Читать книгу "Командир бомбардировщика – 11"

Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика – 11

Глава 1

– И вас не...

– А что меня? – говорит Литвинов. – Я не струсил, я ошибся. Из того разбора, между прочим, у нас и пошло правило про два признака. Время у Юсупова было только первым сомнением. Решили дело ответвление, вода и дорога; так мы и проверяем место.

Юсупов поднимает голову.

– Это из-за вас?

– Это из-за меня, – говорит Литвинов. – Так что ты вчера, считай, моей ошибкой пользовался.

И тут молодой, тот самый, который начал про счастливую машину, спрашивает:

– А можно вопрос?

– Спрашивай.

– Вот вы говорите, четыре минуты десять от колокольни. А если облачность и колокольни не видно?

Юсупов оживает.

– Хороший вопрос. Тогда берёшь...

Дальше они говорят час.

Про запасные ориентиры, про то, как считать по времени от берега, про то, что делать, если снесло.

Я сижу и слушаю и понимаю, что произошла та вещь, которую нельзя устроить приказом.

Они перестали спрашивать про счастливый номер и начали спрашивать про работу.

Уходя, я слышу за спиной, как молодой говорит Юсупову:

– Слушай, а можно я к тебе завтра подойду? У меня по этому ориентированию...

– Подходи.

И Юсупов говорит это тем особенным голосом, каким человек первый раз в жизни говорит «подходи» кому-то младше.

Тимка приходит ко мне на второе утро с чужой бухтой кабеля и с очень довольным лицом.

– Товарищ майор, смотрите.

– Смотрю.

Он показывает.

На кабелях у них надеты цветные муфточки – резиновые колечки, красные, жёлтые, синие. По цвету сразу понятно, что куда.

– Красиво, – говорю я.

– Не красиво, а быстро. – Тимка тараторит. – Я вчера смотрел, как их дежурный работал. У него оборвалось, он подошёл, посмотрел – и сразу за нужный. А наш бы искал минут пять, потому что у нас все серые.

– Берите.

– Уже взял. Оганесян дал целую банку.

– Тогда чего вы ко мне пришли?

– Потому что не работает, – говорит Тимка, и всё его довольство куда-то девается.

Мы идём смотреть.

На стоянке к вечеру Тимка надел муфточки на кабели нашего узла связи, и днём это выглядело прекрасно.

А ночью выяснилось две вещи.

– Первая, – говорит Тимка. – Вот смотрите.

Он присаживается и включает фонарь, и в узком луче я вижу жёлтую муфту, которая горит, как лампочка.

– Она светлая, – говорит Тимка. – Она с трёх метров видна, если чуть посветить. У нас же затемнение. Я тут развесил ёлочные игрушки.

– Вторая?

Тимка мнётся.

– Вторая личная.

– Говори.

– Я красный от чёрного при слабом свете плохо различаю, – говорит он. – Не то что не вижу. Вижу, но не сразу. Мне надо ближе поднести и подержать.

Я молчу.

Это у него с сорок первого, с той истории на Эзеле, и это не проходит и не пройдёт. Он про это говорит примерно раз в полгода, и каждый раз с таким лицом, будто признаётся в воровстве.

– Ну и что? – говорю я.

– Что «ну и что»?

– Ну и что дальше, Журавлёв? Вы мне сообщили факт. Вы теперь что предлагаете?

Он моргает.

– Так это ж... это ж мой недостаток.

– Это ваше условие работы, – говорю я. – Мне от вас нужно не покаяние, а способ. У нас в полку не вы один с таким глазом, просто остальные молчат. Если вы сделаете так, чтоб работало для вас, оно заработает для всех.

Тимка думает минуту.

– Тогда мне надо, чтоб не только цвет.

– А что ещё?

– Форма, – говорит он медленно. – Чтоб на ощупь. Если я в темноте пощупал и понял – мне свет не нужен вообще.

– Делайте.

Делают они с Оганесяном, местным связистом, и делают полдня.

Получается вот что.

Муфточки остаются – цвет никто не отменяет, днём он экономит время.

Но на каждой муфте теперь насечки: одна, две, три. Насечки делают ножом, глубоко, чтоб чувствовались в перчатке.

– Одна – питание, две – антенна, три – телефон, – объясняет Тимка. – Запомнить можно.

Дальше – подпись.

У самого соединения, на кусочке лейкопластыря, пишут карандашом, что это за конец и куда идёт. Мелко. Читается с двадцати сантиметров, при закрытом фонаре.

И, наконец, главное.

Всё наружное закрывают.

Муфты уходят под кусок старого рукава от противогаза, надетый сверху и притянутый шпагатом. Снаружи – серая резина, и ничего не видно.

– А как же тогда днём быстро? – спрашиваю.

– А днём сдвинул и посмотрел, – говорит Тимка. – Две секунды.

Проверяют ночью, и проверяют правильно: на дежурном, который во всём этом не участвовал.

Ефрейтор Найдёнов, восемнадцать лет, в полку с апреля, страшно боится Тимку.

– Найдёнов. Обрыв на телефонной линии. Найти конец и доложить.

– Есть.

Он идёт к щиту и нащупывает муфту под рукавом, не снимая перчатки.

– Три насечки. Телефон.

Только после этого включает разрешённый фонарь под колпаком и сверяет подпись у соединения.

– Уверен?

Найдёнов снова проводит пальцами в перчатке по отдельной муфте; изоляцию самого кабеля насечками не трогали.

– Три, – говорит он. – Точно три.

– Хорошо. Теперь верни всё, как было.

Найдёнов надвигает рукав, затягивает шпагат, гасит фонарь.

Я смотрю на щит.

Темно. Ни одного светлого пятна.

– Годится, – говорю я.

– Товарищ майор, – говорит Тимка. – Разрешите, я это на все машины и на все узлы?

– Разрешаю. Только одно условие.

– Какое?

– Опишите. Коротко, на полстраницы, с рисунком. Чтоб в следующем полку не пришлось второй раз изобретать.

Федю я нахожу на учебной турели за складом, и нахожу в компании своего ученика.

Учебную установку Федя привёз с наземной группой разобранной. Он устроил её ещё в апреле: настоящая установка, снятая со списанной машины, закреплённая на устойчивом деревянном основании, и перед ней на тросе ездит фанерный силуэт, который тянут за верёвку двое.

Сейчас силуэт не ездит, потому что тянуть некому: все на стоянках.

Федя сидит на ящике и вертит в руках новые очки.

Очки хорошие: со стеклом, в резиновой оправе, с широкой лентой. Такие у нас были не у всех и не всегда, а эти – из запасов Сухорукова, отданные по бартеру за помощь с мотором.

– Примерил? – спрашиваю.

– Примерил.

– Ну?

– Хорошие, – говорит Федя. – Не жмут, не запотевают.

– Так чего сидишь как в воду опущенный?

Федя усмехается.

– Да мне Назаров с утра шутит, – говорит он. – Говорит: теперь ты в очках, как Журавлёв, будешь лучше видеть.

– А ты?

– А я ему объяснил, что это защитные. Что они от гильзы и от пороха, а не от близорукости. Он вроде понял.

– А ты обиделся.

– Немножко, – признаёт Федя. – Глупо.

Он надевает очки на лоб.

– Товарищ майор, я вот что хотел. Разрешите я сегодня сам покажу.

Я смотрю на него.

Мы с ним про это разговариваем не первый месяц.

Плечо у Феди с сорок первого. Оно зажило – по-настоящему зажило, не как в первый год, когда каждое движение отзывалось. С зимы он делает то, что ему назначили, и делает добросовестно, и я это знаю, потому что проверял.

Но между «зажило» и «работает как раньше» лежит расстояние, и Федя на это расстояние поглядывает уже год.

– Что показать?

– Сопровождение. Три минуты. Не больше.

– А потом?

– А потом Назаров.

– Точно потом Назаров?

– Товарищ майор.

– Я спрашиваю, потому что знаю тебя, – говорю я. – Ты сейчас три минуты отработаешь, у тебя ничего не заболит, и ты решишь, что можно сорок.

Федя молчит.

– Может, и решу, – говорит он честно.

– Вот поэтому я и спрашиваю.

– Тогда так, – говорит Федя. – Назаров, засекай. Три минуты, и ты меня снимаешь, даже если я скажу «ещё чуть-чуть».

Назаров – старший сержант, двадцать лет, здоровый как жеребец, с руками до колен – расплывается в улыбке.

– С удовольствием, товарищ старшина.

– Не с удовольствием, а по часам.

– По часам с удовольствием.

Верёвку тянут двое случайно пойманных оружейников.

Федя садится в турель.

Я смотрю, как он садится, и вижу то, чего не видел два года: он садится нормально. Не заводит правую руку через силу, не подставляет корпус, не перехватывает левой то, что должен брать правой.

Просто садится и берётся.

– Пошла.

Силуэт едет.

Федя ведёт его – плавно, с той короткой упреждающей задержкой, которая отличает человека, стрелявшего по-настоящему, от человека, учившегося по наставлению.

– Быстрее давай! – кричит он оружейникам.

Силуэт едет быстрее.

Турель разворачивается, идёт за ним, останавливается, идёт обратно.

– Минута, – говорит Назаров.

Федя работает.

Я стою и смотрю на его лицо, потому что лицо в такие моменты говорит больше, чем доклад.

И на лице у Феди происходит вот что: сначала сосредоточенность, потом – примерно на середине второй минуты – удивление.

Он ждал, что заболит.

Он уже год каждый раз ждёт, что заболит, и заранее чуть-чуть напрягается в ожидании, и от этого напряжения болит быстрее.

А сегодня не болит.

– Две, – говорит Назаров.

Федя разворачивает турель в дальний сектор – туда, куда ему раньше было хуже всего, – и доводит силуэт до конца троса.

– Три. Всё, товарищ старшина.

– Погоди.

– Три минуты, товарищ старшина. Вы сами сказали.

– Назаров, я говорю погоди.

– А я говорю слезайте, – говорит Назаров.

И, что характерно, Федя слезает.

Слезает и стоит, потирая плечо – не потому, что болит, а по привычке.

– Ну? – спрашиваю.

– Не болит, – говорит он.

– Совсем?

– Совсем. – Он вращает рукой. – Тянет чуть-чуть в верхней точке, и всё.

– Значит, завтра сорок минут?

Федя смотрит на меня и смеётся.

– Не куплюсь, товарищ майор.

– Проверяю.

– Не куплюсь, – повторяет он. – Я себе знаете что сказал? Что если сегодня три минуты не заболело, то это три минуты, а не сорок. Я через неделю пять попробую.

– Через неделю?

– Через неделю. Мне врач так расписал, и я к нему привык.

Показ ведёт Назаров, и ведёт его полтора часа, и группа из восьми молодых стрелков слушает его, разинув рот.

Федя сидит на ящике сбоку и смотрит.

Один раз он пытается вмешаться.

– Назаров, ты им скажи про...

– Товарищ старшина, – говорит Назаров, не оборачиваясь. – Я скажу. Через пять минут.

– Так им сейчас надо.

– Им сейчас не надо, – говорит Назаров. – Вы им сейчас третий признак дадите, а они первые два ещё не уложили.

Федя открывает рот.

Закрывает.

Смотрит на меня.

Я делаю каменное лицо.

Вечером, когда мы едим оставленную кухней горячую порцию – Бабенко, наученный, теперь всегда оставляет тем, кто работает допоздна, – Федя всё-таки не выдерживает.

– Ты с чего это меня одёрнул?

– А вы с чего лезете? – говорит Назаров с полным ртом.

– Я не лезу, я дополняю.

– Вы дополняете так, что у них в голове каша. – Назаров отставляет миску. – Товарищ старшина, вы им в один заход три вещи говорите. Они берут первую, вторую забывают, а третью потом путают со второй.

– Я всегда так учил.

– И я так учился, – говорит Назаров. – И полгода потом путал сектора, помните? Вы меня тогда чуть не выгнали.

Федя задумывается.

– Помню, – говорит он.

– Ну вот. Я тогда думал, что я дурак. А я не дурак, мне просто много сразу давали.

Федя поворачивается ко мне.

– Товарищ майор, он мне сейчас сказал, что я плохо учу.

– Он вам сказал, что вы учите быстро, – говорю я. – Это разные вещи.

– И что мне делать?

– Слушать его, – говорю я. – Вы его этому научили. Теперь терпите.

Федя смотрит на Назарова.

Назаров доедает и смотрит на Федю с некоторым опасением: осознал, кажется, что наговорил.

И Федя вдруг фыркает.

– Ладно, – говорит он. – Ладно. По одному признаку за раз.

– И паузу делайте, – говорит осмелевший Назаров. – Вы паузу не делаете. Вы сказали и сразу дальше, а им подумать надо.

– Ещё чего.

– Сами же учили: дай человеку три секунды.

– Это я про доклад учил!

– А это то же самое.

И они начинают спорить, а я сижу с миской и думаю, что вот эта сцена – двадцатидвухлетний старшина и двадцатилетний сержант, спорящие о методике преподавания за холодеющей кашей, – стоит, пожалуй, дороже, чем вся вчерашняя Кубань.

Потому что Кубань была один раз, а эти двое будут учить людей ещё три года.

Участники операции собираются за двое суток; остальные шесть готовых машин оставались на базе и продолжали текущую службу.

Расчёт был на трое, и трое я честно доложил в штаб, а получилось двое, и я знаю почему: потому что группы не ждали общей команды, а перелетали по готовности, как только их машины проходили осмотр.

Первым уходит Зорин с Тимашевской – у него всё было цело изначально.

Потом Строев, у которого поменяли колесо.

Потом две абинские.

Мы уходим последними, потому что у Гаевого плоскость, и её латают полдня.

Перед уходом на исходе вторых суток я обхожу поле и проверяю, что мы никому ничего не должны.

Это старая привычка, и она из другой жизни: уходя с чужого аэродрома, оставь его в состоянии не хуже, чем взял.

– Ключи?

– Вернули, – говорит Плешаков. – Все.

– На щит повесили?

– Сам вешал, – говорит Плешаков. – Чтоб дыр не осталось.

– Чего брали ещё?

– Брали сварочный, брали тиски, брали две струбцины. Всё вернул, Гуляев проверил и расписался.

– Он расписался?

– Я попросил, – говорит Плешаков. – Чтоб потом через месяц не было разговоров, что авиация приехала и увезла.

Тележку увязывают на транспорт.

Она едет в кузове полуторки вместе с наземным имуществом, и её увязывают последней, поверх ящиков, и Кириченко лично проверяет верёвки три раза.

– Кириченко.

– Я.

– Не оторвётся.

– Товарищ майор, вы её видели? Она ж кривая. Она если поедет, то всё побьёт.

– Она кривая, но она наша, – говорю я его же словами двухдневной давности.

Кириченко смеётся.

Тимкины метки на своих станциях сверяют перед вылетом.

Это отдельная работа, и она идёт медленно, потому что метки надо не просто надеть, а согласовать: чтобы на всех машинах одна насечка означала одно и то же.

Тимка ходит с тетрадкой и лично проверяет каждую.

– Кожин! У тебя две насечки на питании.

– Так я думал...

– Ты не думал, ты по цвету сделал. Две – антенна. Переделывай.

– Да какая разница...

– Разница такая, – говорит Тимка, – что ты сегодня на своей машине, а завтра тебя посадят на чужую, и ты в темноте нащупаешь две и решишь, что это питание, и полезешь не туда.

Кожин переделывает.

Сухоруков провожает нас перед полуднем.

Стоим у его палатки, и мне немного неловко, потому что я не знаю, как прощаться с людьми, которых видел двое суток и которым должен больше, чем некоторым, кого знаю два года.

– Ну, – говорит он. – Заходите ещё.

– Постараюсь не заходить.

– Это правильно, – соглашается он. – К нам обычно заходят не от хорошей жизни.

– Сухоруков.

– Да?

– Мы вам движок на мельнице починили, баню отработали. За остальное я расплатиться не могу.

– За какое остальное?

– За то, что вы нас приняли без разговоров.

Сухоруков смотрит в сторону, на поле.

– Товарищ майор, – говорит он. – Вы на чужой полосе ночью садились когда-нибудь?

– Садился.

– И как вас принимали?

– По-разному.

– Вот, – говорит он. – Мне в прошлом октябре пришлось садиться в одном месте, где нас приняли плохо. Не то чтоб выгнали, а вот так – есть место, ложитесь. И ничего больше.

– И?

– И я тогда сказал себе, что у меня так не будет. Вот и всё. Никакой доброты, товарищ майор. Просто я помню октябрь.

Мы садимся на своей базе к полудню.

Всё родное, всё привычное, и после двух суток на чужом поле это чувствуется особенно ясно: свой капонир, свои вешки, свой запах от кухни, свои ямы на рулёжке, которые ты объезжаешь не глядя.

Группы на месте.

Шестнадцать машин вернулись к шести, остававшимся на базе. Из них четырнадцать боеготовы к вечеру, две – к завтрашнему полудню.

Люди вымыты, одеты в чиненое, выспались.

Я обхожу стоянки, и это занимает два часа, и за эти два часа я узнаю примерно двадцать мелочей, которых не узнал бы из доклада: что у Мятлева сел аккумулятор, что оружейники поругались с интендантом из-за ветоши, что Дёмин получил письмо из дома и ходит белый, и что с ним уже разговаривал Федя.

Вечером я сажусь дописывать.

Достаю тот же лист, на котором остановился позавчера. Он помялся в кармане, и последняя строчка так и висит недописанная: «Мы с тобой».

Я смотрю на неё.

И дописываю уже не то, что собирался тогда.

«Мы с тобой, я думаю, потому и сошлись, что не подошли по старой мерке.

Я это долго не мог сформулировать, а тут два дня смотрел на чужой инструмент и понял.

Если бы я тогда, в сорок первом, сумел вернуться к тебе тем, кем был, – у нас бы, наверное, сорвало все грани. Ты бы подгоняла себя под ту девушку, я бы изображал того человека, и мы бы оба говорили, что всё как прежде, а гайки бы крутились всё хуже.

А так пришлось делать своё. Из того, что есть. Из списанного уголка, как эта наша тележка.

Она кривая. Но она едет, и её двое катят там, где раньше четверо несли на руках.

Теперь по делу.

Мы вернулись на свою базу, полк собран, все целы. Двое суток я спал, ел и ходил в чистом. Больше про работу ничего не пишу – не потому что тайна, а потому что уже не помню, что там было интересного, кроме бани.

Напиши мне вот что.

Ты в прошлом письме упоминала, что у вас в отделении говорят про перемещение. Что именно говорят? Это слухи или уже есть бумага?

Спрашиваю не из любопытства и не чтобы строить планы. Просто если ваш госпиталь двинется, я хочу знать заранее, куда писать, а то мои письма будут месяц догонять тебя по всему фронту, а я, как ты знаешь, человек нетерпеливый, хотя и притворяюсь выдержанным.

И ещё. Если вдруг окажется, что вас переводят куда-нибудь в нашу сторону, – напиши сразу. Не потому, что я что-то смогу устроить. А потому, что мне будет легче дышать.

Твой Павел».

Складываю, надписываю, отдаю Гордееву – он зашёл перед отъездом почтовой машины.

– Отправишь завтра.

– Завтра? – переспрашивает он и тут же спохватывается. – Понял. Как обычно.

Я задерживаю взгляд на конверте, который он уже убирает. За окном хлопает дверь почтовой полуторки. Сейчас есть и время, и машина; к чему ещё ночь держать письмо при себе?

– Нет, – говорю я. – С сегодняшней машиной отправляй.

Гордеев смотрит на меня с удивлением.

– Вылетов же нет.

– Вот именно, – говорю я. – Вылетов нет.

Глава 2

Письмо приходит в самый неудобный час – в половине второго, когда у меня на столе лежат три списка и все три надо подписать до вечера.

Я узнаю конверт раньше, чем беру его в руки. У Марии крупный, немного наклонный почерк и привычка писать адрес так плотно, будто боится, что слова не поместятся.

Читаю стоя, потому что если сяду – вспомню, что не спал.

Она пишет коротко. Госпиталь переводят ближе к фронту, часть людей идёт с санитарным эшелоном, и эшелон пойдёт через пересыльную станцию – она называет её прямо, без околичностей, и приписывает дату: с шестнадцатого по восемнадцатое, точнее не знает никто, потому что «нас двигают, как шкаф по комнате, – то вправо, то опять на прежнее место».

Дальше две строки, из-за которых я перечитываю всё письмо второй раз.

«Я не прошу тебя приезжать. Я просто пишу, где буду, потому что ты однажды сказал, что тебе легче, когда ты знаешь точку на карте, а не направление».

Я стою с этим листом у окна, за которым техники катят бочку, и очень отчётливо чувствую, как в груди делается тесно.

Потом достаю из планшета рабочий календарь и всё-таки сажусь, чтобы разложить его рядом с письмом.

Шестнадцатое – это послезавтра. А послезавтра у меня начинается то, что в бумагах называется «перебазирование полка эшелонным порядком», а на человеческом языке означает, что половина моего хозяйства поедет по железной дороге через ту самую станцию.

Я сижу над календарём минуты три и честно сам себя проверяю.

Первое: совпадение это или я его себе устроил? Не устраивал. Станция одна на весь участок, через неё идёт всё, и наши, и не наши, и выбора у нас с ней нет.

Второе: изменится ли что-нибудь в моей работе оттого, что там будет Мария? Не должно.

Третье, самое неприятное: а я буду знать, если изменится?

Вот на третьем я и застреваю.

Отвечаю в тот же час, потому что если отложу – не напишу вообще.

Пишу, что буду на этой станции по службе, скорее всего семнадцатого. Что не знаю, в какой час и сколько пробуду. Что если разминёмся – оставлю ей весть у дежурного по станции и у диспетчера, фамилию диспетчера называю, потому что это Климов и потому что Климов не потеряет.

И пишу отдельной строкой то, что мне самому неудобно писать:

«Я не могу двигать твой эшелон и не буду пытаться. Если у вас погрузка или срочность, ты меня не ищи. Я всё пойму раньше, чем ты успеешь объяснить».

Запечатываю, отдаю связному и три минуты сижу, глядя в стену.

Потом беру первый список и подписываю.

На узел я выезжаю шестнадцатого в полдень, вместе с полковым инженером.

Верещагин – инженер-капитан, человек лет сорока, сухой, с вечно поджатыми губами, и я за год с лишним привык, что он говорит мало, а когда говорит – всегда про железо и никогда про людей. Он сидит рядом в кузове, одной рукой держась за борт, другой прижимая папку к шинели. На ухабах нас подбрасывает; я начинаю разговор, когда шофёр снижает ход у переезда, и наклоняюсь ближе, чтобы не кричать через весь кузов.

– Верещагин.

– Слушаю.

– Вы сегодня будете спорить с военными сообщениями.

– Я догадался.

– Вы умеете спорить?

Он поворачивает ко мне лицо, и на этом лице впервые за год с лишним появляется что-то похожее на веселье.

– Товарищ майор, я двенадцать лет спорю с людьми, которые хотят, чтобы самолёт летал без ремонта. Военные сообщения после этого – отдых.

Станция открывается из-за поворота сразу вся: три пути, разбитая водокачка, которую так и не восстановили, обгоревший пакгауз, платформа, и на путях – состав с боеприпасами, состав с чем-то укрытым брезентом, и дальше, у самого дальнего пути, длинная зелёная гусеница санитарного.

Он уже здесь.

Я смотрю на него ровно столько, сколько нужно, чтобы отметить: пришёл, стоит, окна зашторены, у третьего вагона откинута дверь и внизу стоит человек в белом халате поверх шинели.

Потом отворачиваюсь и иду к платформе, где стоит наш груз.

Груз наш выглядит так, как выглядит всякое хозяйство, вынутое из привычного места: жалко и бестолково. Ящики, ящики, ящики. Станки, обвязанные проволокой. Бочки. Штабель чего-то длинного под мешковиной. И посреди всего этого – наша тележка, та самая, которую летом скопировали с чужой, из подручного железа, и которой Плешаков гордится больше, чем орденом.

Плешаков сам тут же. Он в промасленном ватнике, хотя ещё не холодно, и ругается с кем-то у штабеля.

– Товарищ майор! – Он идёт ко мне, на ходу вытирая руки. – Вы вовремя. Тут нас грабят.

– Кто?

– Да вон, – он кивает на человека в шинели, стоящего у платформы с планшетом. – Говорит, что мы много занимаем.

Человек в шинели оборачивается.

Майор из военных сообщений, фамилия Тищенко, – я его помню по прошлой перевозке. Круглый, невысокий, с красными от бессонницы глазами и с тем особым спокойствием, которое бывает у людей, которым каждый день говорят, что они виноваты.

– Иванов, – говорит он и подаёт руку. – Ну наконец-то. С вашими техниками разговаривать невозможно.

– Что случилось?

– Ничего не случилось. Обычное. – Он раскрывает планшет. – У меня на узле пропускная способность вот такая, – он показывает щель между пальцами. – Подъезд разбит, маневровый один, и он полудохлый. Сегодня ночью я могу дать вам одну нитку. Одну. И в неё влезет вот столько.

Он показывает рукой в сторону путей.

– Платформа, две теплушки и полувагон. Всё. Больше не влезет ни во что, потому что дальше по расписанию идут вещи, которые я двигать не имею права.

– Понятно, – говорю я. – Что предлагаете?

– Предлагаю разумное. – Тищенко листает. – В первую нитку берём самолётные части, боепитание и людей. Они лёгкие, они компактные, и от них сразу польза: ваши перелетят, у них будет чем жить и чем стрелять. А вот это, – он тычет карандашом в сторону станков, – вот эту вашу мастерскую мы отправим вторым заходом. Через сутки, максимум двое.

– Через двое.

– Через двое, – повторяет он твёрдо. – Иванов, поймите меня правильно. У вас самолёты должны начать летать. Что им сейчас нужнее – ключи или патроны?

И вот тут надо остановиться и сказать одну вещь, которую я всегда себе говорю в таких разговорах, чтобы не сорваться.

Он прав.

Не наполовину прав, не «формально прав» – по-настоящему прав. Он рассуждает ровно так, как рассуждал бы я на его месте, имея одну нитку и четыре просителя. Самолёт без боекомплекта не воюет. Самолёт без палаток и котла не воюет тоже, потому что люди спят и едят. А станок – это железо, которое лежит и ждёт.

Беда только в том, что он считает первый день, а мне надо считать четвёртый.

– Тищенко, – говорю я. – Давайте не спорить на словах. Давайте пройдём вдоль этого добра, и вы мне покажете, что бы вы взяли, а я вам скажу, что будет через четыре дня, если это оставить.

– У меня двадцать минут.

– Хватит пятнадцати.

Мы идём вдоль платформы. Впереди Верещагин со своей папкой, за ним я, потом Тищенко, потом Плешаков, который делает вид, что идёт по своим делам, а на самом деле держится в трёх шагах и слушает.

– Вот, – говорит Тищенко у первого штабеля. – Это что?

– Это стеллаж и верстаки, – говорит Верещагин.

– Дерево?

– Дерево.

– Оставляем. Доски я вам на месте найду, у меня их полстанции.

– Согласен, – говорит Верещагин, и Плешаков за спиной у меня издаёт звук.

– Дальше. Это?

– Станок сверлильный.

– Тяжёлый?

– Двести сорок.

– Оставляем.

Верещагин останавливается.

– Нет.

– Почему нет? – Тищенко даже поворачивается всем корпусом. – Вы же только что согласились с верстаками.

– Верстак я сколочу за полдня из вашей доски, – говорит Верещагин ровно. – А дырку в кронштейне я пальцем не просверлю.

– Ну так возьмите дрель.

– Взял. – Верещагин открывает папку и показывает лист. – Вот, ручная, две штуки, они в этом ящике. Только ими я сделаю несколько толстых кронштейнов за смену и сотру людям руки. У меня по опыту после каждого вылета набирается работ на двадцать-тридцать отверстий: накладки, заплаты, крепёж. Это не про «красиво», это про то, что заплату надо чем-то пришить.

Тищенко смотрит на станок.

– Двести сорок кило, – говорит он с тоской.

– Двести сорок кило, – соглашается Верещагин. – И я вам за них отдам верстаки, стеллаж, вот этот ящик с малярным и половину вот того с расходным крепежом, потому что крепёж я на месте выпрошу у соседей.

– Вы серьёзно отдаёте?

– Совершенно серьёзно. Записывайте.

Тищенко записывает, и лицо у него делается задумчивое. Я стою в стороне и не лезу, потому что происходит именно то, ради чего я его сюда и привёз: они начали считать в одних и тех же единицах.

– А это? – Тищенко останавливается у большого угловатого ящика, обшитого рейкой. – Это у вас что за гроб?

– Агрегатный комплект, – говорит Плешаков из-за спины.

– Что?

– Приспособления для съёма и постановки агрегатов, – поясняет Верещагин. – Подъёмник, ложементы, оправки.

Тищенко меряет ящик шагами.

– Три метра. Три метра, Иванов! Это у меня четверть платформы. Что, без него никак?

– Без него никак, – говорит Плешаков.

– Погодите, – говорю я. – Плешаков, вы сейчас сказали «никак» слишком быстро. Тищенко, поехали.

– Куда?

– На аэродром. Тут шесть километров.

– У меня двадцать минут.

– У вас было двадцать минут двенадцать минут назад. Поехали, я вас верну через сорок.

Он смотрит на меня, потом на ящик, потом на свои часы и лезет в кузов.

Часть готовых машин Зорин уже перегнал на новую площадку. Остальные ждут подтверждения приёмки и очередного перелёта.

Я веду Тищенко прямиком к третьему борту от края.

Машина стоит с открытыми капотами и снятой панелью, и вокруг неё ходят двое в ватниках. Под правым мотором на брезенте разложено железо.

– Вот, – говорю я. – Прошу знакомиться. Сел четыре дня назад, привёз девятнадцать пробоин и мотор, который надо менять.

Тищенко смотрит.

– И что?

– А то, товарищ майор, что мотор с навесным оборудованием весит больше шести сотен килограммов, – говорит Плешаков, вылезая из кузова следом. – Вы мне сейчас объясните, как я его сниму.

– Краном.

– Крана нет. Кран на новой площадке будет через неделю, если будет.

– Ну... треногой.

– Тренога есть, – Плешаков показывает на угол капонира, где действительно стоят три бревна, связанные проволокой. – Только одной треноги мало. А в жизни его надо не просто поднять, а поднять, развернуть, подвести к раме и посадить на шпильки так, чтобы никому руку не оторвало. Вот для этого у меня в том гробу лежат ложементы и оправки.

Он лезет под мотор и вытаскивает изогнутую железяку, похожую на большую скобу.

– Вот эта штука, – говорит он, – весит восемь кило. Без неё вот эта, – он хлопает ладонью по мотору, – тяжёлая махина, будет висеть на честном слове, пока четверо мужиков её ловят. Я так один раз ловил. Больше не хочу.

Тищенко молчит.

– А там всё такое? – спрашивает он наконец. – В ящике?

– Не всё, – говорит Верещагин, и вот тут начинается самое интересное.

Он достаёт свою папку, кладёт её на крыло и раскрывает.

– Товарищ майор, я не буду вас уговаривать, что мне нужно всё. Я вам сейчас скажу, что в этом ящике действительно нужно, а что можно оставить.

Тищенко подходит ближе.

– Нужно: подъёмное приспособление, ложементы под мотор, две оправки и вот эта траверса. Это шестьсот с чем-то килограммов и метр восемьдесят по длине, если мы разберём ящик и уложим отдельно.

– А остальное?

– А остальное – приспособление для правки лопастей и стапель под хвостовую часть. – Верещагин ведёт пальцем по своему списку. – Правку лопастей мы за полгода делали четыре раза. Стапель – один раз. Это можно оставить и привезти вторым эшелоном, а если очень прижмёт – обойтись местным способом.

– Каким?

– Плохим, – честно говорит Верещагин. – Дольше и хуже. Но обойтись можно.

Плешаков за моей спиной набирает воздуха, чтобы возразить, и я, не оборачиваясь, кладу ему руку на плечо.

Тищенко смотрит на список и что-то подсчитывает.

– То есть вы сами режете свой ящик втрое.

– Я сам режу свой ящик втрое, – подтверждает Верещагин. – Потому что если я вам скажу «нужно всё», вы мне не поверите ни в одном слове. И правильно сделаете: у вас каждый второй просит всё.

Тищенко неожиданно улыбается – впервые за сегодня.

– Каждый первый, – говорит он. – Ладно, инженер. Записываю по вашему списку. Но учтите: вы мне это сейчас подписали, и если завтра вы придёте и скажете, что без стапеля у вас всё встало...

– Не приду, – говорит Верещагин.

Возвращаемся на станцию через пятьдесят минут, чуть позже обещанного. Тищенко первым идёт к дежурному проверить, что изменилось за его отсутствие, и всю дорогу Плешаков молчит и смотрит в борт, а когда вылезаем, отходит в сторону и начинает крутить самокрутку с таким видом, будто эта самокрутка его личный враг.

Я иду за ним.

– Обиделись.

– Никак нет.

– Плешаков.

Я жду, пока он скрутит бумагу и прикроет спичку от ветра. Только затянувшись, он поворачивается ко мне.

– Товарищ майор, вы понимаете, что он отдал стапель?

– Понимаю.

– А вы понимаете, что первую же машину с погнутой хвостовой мы будем править на земле, на коленке, и я её выпущу, и мне потом с этим жить?

– Понимаю.

– И вы всё равно за него.

– Я за него, – говорю я. – И объясню почему, а вы послушайте, потому что вам это ещё пригодится. Верещагин сейчас сделал не уступку. Он сделал размен. Он отдал то, что понадобится раз в три месяца, и взял то, что понадобится послезавтра. И сделал это первым, пока Тищенко не начал резать сам, наугад.