Читать книгу "Пекло. Книга 4. Дороги"

Глава 2

Матвей, Александр и Геннадий, без Макарки на этот раз, стояли у края разлома. Вернее, на перешейке между окончанием одного разлома и обрывистым краем другого. Точно такой же перешеек имелся по диагонали на противоположной стороне в пятнадцати километрах на юго-восток. Таким образом, Екатеринославка и Можайкино не оказались внутри затерянного мира, очерченного разломами земной поверхности, но вход и выход отсюда надо было ещё поискать. Жители сёл посчитали это хорошим знаком. Они боялись банд, которые непременно появятся и станут обирать беззащитных крестьян.

Но разломы таили и неприятные моменты. В пяти километрах от Екатеринославки, строго на север, со дна бездонной расщелины доносились пугающие звуки вулканической активности и временами поднимался едкий чёрный дым. В некоторые моменты она становилась такой сильной, что начинала дрожать земля. Скотина в штольне поднимала панику, рвалась с привязи, пытаясь выбежать на улицу. Этого допускать никак не следовало. Одна из женщин не справилась с обезумевшей коровой. Напуганное животное выскочило наружу и с ходу влетело в грязевой вулкан. Её смогли вытащить, но спасти уже не получилось. В тот день было много варёной говядины.

– Трещина растёт, – заметил Матвей. – Я в прошлый раз ставил метку на краю, её уже нет. Метров пятьдесят прироста за неделю. Такими темпами через год разлом соединится и у нас останется только один проход во внешний мир.

– Так ты же всё равно собрался уходить, – напомнил Геннадий.

– Я думаю пока, но точно ещё не решил. Если Тимоха перестанет скучать по родителям, то можно и остаться. Шансов выжить здесь в тысячу раз больше, чем по дороге. – Матвей бросил в бездну камень.

– Конечно, разделённая семья, где родные не знают о судьбе друг друга – трагедия. Я бы с ума сошёл, не зная, что с моей женой и детьми. Думал бы всякую хрень и распалял себя. По совести надо бы вернуть внука родителям, но по логике это может не получиться. Как ты и сказал, пришло время принимать тяжёлые решения, а мы отвыкли от этого. – Геннадий вздохнул. – Спасибо тебе, Господи, что у меня нет таких проблем.

– Наверное, ты хороший человек, раз тебя не заставляют принимать сложные решения, – предположил Матвей Леонидович.

– А может, слабый, – хмыкнул Геннадий. – Ладно, нечего гадать, надо возвращаться. Игнат сказал, что сегодня будем сеять озимую пшеницу. Поздновато, конечно, но я уверен, что зима в этом году задержится.

– Если зима выдастся снежной и тёплой, посевы могут выпреть, – предположил Матвей. – Хотя если плесени на зерне не будет, то и не выпреет. В общем, делать надо, а как получится, увидим.

– Вот именно. Прогнозировать бесполезно, всё впервые происходит. Будем учиться на своих ошибках, – задумчиво произнёс Александр.

За неполный месяц, что прошёл со дня того самого землетрясения, многое перевернулось в сознании жителей деревни. Никто уже и не вспоминал про интернет, электричество, автомобили. Сходить пешком в Можайкино и обратно уже не казалось безумной затеей. Обмен шёл регулярно, и приходилось не просто идти налегке, но и переть на себе груз. Очевидность преимущества обмена над сокрытием реальных сохранившихся активов вскоре стала понятна. Екатеринославцы сохранили крупный рогатый скот, овец, коз, и годного для посева зерна у них оказалось намного больше, чем у соседей. Рожь, озимая и яровая пшеница, кукуруза и подсолнечник дали неплохую всхожесть. Зерно с очевидными признаками термического воздействия пустили на фураж и сами употребляли в пищу. Не стоило списывать со счетов и припасы Матвея Леонидовича. Каждое семечко из его овощей и фруктов шло в семенной фонд.

Можайкинские, благодаря овощехранилищу, спасли картофель, морковь, лук, свёклу. Каким-то неведомым чутьём они успели вовремя собрать приличное поголовье кур и уток. Половина всех снесённых яиц шла на восстановление популяции. Жителям деревень, привыкшим покупать готовых птенцов на птицефабриках, пришлось заново вспоминать, как разводить домашнюю птицу. В трудах и заботах дни шли за днями, становясь обыденностью, похожей на жизнь предков тысячу и более лет назад.

Екатеринославка и Можайкино превратились в два центра мира, связанные между собой экономическими, хозяйственными и родственными отношениями. Главой первой, с огромным нежеланием со стороны избираемого, был выбран Харинский Игнат. Он совершенно не желал брать на себя ответственность и пытался сбагрить её на Матвея Леонидовича, будто бы тот сторонний человек и будет беспристрастен по отношению к деревенским. Но все знали, что Матвей с внуком готовы в любой подходящий момент уйти. Такого временного руководителя не желал никто. Пытались избрать инженера Александра, но он категорически не согласился и сказал, что уйдёт с Матвеем, если на него станут наседать. Пришлось Игнату стать главой без всякого желания, но смирившись и приняв выбор односельчан, он начал проводить ту политику, которую от него ждали.

Игнат начал координировать людей, определять, какие работы необходимо производить сейчас, какие отложить и чем заинтересовать соседнее село, чтобы выгодно обменяться. Он постоянно курсировал между своей деревней и Можайкино. Впрочем, Вера Петровна, глава соседнего села, появлялась в Екатеринославке не реже.

Матвей Леонидович добровольно попал в бригаду из трёх человек, которая занималась сбором годного строительного материала, с помощью которого можно было отгородить в штольне жилые уголки. Тачка Марии Алексеевны пригодилась для этих работ как нельзя кстати, перевозя за один приём по полтора центнера груза. Матвей перестал отличать один день от другого, помня только натоптанную дорогу между очередными развалинами и дорогой к штольне. Он с сожалением смотрел на собственную обувь, с каждым днём становящуюся всё обветшалее.

Ему повезло. При разборке очередного дома Матвей наткнулся на подпол, в котором чудом сохранились кирзовые сапоги, обильно покрытые ваксой с белым налётом и следами перенесённого жара. На белой петельке, пришитой к голенищу с внутренней стороны, стояла печать с датой, указывающей, что они были произведены ещё в стародавние советские времена. Наверное, хозяин дома забыл о них. Сапоги пришлись впору.

– Ну, жених на выданье. – Мария Алексеевна сразу заметила на Матвее обновку. – Была бы на тридцать лет моложе, непременно посваталась бы.

– Да уж, конечно, жених, – усмехнулся Матвей. – Одинокий дед с прицепом.

– Дед – это состояние тела, а не души. Я даже в свои восемьдесят с гаком не чувствую себя старухой. И хорошо, что сейчас не осталось зеркал, это помогает мне жить в иллюзии, что я ещё ничего.

– Да, вы ещё ничего, – сделал Матвей комплимент.

– Озорник, – погрозила пальцем Мария Алексеевна.

Несмотря на свой возраст, бывшая директор школы сохраняла потрясающий оптимизм, чувство юмора и работоспособность. Женщины даже побаивались её, потому что она старалась руководить всеми процессами в штольне. Иногда вела себя с ними как строгая учительница, которая могла вызвать в школу родителей. Игнату бывшая директриса стала отличным подспорьем, позволяя не отвлекаться на некоторые хозяйственные задачи. Через неё он транслировал свои пожелания, а она воплощала их, наполняя собственное существование привычным смыслом.

– Была директором школы, а теперь я директор штольни, – шутила она. Промеж себя её так и стали звать директором.

Матвей Леонидович, Александр и Геннадий вернулись в село как раз в момент начала посевной кампании. В полукилометре от него был выбран ровный участок земли, с которого обильные дожди не смыли почву. Сама почва была мертва, поэтому её за две недели до посева начали оживлять коровьим навозом. Пшеница взошла бы и без этого оживления, но почему-то были сомнения, что во время роста корневая система справилась бы со своей задачей. Жителям Екатеринославки хотелось получить хороший урожай, собрать зерно, солому в достаточном количестве для поддержания поголовья скота.

Александру, как ведущему инженеру, поставили задачу сделать орудие, среднее между плугом и культиватором, нарезающим неглубокие борозды, чтобы его могли утянуть один или два человека. Он со своей задачей справился. Помедитировав над ржавеющим железом с машдвора, Александр переосмыслил роль культиватора. Для этого пришлось выгнуть стойки, на которые крепились режущие лапки, чтобы срезанный пласт почвы отгибался как плугом, но был гораздо мельче. Культиватор пришлось значительно укоротить, оставив всего четыре рабочие лапки. Он опирался на два колеса, оставшихся без резины. Острые края колёсного диска служили ещё и средством, ограничивающим метания культиватора по поверхности.

Человека хватало на один круг в двести метров, затем менялись. Дети шли следом с вёдрами зерна и аккуратно бросали его в борозды. Другие шли за ними и мотыгами заделывали их. Игнат лично присматривал за работой, чтобы никто не позволял себе халтурить. Каждое пшеничное зёрнышко было на вес золота. Полуголодные подростки мечтали тайком закинуть горсть зерна в рот, но строгий глава всегда был рядом.

Матвей впрягся в узду после Геннадия, обливающегося потом.

– И это только начало, – произнёс он, выбираясь из-под железной трубки, выполняющей роль упряжи. – На будущий год ещё и яровую сеять, и подсолнух, и кукурузу, а народа у нас больше не станет. Мы же не кошки, не приносим в год по десять штук.

– Ничего, поголодаешь зиму, вперёд остальных побежишь на посевную, – усмехнулся Игнат. – Если пшеница взойдёт и переживёт холода, а мы сможем собрать урожай, это станет чудом. Выкормим телят, будем с молоком, выменяем у атаманши курей и будем каждый день омлеты на завтрак есть.

Атаманшей он за глаза называл Веру Петровну, но это не несло в его понимании негативного оттенка. Он уважал её как руководителя и втайне считал достойнее этой должности, чем себя.

Матвей развернул культиватор на новый круг. Выставил правое колесо по краю свежей борозды, чтобы сохранить равный интервал между ними, опустил лапки в рабочее положение и, упёршись новыми кирзачами в землю, потянул орудие. Сырая земля легко поддалась его усилиям. Матвей взял приличный старт, но лёгкость оказалась обманчивой. Ноги скользили по раскисшему суглинку, что дополнительно отбирало силы. Через пятьдесят метров он понял, что остаток прогона придётся выкладываться. Как только культиватор замер на краю поля, откинул упряжь в сторону и упал на колени.

– Укатали… лошадку крутые горки, – произнёс он, утирая с лица обильную влагу.

– Это по первой кажется тяжело, а потом привыкаешь и работаешь на автомате, – с еле заметной улыбкой поделился Игнат. – Мысли себе думаешь, а ноги сами идут.

– А тебе уже приходилось таким заниматься? – удивился Матвей.

– Не таким, конечно, но, к примеру, выкопать в одиночку лопатой траншею для канализации под дом. Если думать про надорвавшуюся поясницу и сорванные мозоли, то много не накопаешь. В деревне всегда было много ручного труда, несмотря на автоматизацию и механизацию. Быстрее сделать самому, чем ждать, когда освободится экскаватор или стогомёт. Мы с отцом всегда косили сено руками, собирали и грузили тоже вручную. Вот это был труд, никому не пожелаешь. Тоже, чтобы не зацикливаться на жаре, на жажде, на усталости, мысли думаешь всякие, а тело работает. Своего рода медитация, отключение. Нирваны, правда, ни разу не достиг, но умных мыслей пришло много.

– Ладно, совет принял. Буду думать мысли, – пообещал Матвей.

Он присел на скамью для отдыха. Её носили с собой, чтобы не сидеть на грязной земле. Ноги тряслись от перенапряжения, но усталость была приятной. Смотрел на красиво расчерченную культиватором часть поля и радовался, что жители деревни не впали в уныние, а героически сопротивлялись страшной действительности. При этом они не считали себя героями, работали, как и до катастрофы, только с учётом изменившихся обстоятельств.

Матвей заметил, как дети с вёдрами одновременно остановились и стали показывать руками. Он присмотрелся в ту сторону и увидел одинокую фигуру человека, идущего вдоль поля. Согбенная фигура еле передвигалась и в какой-то момент, не дойдя до посевной ста шагов, упала. Матвей подхватился и побежал к ней. Его опередили дети, но окрик старшего заставил их остановиться. Матвей оказался возле упавшего человека раньше остальных.

Это был мужчина в рваных обносках, худой, с впалыми глазами, длинной бородой и отросшими грязными космами. Он смотрел, шевелил губами, но сказать ничего не мог. Матвей отстегнул фляжку и протянул к его губам. Мужчина сделал несколько судорожных глотков и громко задышал.

– Спа… спа… бо, – еле выговорил он, проглотив слог.

– Ты издалека? – спросил Матвей.

Мужчина кивнул.

– Давно идёшь? Месяц?

Незнакомец снова кивнул. Полез в карман лохмотьев правой рукой и вынул календарик с изображением города Сочи. Матвей взял его в руки и посмотрел на обратную сторону. Там были зачёркнуты дни, соответствующие количеству проведённых в дороге. Дата начала пути соответствовала дню, когда случилась катастрофа.

К ним подбежали остальные.

– Кто это? Откуда? А чего он такой тощий и грязный? – посыпались вопросы.

– Пешком сюда дошёл от самого Чёрного моря, – пояснил Матвей и показал календарь. – Его надо накормить.

– У меня сало есть, – заявил один мужчина, участвующий в посевной.

– Сдурел, он от него сразу скончается. Ему жирное сейчас нельзя. У кого с собой липучка осталась? – поинтересовался Матвей.

Липучкой стали называть кашу из прожаренного зерна, размолотую до состояния крупы, залитую кипятком с небольшим добавлением молока и жира любого вида. Из-за нехватки дров её не варили. Замоченная субстанция из-за высокого содержания клейковины в зерне в охлаждённом состоянии становилась липкой и тягучей.

– У меня есть. – Мальчишка лет десяти снял с плеча самодельную сумку и достал из неё железную миску, прикрытую блюдцем вместо крышки.

Матвей взял её. Вынул собственную ложку, краешком зачерпнул кашу и протянул немощному незнакомцу. Тот вытаращился на еду и открыл рот, как птенец, которому родители принесли червячка. Челюсть его тряслась, когда он снимал еду с ложки губами. Он был очень слаб и, видимо, близок к тому, чтобы потерять последнюю надежду и умереть. Матвей скормил ему пять ложек и решил, что этого пока достаточно. Не хотел, чтобы человек умер на радостях от заворота кишок.

– Спа… сибо, – прошептал незнакомец.

– Поправляйся скорее. Интересно послушать, откуда ты пришёл и чего видел, – произнёс Матвей. – И как нашёл дорогу к нам.

– Его надо отвезти в штольню, пусть бабы им занимаются, – посоветовал подошедший после круга Геннадий.

– Вот ты и иди за Макаркой и забирай его, – решил Матвей.

– А ты будешь за меня культиватор таскать?

– Буду, – ответил Матвей Леонидович. – Только не забудь сказать, что мы его покормили. Наверное, на сегодня ему больше еды давать не стоит, только водички.

Весь остаток дня он не мог думать ни о чём другом, кроме как о том, что мог рассказать измождённый дорогой человек. Обе деревни с начала катастрофы жили в полной изоляции, абсолютно ничего не зная, что происходило по другую сторону огромных разломов. Судя по состоянию путника, ничего хорошего, но тем интереснее был его рассказ.

Мужчина смог заговорить только на третий день и то с огромными перерывами. Его звали Наилем, он был из Уфы, до которой и собирался добраться пешком. Ему едва исполнилось двадцать семь, но из-за бороды казалось, что не меньше сорока. Он поехал на отдых к морю с девушкой, но она погибла во время землетрясения, утонув в воде. Наиль выбрался и даже смог пережить пекло. Оправившись от последствий катастрофы, он отправился в путь.

Вначале Наиль шёл с компанией людей, но в какой-то момент они рассорились из-за еды и выгнали его. Вскоре после этого на него напали, но он отбился и стал проявлять больше осторожности, что очень замедлило скорость передвижения. С едой везло редко. В среднем он находил перекусить чего-нибудь раза два в неделю. От плохой воды развился устойчивый понос, отнимающий силы. Вскоре ослаб настолько, что проходил в день не более одного километра. Поняв, что так он скоро погибнет, Наиль решился на отчаянный шаг, лёг на дорогу и стал ждать тех, кто окажет ему помощь.

Повезло не сразу. Люди, бредущие по дороге, мало чем отличались от него самого, нуждаясь в помощи почти в той же мере. Обходили его, перешагивали, как бездушное препятствие, не обращая внимания. Он уже собрался умирать от бессилия и голода, но тут Бог смилостивился, послал ему неравнодушных людей. Они шли двумя семьями и, несмотря на то, что у них были дети, поделились с ним чистой водой, покормили и дали с собой несколько горстей сахара, которые он растянул на неделю. Вернувшаяся вера в людей позволила Наилю проявить больше смелости с незнакомцами. Ему снова несколько раз перепало что поесть, а позже он и сам нашёл припасы и поделился с другими. А потом начался долгий период невезения.

Наиль свернул не на ту дорогу, где долгое время не встречалось ни одного человека. Он даже обрадовался этому, проходя мимо вымерших деревень, в которых иногда удавалось найти что-нибудь съестное. А есть он научился что угодно, от крупы, пропитанной сплавившимся пластиком, до грязи в погребах, на которой сохранились остатки всплывшего жира. Живот, конечно, протестовал, но силы идти всё равно оставались. А потом он упёрся в огромный обрыв и шёл вдоль него дней десять. Точнее он сказать не мог, так как снова ослаб и с трудом осознавал реальность.

От воспоминаний о пережитом Наиль начинал плакать, поэтому его щадили, не приставая с расспросами. Можайкинские пошли проверить по следам, откуда он пришёл. Подсознание Наиля провело его по тонкому перешейку между двумя разломами, что было удивительно. Но далее дождь смыл все следы, и понять, какой дорогой он добрался, не представлялось возможным. Жители обеих деревень хотели знать, стоило ли ждать с того направления гостей или нет.

– Ну что, Наилёк, пойдёшь дальше в Уфу или нет? – поинтересовался у него Игнат, когда тот настолько восстановился, что начал самостоятельно выходить из штольни на свежий воздух.

– Примете – останусь, а нет – куда деваться, пойду, – ответил тот.

– Конечно, примем. Нам любые руки сейчас нужны. Работы непочатый край.

– Спасибо, значит, остаюсь.

В тот день, когда состоялся этот разговор, Матвей находился в штольне. Накануне он подвернул ногу на машдворе, где они разбирали ржавеющую технику. Игнат дал ему три дня на восстановление, определив на лёгкий труд. Он работал с внуком и другими детьми на очистке зерна от семян сорняков. Жители Екатеринославки пришли к мнению, что семена сорных растений стоит высеять так же, как и пшеницу, чтобы поскорее восстановить хоть какое-то природное разнообразие.

– За прополку сорняков в ближайшие десять лет грозит смертная казнь, – предупредил Игнат.

Помимо сорных трав пытались проращивать вишнёвые косточки, яблочные, грушевые семечки, надеясь через несколько лет получить урожай фруктов. Никто этим никогда не занимался, и потому всхожесть оставляла желать лучшего. Но больше всего жителей деревни беспокоили посевы озимой пшеницы. Поле вот уже неделю оставалось чёрным. Игнат каждое утро ходил проверять, не вылезли ли ростки, и возвращался домой смурной, не увидев ни одного. Атаманша Вера Петровна, которой гарантировали часть урожая, уже дважды приходила узнать, не взошла ли пшеница, нервируя главу ещё больше.

Тимофей покряхтел и потянулся. Засиделся, согнувшись в одном положении, выбирая в слабоосвещенном помещении мелкие семена сорняков. Дремлющий рядом Тузик проснулся и с любопытством посмотрел мальчику в глаза, ожидая, что тот соберётся погулять или накормить его.

– Устал? – заботливо поинтересовался Матвей Леонидович у внука.

– Спина устала и глаза. – Тимофей потёр веки ладонями.

– И правда, ребята, чего мы сидим в темноте? На улице дождя нет, давайте перенесём наше рабочее место туда, – предложил Матвей.

Дети с радостью согласились. Вынесли вёдра с зерном наружу, постелили кусок ткани посередине и расселись вокруг неё. Тузик, решив, что это какая-то забава, начал носиться от одного ребёнка к другому, провоцируя их поучаствовать в его игре.

Матвей размялся, поприседал, слушая хруст коленок. Он услышал и другие звуки, и даже успел испугаться, решив, что с суставами совсем плохо. Однако это был Макарка, скачущий по улице. Геннадий гнал его галопом прямо к штольне. Дети вскочили, подумав, что случилась беда. Пастух резко осадил коня и спрыгнул на землю.

– Игнат здесь? – спросил он.

– Нет. Кажется, на машдворе. А что случилось? – Матвей тоже подумал, что произошла неприятность.

– Озимые взошли. Как один, одновременно.

– Фу, дьявол, напугал. Да ладно? – не поверил Матвей.

– Иди проверь. Есть, конечно, проплешины, но в целом взошло ровненько, как под гребёнку.

– Хорошая новость, – обрадовался Матвей. – Надо скорее Игнату доложить, чтобы он Веру Петровну успокоил, пока она не начала от нас свои припасы прятать.

– Я пешком дойду до машдвора. Запалил коня. Дадите ему напиться? – попросил Геннадий.

– Конечно, сейчас наберу и напою.

Геннадий посмотрел на вёдра с зерном.

– Может, и пшенички несколько жменек найдётся? – решил обнаглеть пастух.

– На такое я пойти не могу. Это семенной материал, каждое зерно на вес золота, – не поддался Матвей.

– Блин, ну ладно, забегу на ток, нагребу откуда-нибудь. – Геннадий похлопал коня по ребристым бокам. – Ладно, пойду.

Макарке явно не хватало питания, потому он быстро уставал. Помимо пшеницы ему требовалась трава, сено или, в худшем случае, солома, чтобы набить огромный желудок. Взять их было неоткуда, природа погибла. Вся надежда была на следующее лето, но никто точно не знал, какими станут времена года и стоит ли ждать положительных результатов, основываясь на прошлом опыте.

Скотине было особенно тяжко из-за ограниченного типа питания. Коровы, овцы и козы страдали от недостатка грубых кормов. Алабай Бывалый превратился в собственную тень. Он иногда показывался на улице, но вид у него был, мягко говоря, невесёлый. Пёс привык к большому количеству мяса, костям и прочим собачьим радостям, но теперь ему выпадала миска липучки в день, редко две. Только человек, куры и крысы чувствовали себя относительно привычно и внешне выглядели не сильно страдающими. Несушки оказались самым синергически выгодным союзом с людьми, одаривая их ежедневно яйцами и получая взамен почти всё то же, что и до катастрофы. Впору было ставить памятник курице и яйцу, чтобы отдать дань их заслуге в выживании жителей обеих деревень. В Можайкино успели соорудить целую многоэтажку-инкубатор для высиживания курами яиц, считая эту отрасль наиболее перспективной в ближайшем будущем. В Екатеринославке пока такого поголовья птицы не имелось. Всё, что сносили куры, моментально уходило на питание.

Матвей, прихрамывая, сходил в глубь штольни и набрал ведро воды из собравшегося там озерца. Макарка сразу понял, что это ему, и загарцевал в нетерпении. Выпил ведро до дна и долго возил языком по влажному дну, показывая, что не откажется от добавки. Матвей сходил ещё раз.

– Мотя, кого вы так обильно поите? – поинтересовалась директор штольни Мария Алексеевна.

– Макара, – ответил Матвей. – Геннадий запалил скотину, чтобы поделиться со всеми радостной вестью, что озимые взошли.

– Да вы что? – воскликнула бывшая директор школы, – Ну слава богу. А то я, грешным делом, уже начала думать, что умру от голода, а не от старости.

Матвей рассмеялся.

– Вы, Марь Алексеевна, умрёте от сдетонировавшего заряда оптимизма, – пошутил он и направился к выходу.

– Надо девчонок обрадовать. – Директор штольни поспешила в обратную сторону, где работал женский коллектив.

Конь снова выпил ведро досуха, но уже не пытался сделать вид, что ловит последние капли на дне. Помотал гривой и медленно подошёл к детям, громко вдыхая запах зерна.

– Иди отсюда. – Тимоха отодвинул Макаркину морду в сторону.

Тузик, решив, что конь перешёл личные границы друга, злобно оскалился и зарычал. Макарка всё понял, посмотрел на собачонку добрыми умными глазами и сделал шаг назад.

– Прости меня господи. – Матвей зачерпнул из ведра горсть зерна и дал его слизать коню с двух ладоней. – Ребята, вы ничего не видели.

Подростки согласно закивали. Макарка сделал вид, что ему дали гораздо больше, чем на самом деле, и тщательно пережёвывал еду в течение нескольких минут.

На свежий воздух вышел Наиль. Ему аккуратно подстригли бороду и волосы, переодели, и теперь он был похож на просто измождённого человека. Единственное, что сильно отличало его от остальных, – это взгляд. В нём остался страх. Наиль смотрел распахнутыми глазами, как человек, увидевший опасность за мгновение до рокового события.

– Привет, – поздоровался с ним Матвей.

Он давно ждал, когда тот придёт в себя достаточно, чтобы поговорить о дороге. Матвей с Тимофеем ещё не оставили идею найти его родителей, но совершенно не представляли, каким стал внешний мир. Хотелось получить достоверные данные и принять на их основе правильное решение.

– Привет, – ответил Наиль. – У вас и лошади выжили? – удивился он.

– Это всё благодаря штольне. Было куда затолкать крупную живность.

– Я даже собаку за всю дорогу ни разу не увидел. – Он кивнул в сторону Тузика. – Тех, что выжили, быстро съели.

Тимофей положил руку на Тузика сверху, как будто хотел защитить его от поедателей собак.

– А мы с внуком не местные, всё думаем, сможем ли добраться до Москвы самостоятельно.

Наиль хмыкнул.

– И думать забудьте. У вас здесь рай, а там настоящий ад. Такого, как у вас, я не видел. Везде голод и смерть. Какие коровы или куры, люди землю едят, если на ней лежала еда. Я сам ел землю в погребах или магазинах, где банки полопались. Не надо никуда идти, ничего не найдёте, кроме собственной смерти.

Тимофей и дед переглянулись. Взгляд внука выражал печаль, но в нём появилось понимание, что затея действительно может оказаться слишком опасной.

– А везде одинаковые разрушения? – поинтересовался Матвей.

– Ну да, везде эти разломы, булькающие горячие лужи, гейзеры. Я в самом начале встретил семью, как думаю. Все погибли. Вид у них был, будто их в кипятке сварили. Я сошёл с того места и буквально через несколько минут из-под земли долбанул фонтан кипятка и пара. А с виду это была обычная трещина, как и тысячи других. Смерть может настигнуть там, где её не ждёшь. И люди – и природа, все хотят тебя убить.

– А что, бандитизма много на дорогах? – Матвей до встречи с Наилем считал эту опасность самой значимой.

– Хватает. Особенно пока по трассе шли. Убитых много раз встречал. Хотя мне непонятно, зачем убивать, если тебя никто преследовать не собирается. Ну отобрал еду, но убивать зачем? – Наиль присел на корточки, как будто устал стоять. – Люди быстро потеряли человеческий облик. Мне кажется, они стали частью плана природы по уничтожению людей.

– Да беззаконие это и ничего другого, – не согласился Матвей. – Все мы цивилизованные, пока над нами висит опасность неотвратимости наказания.

– Не пойму, как вам удалось изолироваться от остальных. Мне сказали, что я первый человек, которого тут увидели после катастрофы, – удивлённо поинтересовался Наиль.

– А я не пойму, как ты нашёл сюда дорогу, – в свою очередь полюбопытствовал Матвей. – Ты попал на узкий перешеек, к которому не ведёт ни одна дорога. Мы тут действительно живём как в затерянном мире.

– Я не помню. Последняя неделя у меня прошла как во сне. Я просто шёл. Голова уже не работала, только подсознание, как у пьяного. Брёл и брёл, а потом увидел людей и понял, что всё, добрёл и упал. Думаю, Бог вёл меня.

– Не иначе. Математически оказаться тут у тебя не было шансов.

– Чего-то я должен ещё сделать в этой жизни. Наверное, сказать вам, чтобы не обнадёживались тем, что вы в изоляции. Надо бы поставить под контроль тот перешеек. Если голодные банды прознают, в каком богатстве вы живёте, вам конец.

– Да у нас и оружия нет никакого. Максимум, что можем найти – несколько старых двустволок да десяток патронов с мелкой дробью. С таким хозяйством не навоюешь.

– Это да, – согласился Наиль.

– А что, там прям банды?

– Ну а как их ещё назвать? Группы по интересам? Есть-то всем хочется. Соберутся в шайку самые отмороженные и давай шерстить все деревни и городки в округе. Я много раз слышал стрельбу, но везло, что не попадал на разборки. Один раз ночью на меня почти наступили, но не увидели. Слышал, как гремело оружие у них. А потом они открыли стрельбу. Убили тех, кто ночевал на дороге чуть дальше меня. Я после этого и решил, что с трассы надо уходить.

– Военных не видел?

– Только в районе Краснодара, больше нигде. Они оборудовали два блокпоста, и там было довольно безопасно. Дурак я, что решил идти домой. Думал, раз столько народа на дороге, то это безопасно. А потом, когда дело коснулось еды и защиты, оказалось, что все сами по себе. Через неделю от толпы остались единицы, а через полмесяца и вообще никого. Кого убили, кто прятался днём по норам, как крысы, кто от плохой еды или болезней умер, кто в трещину провалился в темноте или в кипящую лужу. Дорога – гиблое место. Я – это типичная ошибка выжившего. Наверное, мне надо было оказаться здесь, чтобы отговорить вас от этого мероприятия.

На Матвея пугающие откровения о похождениях Наиля произвели тяжёлое впечатление. Он предполагал, что внешний мир станет жестоким вследствие конкуренции за продукты, но был уверен в большем порядке. Надеялся на отряды самообороны, военных и прочих энтузиастов, готовых объединять людей ради общей безопасности, и переоценил их. Тяжёлые времена ещё должны были родить тех, кто захотел бы взять на себя ответственность за будущее человечества.