюсь ехать. Ильку проведать надо, до вечера обернусь. Не хочешь со мной? Ильку повидаешь, он рад будет.

Саша улыбнулась.

– Очень хочу, Андрей. Только у Романа Васильевича отпрошусь. Он на ночь глядя вернулся, я его толком еще и не видела, спал он. Сейчас сбегаю и спрошу.

Она упорхнула со двора, а я направился под навес.

Вытащив из ранца разбитый бинокль, я уселся на чурбак, достал из ящика с инструментами ножовку по металлу и небольшой напильник. Дело предстояло ювелирное.

Зажав бинокль коленями, я начал аккуратно спиливать искореженную левую трубу, стараясь не повредить центральную ось и правую, целую часть. Мягкая латунь поддавалась легко, сыпля мелкой желтой стружкой. В голове я уже прикидывал, как из кожи и металлических хомутов сообразить крепление на ствол берданки, а может быть и на Лебеля выйдет. Крепить придется со смещением влево, набок, иначе перезаряжать не получиться. Если удастся выставить ось, оптика даст огромное преимущество. Охотничий прицел в этих краях вещь небывалая.

Я как раз закончил с распилом и принялся зачищать острые края напильником, когда за воротами послышался цокот копыт. Во двор въехал всадник, в котором я не сразу признал Сашу.

Для поездки в тайгу она снарядилась по полной программе. Вместо привычной юбки на ней были широкие шаровары, заправленные в сапоги, и плотная рубаха, застегнутая под самое горло. Голову и плечи полностью скрывал марлевый полог накомарника, пахнущий дегтем. В таком облачении Саша выглядела очень непривычно. Увидев мое удивленное лицо, она приподняла край сетки и рассмеялась:

– Что, Андрей, не признал? Это меня Нюрка так снарядила, чтоб гнус в чаще не заел. Ну что, Юдинцев отпустил меня. Сказал, мол на сегодня я свою работу сделала, ты сам-то готов?

– Почти. – Я смахнул латунную стружку с колен, спрятал оптику в ранец и крикнул в сторону бани: – Олег, подсобишь Беркута заседлать? С одной рукой долго возиться буду.

– Сделаем! – Олег спрыгнул со строительных лесов, отряхнул руки от опилок и направился в конюшню.

Пока он накидывал потник и затягивал подпруги, я приторочил скатку и проверил кобуру со Смит-Вессоном на портупее.

– Ну, с Богом, – сказал брат, передавая мне поводья. – Бате вечером сам про пасеку расскажу.

– Давай, мы к ужину постараемся вернуться.

Выехали со двора и направились в сторону тайги.

– Андрей, давай возьмём чуть правее, – предложила Саша, уверенно правя своей кобылой. – Пойдем теми тропами, по которым мы с дедушкой к Илькиному гасяну хаживали. Покажу, где мы с ним раньше промышляли. – вздохнула девушка.

Уссурийская тайга для меня все еще оставалась загадкой, а лучшего проводника, чем выросшая на выселке Саша, было не сыскать.

Мы свернули с набитой дороги на узкую, едва приметную звериную тропку, проходящую через густой лес. Вскоре Саша придержала лошадь возле толстого ствола, густо увитого гибкой лозой с мелкими белесыми цветами.

– Понюхай-ка, – сказала она, отгибая ветку в мою сторону.

Я наклонился к цветам. В нос ударил резкий и совершенно неожиданный в этой глуши аромат. Пахло настоящим лимоном.

– Чудеса, – искренне удивился я, отстраняясь. – Откуда здесь лимоны-то?

– Это лимонник, – рассмеялась девушка. – Уссурийская лоза. Дед говорил, растение это силу дает. По осени цветы спадут, и на их месте красные ягоды гроздьями повиснут. Кислющие, что аж все лицо перекосит. Но если их насушить да в чай заварить, усталость как рукой снимает. Осенью сюда обязательно приедем, заготавливать их будем.

Мы двинулись дальше. Вскоре тропа вывела нас в небольшой распадок, поросший странными деревьями со светло-серой, глубоко изрезанной корой. Саша спешилась, подошла к одному стволу и поманила меня пальцем.

– А ну, Андрей, фокус покажу. Упрись пальцами в кору да нажми посильнее.

Я слез с Беркута и ткнул пальцами в ствол. Кора неожиданно подалась под рукой, промялась, словно гнилая губка. Я отдернул ладонь, ожидая, что пальцы сейчас провалятся в труху, кишащую древесными жуками.

Саша снова звонко рассмеялась.

– Испугался? Думаешь, гнилушка? А вот и нет. Это амурский бархат, пробковое дерево.

Вытащив нож, она сделала несколько надрезов на стволе и подцепила толстый кусок коры. Срезала пару пластин и сунула их в свою суму.

– В хозяйстве очень полезная вещь, – пояснила она, возвращая нож на место. – Древесина у него твердая, а вот сама кора мягкая. Рыбаки из нее балберы режут, поплавки для сетей.

На воде она хорошо держится и не намокает. А дед мне из такой пробки постилки в ичиги вырезал. Положишь в сапог, и нога не отсыреет, а зимой тепло хорошо держит.

Я только головой покачал, поражаясь, сколько тайн скрывает этот лес и как легко Саша здесь ориентируется.

Когда мы снова сели в седла, я приметил густые заросли впереди. Причудливые кусты, с растопыренными листьями были сплошь усеяны длинными острыми шипами.

– Огонь-трава какая-то, – пробормотал я, направляя коня чуть в сторону.

– И правильно делаешь, что сторонишься, – кивнула Саша. – Наши его чертовым кустом кличут. Ученые всякие, кажется, еще элеутерококком зовут. Если зацепишься, то одежду в клочья изорвет, а шипы в коже обламываются, потом нарывают долго. Будь с ним аккуратнее.

Не успела она договорить, как прямо из-под колючих кустов, чуть не из-под копыт Беркута, выпрыгнул зверь. Небольшой, размером с крупную собаку, безрогий, но с длинными изогнутыми клыками, торчащими из верхней челюсти.

От неожиданности я дернулся, рука рванулась к кобуре. Беркут всхрапнул и прянул ушами. А зверь сделал два прыжка и исчез в зарослях. Только ветки качнулись.

– Не стреляй! – сквозь смех крикнула Саша, видя, как я замер, сжимая рукоять револьвера в ладони. – Ой, Андрей, видел бы ты сейчас свое лицо!

– Это что еще за вампир такой таежный? – выдохнул я, отпуская оружие и успокаивая коня. – Олень не олень, клыки с палец длиной.

– Это кабарга, местный оленек, – отсмеявшись, объяснила она. – Они пугливые, близко редко подпускают. А клыки только у самцов растут, они ими в брачную пору дерутся. За кабаргой, кстати, китайцы охотятся. Платят за нее большие деньги.

– Зачем им такой зверь, тощий же? Мяса в нем кот наплакал.

– Им не мясо нужно, – Саша поправила поводья. – У самцов на брюхе есть особая железа такая, мускусная. Манзы эту струю сушат и перекупщикам сдают, а те уже из нее дорогие снадобья делают и духи знатные. Говорят, на вес золота ценится железа эта.

За разговорами время пролетело незаметно. Вскоре лес начал редеть, запахло приближающейся речкой и дымом.