Читать книгу "Командир бомбардировщика – 11"

Плешаков сопит.

– Наугад он бы гроб целиком выкинул, – соглашается он неохотно.

– Целиком, – киваю. – А теперь у нас в первой нитке лежит подъёмное, ложементы и траверса. И через четыре дня, когда вам привезут машину с разбитым мотором, вы его снимете, а не будете ловить вчетвером.

– Я про это и говорю, что не будем ловить, – ворчит Плешаков. – А про стапель я вам всё равно припомню.

– Обязательно припомните. Только не сейчас, а через три месяца, когда он действительно понадобится. Тогда и припомните, и я вам его достану.

Погрузку начинаем в половине шестого, и вот тут выясняется, что все наши бумажные подвиги стоят ровно столько, сколько стоит земля под колёсами.

Подъезд к платформе разбит. Не повреждён, а именно разбит: за последнюю неделю здесь прошли сотни колёс, потом двое суток лил дождь, и теперь между складом и платформой лежит полоса метров в сорок, в которой стоит чёрная жижа, а под жижей – раскисшая глина.

Тележка – наша гордость, скопированная летом с чужой, с широкими колёсами и низкой рамой, – проходит эти сорок метров два раза.

На третий, с частью подъёмного приспособления, она садится в грязь.

Я вижу это с платформы. Шесть человек упираются, тележка идёт, идёт, потом левое колесо уходит в глину по ступицу, рама перекашивается, и груз – двести сорок килограммов железа, в пределах написанной на раме нагрузки, но увязанного на скорую руку, – начинает медленно, тяжело наклоняться влево.

– Стой! – орёт Плешаков.

Он орёт так, что на соседнем пути оборачивается сцепщик.

– Стой! Все руки убрали! Отошли!

Люди отскакивают. Тележка стоит, накренившись, и груз на ней держится только потому, что упёрся в бортик.

Я спускаюсь с платформы и иду туда, увязая по щиколотку.

– Ещё бы чуть-чуть, – говорит Плешаков, и я вижу, что у него ходят желваки. – Ещё бы чуть-чуть, и оно бы легло на Гаврилова. Он с той стороны толкал.

– Толкать больше не будем, – говорю я.

– Товарищ майор, у нас окно...

– Толкать больше не будем, – повторяю я. – Один раз мы его сейчас уроним – и у нас не будет ни окна, ни приспособления, ни Гаврилова.

Дальше полтора часа мы занимаемся тем, чем в книжках про войну не занимается никто, потому что это скучно.

Я поворачиваюсь к стоящему рядом Гаврилову – составителю поездов, которого чуть не придавило, мужик лет пятидесяти, с лицом, на котором за тридцать лет службы отпечаталась вся местная погода.

– Доски есть?

– Доски есть, – говорит он. – Шпалы старые есть. Только они вам весь подъезд не закроют.

– Мне весь и не нужен. Мне нужно сорок метров, и не сплошняком, а под колёса. Две колеи.

Гаврилов чешет подбородок.

– Вот это можно.

Кладём настил.

Работают все: мои технари, его путейцы, двое из санитарного эшелона, которые пришли посмотреть, а остались таскать. Старые шпалы тяжёлые, скользкие, пропитанные, от них воняет, руки после них чёрные и не отмываются неделю.

Пока кладут, Верещагин пересматривает груз.

– Разделяем, – говорит он. – Подъёмное отдельно. Ложементы отдельно. Траверсу вообще на руках, она длинная, но лёгкая.

– Это же три подачи вместо одной.

– Разделим и этот ящик: на две подачи полегче, до ста двадцати каждая. С двести сорока на размокшем подходе уже сели, – отвечает он. – Мы это только что видели.

Сначала груз снимаем на подложенные доски, затем вынимаем освободившуюся раму, и это тоже полчаса.

К семи первая подача уходит по настилу на платформу.

Я стою и смотрю, как шесть человек ведут тележку по двум узким деревянным полосам, и как Гаврилов идёт впереди спиной вперёд и показывает руками, и как Плешаков идёт сбоку и держит руку на грузе – не для того, чтобы удержать, а чтобы почувствовать, если качнётся.

Проходит.

Вторая подача проходит быстрее. Третья – совсем ходко.

А потом Верещагин делает то, за что я готов простить ему все его поджатые губы.

Он лезет на платформу и начинает командовать, как укладывать.

– Не так. Подъёмное – в хвост, к торцу.

– Товарищ инженер, его сподручнее сюда.

– Сподручнее – грузить. А разгружать мы будем в темноте, на чужой площадке, где нет ни крана, ни фонаря. Что нам понадобится первым?

Технарь думает.

– Подъёмное.

– Значит, оно лежит с того края, откуда откроют борт. А ящик с расходным – в середину, он нам понадобится на второй день.

– А если откроют с другой стороны?

– А для этого мы вот тут напишем мелом, – говорит Верещагин и лезет за мелом. – Крупно. И на накладной повторим.

Я смотрю на это и думаю, что за последний год научился отличать хорошего специалиста от очень хорошего по одному признаку: очень хороший укладывает вещи в том порядке, в каком их будет доставать другой человек в темноте.

В восьмом часу на платформе появляется Климов.

Я узнаю его издали по походке – он ходит наклонившись вперёд, как будто всё время против ветра, и держит подмышкой ту же картонную папку, что и два года назад.

Он подходит, останавливается, оглядывает нашу платформу, настил, грязь и людей, и говорит:

– Здравствуйте, товарищ майор.

– Здравствуйте, Климов.

– Плохо у вас с землёй.

– С землёй у нас отвратительно.

– У всех отвратительно, – соглашается он. – Я к вам с разговором. Отойдём?

Мы отходим к торцу платформы, где стоит перевёрнутый ящик и можно сесть.

Климов садится, кладёт папку на колени и раскрывает.

И начинается тот единственный вид разговора, ради которого я в сорок первом вытащил этого человека с его станции: разговор, в котором никто ничего не обещает.

– Значит, так, – говорит Климов. – Я вам сейчас расскажу про эту ночь, а вы не перебивайте, потому что я собьюсь.

– Не перебиваю.

Он ведёт пальцем по разграфлённому листу, на котором у него от руки расчерчены часы.

– С двадцати одного до двадцати трёх по перегону идёт порожняк под погрузку, его двигать нельзя, за него с меня голову снимут. В двадцать три сорок у меня окно. Первое. Оно короткое: сорок минут, дальше встречный.

– Что в него влезает?

– В него влезает то, что к двадцати трём сорока уже стоит собранным на выходном пути. – Климов поднимает на меня глаза. – Понимаете разницу? Не «почти собранным». Не «осталось прицепить два вагона». Собранным. Потому что маневровый у меня один, он сейчас работает на боеприпасах, и до двадцати одного сорока я его вам не дам вообще.

– Второе окно?

– Второе в час десять. – Он переворачивает лист. – Оно длиннее, час с лишним. И вот в него я могу добавить платформу, потому что между первым и вторым маневровый освободится и успеет её вытащить и прицепить.

– Если успеет.

– Если успеет, – соглашается Климов. – Если у вас груз будет закреплён, если вагонный мастер не упрётся, если состав не придётся переставлять по два раза. Я вам это заранее говорю, чтобы вы потом не удивлялись.

Я смотрю на его лист.

– Третьего окна нет.

– Третьего окна нет. – Он захлопывает папку. – Товарищ майор, я вас уважаю и помню, чем вам обязан, и всё-таки скажу прямо, чтобы между нами не было тумана: я вам ничего не сделаю сверх того, что есть на этой бумаге. Я не могу снять с нитки встречный. Я не могу задержать боеприпасы. Я могу только правильно уложить в те щели, которые остались.

– Климов.

– Что?

– Я вас за это и звал два года назад.

Он хмыкает и лезет за папиросой.

– Теперь про ваш выбор, – говорит он, закуривая. – Тищенко вам расписал на первое окно ваше хозяйство: части, боепитание, людей. Оно у вас практически собрано, оно к двадцати трём сорока будет стоять. Значит, в первое окно вы уйдёте.

– А мастерская?

– А мастерская, – Климов выпускает дым, – во второе. И это, между прочим, для вас неплохо: у вас будет полтора часа на то, чтобы разобраться с креплением.

– Тогда в чём выбор?

Климов молчит секунду дольше, чем надо.

– В том, – говорит он, – что на первое окно у меня есть второй желающий. И он уже стоит собранный, и ему ничего не надо цеплять.

Я поворачиваю голову.

Санитарный эшелон стоит там же, где стоял, – длинный, зелёный, с зашторенными окнами. У третьего вагона по-прежнему откинута дверь.

– Они просились ещё днём, – говорит Климов буднично. – Я им отказал, потому что по указанию у вас преимущество: перебазирование боевой части. Бумага такая есть, я её вам покажу, если хотите. Так что формально вопрос закрыт, и я к вам не с просьбой пришёл.

– А с чем?

– С уведомлением. – Он гасит папиросу о каблук. – Я обязан вам сказать, что у меня на первое окно два претендента и что решение принято в вашу пользу. Чтобы вы потом не узнали от кого-нибудь третьего и не подумали, что я вас обошёл.

Мы сидим молча.

Над станцией начинает темнеть – в октябре темнеет быстро, и уже видно, как у стрелок зажигают фонари с прищуренными заслонками.

– Климов.

– Слушаю.

– Что у них за срочность?

– Вот этого я не знаю, – говорит он. – Я диспетчер. Мне сказали «тяжёлые», а насколько тяжёлые и что будет, если они постоят полтора часа, – это не моя грамота.

Я встаю.

– Пойду узнаю.

Климов тоже встаёт, и лицо у него делается неопределённое.

– Товарищ майор, вы имеете полное право не ходить.

Глава 3

– Имею.

– И я вам ещё скажу, – говорит он вслед, когда я уже иду. – Если вы их пустите в первое, а у себя со вторым не успеете, то ваша мастерская останется здесь до послезавтра. И я вам её не вытащу. Мне будет нечем.

– Я понял.

Иду вдоль путей и по дороге очень трезво отдаю себе отчёт в том, что сейчас делаю.

Я иду к санитарному эшелону, в котором едет Мария.

У меня есть законное преимущество, подтверждённое бумагой. Я могу просто повернуться, уйти к своей платформе и ночью отправить в первое окно то, что запланировано, а во второе – мастерскую, и это будет правильно с любой стороны, с какой ни посмотри.

И я иду туда.

И не могу с точностью до конца сказать себе, чего в этом шаге больше: желания проверить чужую срочность или желания увидеть у откинутой двери знакомое лицо.

Вот это неприятнее всего. Я не знаю про себя наверняка.

Значит, – говорю я себе, шагая по шпалам, – значит, буду смотреть не на неё, а на бумаги и на людей. И решать буду по ним. И если не смогу отделить одно от другого, то не приму решения вовсе, а отдам его Тищенко, и пусть режет он.

У третьего вагона стоит санитар и курит в рукав.

– Начальник эшелона где?

– В четвёртом. Только он занят.

– Скажите, что командир полка.

Он уходит, и в эту минуту в раскрытой двери третьего вагона появляется движение: оттуда на руках подают носилки.

Сначала я вижу только носилки и чьи-то руки.

Потом вижу её.

Мария стоит в вагоне на коленях, одной рукой придерживая край носилок, а второй – что-то у лица лежащего, какую-то трубку или маску, я не разбираю. Она не смотрит наружу. Она смотрит только на своего раненого и говорит ему что-то, чего я не слышу, и по её лицу видно, что весь мир сейчас размером с эти носилки.

Человека передают вниз, на руки двоим в халатах. Она спускается следом на подножку, не выпуская его руки, и идёт рядом с носилками до самой машины, стоящей за пакгаузом.

Я стою в темноте шагах в двадцати.

Она меня не видит. И это, наверное, лучшее, что могло сейчас случиться.

– Товарищ майор?

Начальник эшелона выходит из четвёртого вагона – немолодой, тяжёлый, майор медицинской службы, фамилия Перфильев. Халат у него наброшен поверх шинели, а рукава закатаны, и на руках видны следы от резинок.

– Иванов, командир полка. – Я подаю руку. – У меня к вам один вопрос, и, боюсь, неприятный.

– У меня сегодня все вопросы неприятные. Слушаю.

– На первое окно, в двадцать три сорок, вас не берут. Берут меня. Я хочу понять, что для вас значит остаться до часа ночи.

Перфильев смотрит на меня секунды три.

– Это вы меня сейчас проверяете или вы правда спрашиваете?

– Правда спрашиваю.

– Тогда пойдёмте.

Мы идём вдоль состава. Он на ходу говорит – сухо, по-докторски, и я слышу в этом голосе то же самое, что слышал у Верещагина: человека, который очень устал объяснять очевидное.

– У меня в эшелоне четыреста двенадцать человек. Из них тяжёлых – сорок один. Из сорока одного восемь таких, которых я вообще везти не должен, но оставить их было нельзя, потому что госпиталь снимался.

– Что за восемь?

– Двое в живот, четвёртые сутки. Один с газовой – его я снял тут, вы, наверное, видели, только что передали в местный, у них есть чем резать, а у меня в вагоне нет. – Он останавливается и оборачивается. – Остальные пятеро – грудная клетка и бедро. Им нужно лежать неподвижно и приехать.

– Полтора часа стоянки для них – это что?

– Полтора часа стоянки – это ничего, – честно говорит Перфильев. – Полтора часа они пролежат.

Я не ожидал такого ответа и, честно говоря, чуть не выдохнул с облегчением.

– Тогда в чём вопрос?

– В том, что дело не в полутора часах. – Он достаёт из кармана мятый листок. – Вот. Мне в Лихую надо попасть к утренней перецепке. Если я ухожу в двадцать три сорок, я успеваю. Если в час десять, я туда прихожу после того, как она прошла, и стою до вечера. Это не полтора часа. Это четырнадцать.

– Вы уверены?

– Я не уверен, – говорит он. – Я знаю, что так было в прошлый раз, и что мне так сказал ваш диспетчер, когда я просился днём. Проверьте у него, я не обижусь.

Мы возвращаемся к четвёртому вагону, и я вижу, что за нами уже идёт Климов – его кто-то позвал, или он сам почуял.

– Климов. Перецепка в Лихой.

Климов не переспрашивает. Он лезет в свою папку и молча смотрит в лист. Долго.

– Правда, – говорит он наконец. – Из первого окна он к ней успевает с запасом в двадцать минут. Из второго – не успевает совсем. Потом у них днём пропускают воинские и порожняк под уголь, а санитарный они поставят под откос... то есть на запасный, – поправляется он, покосившись на Перфильева. – Раньше вечера не тронут.

– Четырнадцать часов, – говорю я.

– Может, двенадцать. Может, шестнадцать.

– С сорока тяжёлыми.

– С сорока тяжёлыми, – подтверждает Перфильев.

И тут он делает вещь, которую я ему потом долго буду вспоминать.

Он кладёт ладонь на лист с перечнем тяжёлых, удерживая бумагу от ветра.

– Товарищ майор, – говорит он. – Прошу первое окно для раненых. Служебно.

– Почему?

– Потому что это основание для приоритета, а не личная услуга мне. Я за своих отвечаю и потому третий раз добиваюсь отправки. Поедем во второе – в Лихой придётся заново вызывать помощь и менять перевязки на стоянке. Переживут ли задержку все, я вам не обещаю.

Я стою между ним и Климовым и думаю ровно одну минуту.

Думаю я вот о чём.

Если я отдам первое окно – мой полк пойдёт в час десять, и это значит: маневровый будет вытаскивать и цеплять мою платформу с мастерской в спешке, между двумя нитками, и если вагонный мастер к чему-нибудь придерётся, я останусь тут до послезавтра вообще со всем. И тогда Зорин на новой площадке будет сидеть с готовыми машинами и без ремонта, и первая же посадка с повреждением превратится в стоящий самолёт.

Если я не отдам – сорок человек проведут лишние полсуток в вагоне на запасном пути, из них семеро таких, которым лежать и ехать.

И где-то сбоку от этих двух соображений, не мешая им, но и не исчезая, стоит третье, совсем личное: если санитарный уйдёт в двадцать три сорок, я её сегодня почти не увижу. А если останется до часа ночи – у нас будет ещё полтора часа.

Вот это третье я беру и откладываю в сторону. Не выбрасываю – врать себе бесполезно, – а именно откладываю и придавливаю чем-нибудь потяжелее.

– Климов. Первое окно – санитарному.

Климов кивает, как будто ждал.

– Записываю. Второе – вам.

– Второе – мастерской. – Я поворачиваюсь. – И вот что ещё. Наши самолётные части и боепитание, которые уже собраны, – они тоже пойдут вторым?

– Нет, – говорит Климов. – Во второе окно у меня влезет то же самое количество, а не двойное. Или ваша мастерская, или ваши части.

– Тогда мастерская. Части останутся здесь до следующей отправки.

Тищенко, который подошёл минуту назад и молча слушал, наконец не выдерживает.

– Иванов, вы соображаете, что делаете?

– Соображаю.

– Вы только что своими руками отдали свою нитку и вдобавок оставили здесь патроны и палатки.

– Патроны у Зорина есть на два дня, я проверял перед выездом. Палатки он найдёт. – Я смотрю на него. – А снять мотор ему будет нечем.

Тищенко трёт лицо ладонями.

– Я обязан это записать.

– Записывайте.

– И записать я обязан так: командир полка отказался от предоставленной нитки в пользу санитарного эшелона. И если завтра ваш полк не начнёт работать вовремя, спрашивать будут с вас, а не с меня и не с него.

– Именно так и запишите, – говорю я. – Слово в слово.

– И причину укажите, – вдруг говорит Перфильев. – Что он не просто так отказался, а после того, как проверил у меня и у диспетчера.

– Причину укажу, – ворчит Тищенко. – Я, знаете, не зверь.

Маневровый мы получаем в двадцать один сорок, минута в минуту, и следующие два часа я не думаю ни о ком, включая себя.

Сначала маневровый перетаскивает с дальнего пути на выходной санитарный – чтобы потом, в двадцать три десять, осталось только подвести поездной паровоз и проверить состав.

Он проходит мимо нашей платформы медленно, вагон за вагоном, и в нескольких окнах теперь не зашторено, и в жёлтом свете видно людей: кто-то сидит, кто-то лежит, кто-то стоит у окна и смотрит на нас, на грязь, на настил из старых шпал.

Я стою на платформе и считаю вагоны, потому что считать легче, чем искать глазами одно окно.

Потом начинается наше.

Маневровый вытаскивает нашу платформу с третьего пути, и тут же выясняется, что радоваться было рано.

К платформе подходит вагонный мастер – маленький, злой, в железнодорожной шинели, с фонарём – и начинает светить под груз.

Через полминуты он выпрямляется.

– Не поеду.

– Что значит «не поеду»? – говорит Плешаков.

– То и значит. Вот это, – он тычет фонарём, – у вас чем закреплено?

– Проволокой.

– Проволокой, – повторяет мастер. – Шестьсот килограммов железа с высоким центром, на платформе, под ним настил из досок, и всё это у вас притянуто мягкой проволокой в две нитки. На первом же перегоне, на стыке, оно у вас пойдёт вбок. А если на кривой качнёт – оно вам полвагона снесёт.

– Мы же...

– Товарищ, – устало говорит мастер, – я двадцать лет смотрю, как хорошие люди привязывают груз так, чтобы доехать до ворот. А ехать вам двести сорок километров с двенадцатью остановками.

Плешаков открывает рот, и я его опережаю:

– Что нужно?

Мастер наконец смотрит на меня.

– Растяжки в четыре стороны катанкой, и не в две нитки, а в шесть, со скруткой. Упорные бруски под ложемент, прибить к настилу. И вот эту вашу траверсу снять с верха и положить вниз, а то у вас центр тяжести под небеса.

– Сколько времени?

– Час. Если с вами будут работать мои.

Я смотрю на часы. Двадцать один пятьдесят пять. Второе окно – в час десять.

– Климов!

Он уже идёт к нам от стрелки, и по походке видно, что он всё слышал.

– Час, – говорю я.

– Час у вас есть, – говорит Климов. – Ровно час, и ни одной минуты сверху. В двадцать три десять маневровый уходит готовить отправление санитарного, и до ноля сорока он мне не принадлежит. Если к двадцати трём десяти ваша платформа не готова, я в ноль сорок не успею ни вытащить её, ни прицепить, ни проверить.

– Понял.

– И вот ещё что, товарищ майор. – Он говорит негромко, но так, чтобы слышали все вокруг. – Я в час десять отправлю то, что будет готово. Если ваша платформа к этому времени не готова – она остаётся, а состав уходит без неё. Я узел ради вас не остановлю. Ни ради вас, ни ради кого.

– Я вас об этом и не прошу.

– Просить будете через сорок минут, – говорит Климов. – Все просят. Я предупреждаю заранее, чтобы потом не ссориться.

Работают все.

Путейцы Гаврилова приносят катанку, кувалды, скобы. Плешаков со своими снимают траверсу – вчетвером, на верёвках, в темноте, при двух фонарях, – и укладывают её вдоль борта. Мастер ходит с фонарём и тычет пальцем: сюда брусок, сюда скрутку, здесь ещё одну.

В двадцать два сорок Верещагин подходит ко мне.

– Товарищ майор. Не успеваем.

– На сколько?

– Минут на пятнадцать. Мешает вот этот ящик. – Он показывает. – Расходный крепёж. После изменения растяжек мастер требует более широкий упор; ящик теперь мешает его поставить, и его надо снимать и переставлять, а он тяжёлый и неудобный.

– Предложение?

– Снять его с платформы и оставить. Совсем.

Плешаков, который это слышит, разгибается.

– Товарищ инженер, там болты! Там заклёпки, там трос!

– Там расходное, – говорит Верещагин. – Которое я выпрошу у соседей, у БАО, у кого угодно. А подъёмное я ни у кого не выпрошу, потому что его ни у кого нет.

Плешаков секунды три борется с собой.

– Снимаем, – говорит он.

Ящик снимают вчетвером и просто отволакивают на край платформы, а опускают по доскам на станционную рампу. Гаврилов укрывает его брезентом и велит дежурному принять для следующей отправки.

В двадцать три ноль пять мастер обходит платформу в последний раз.

Светит. Дёргает растяжки – каждую, рукой. Стучит по брускам ногой.

– Поедет, – говорит он.

И уходит, не прощаясь.

Платформа готова и ждёт на погрузочном пути: в ноль сорок маневровый вернётся за ней после санитарного.

Я стою и смотрю ей вслед, и рядом со мной стоит Плешаков, и у него руки в крови – не сильно, содранные о катанку, – и он этого не замечает.

– Плешаков, вы едете с ней?

– Еду.

– Кто с вами?

– Шестеро. Гончаров, Тюрин, двое молодых и двое из планерной группы.

– Верещагин остаётся здесь до следующей отправки, – говорю я. – Значит, техническое руководство на месте – на вас, но по его указаниям, которые он вам даст письменно. Не по памяти. Письменно.

– Он уже дал, – говорит Плешаков и хлопает себя по груди. – Тут.

– Хорошо. – Я смотрю на него. – И ещё одно. Когда приедете и начнёте разворачиваться, вы будете первым человеком на площадке, у которого есть железо. К вам пойдут все: и с машиной, и с печкой, и с чьим-нибудь сапогом. Не давайте себя разобрать на мелочи в первые сутки.

– Я и не дамся.

– Дадитесь. Вы добрый.

Плешаков фыркает.

– Товарищ майор, меня первый раз в жизни назвали добрым.

– Значит, вокруг вас были невнимательные люди.

В двадцать три пятнадцать к платформе прибегает связной с телефонограммой.

Я читаю при свете фонаря.

Зорин.

«Перелёт закончен. Двенадцать машин на площадке. Посадка без происшествий. Площадка мокрая, южный край не годится, размечаю по северному. Связь по расписанию. Готовых к работе по машинам – восемь. Четыре требуют осмотра и мелкого ремонта. Обещать по ним вылет до прибытия мастерской не буду».

Я читаю последнюю фразу дважды, и у меня делается тепло где-то под рёбрами.

Он это написал не для красоты. Он это написал, потому что знает: когда завтра утром придёт задача, ему очень захочется доложить «полк в строю», и четыре машины впишутся в это «в строю» сами собой, без всякого злого умысла, просто потому, что они стоят на площадке и на них есть экипажи.

– Ответ будет? – спрашивает связной.

– Будет. Пиши.

Я диктую:

«Принял. Мастерская выходит в час десять, с ней Плешаков и шесть человек. Разгрузку начинать с того борта, где мелом отмечено. Подъёмное приспособление – первым. Части и боепитание остаются здесь до следующей отправки, расход патронов на завтра считай по наличию. Четыре машины до мастерской в строй не ставить. Иванов».

Связной убегает.

– Товарищ майор, – говорит Плешаков. – А Журавлёв связь между двумя площадками держит?

– Держит. У него с обеда два расписания – для нас и для них.

– Это хорошо, – говорит Плешаков. – А то у меня там кабелей на две катушки, и все одинаковые, и если при переносе метки собьют, будем час прозванивать концы вместо работы.

– Пометит. Он летом всю жизнь на это положил.

До отправления санитарного в двадцать три сорок остаётся несколько минут.

От той минуты, когда я отдал ему окно, до этой проходит без малого два часа, и за эти два часа я не подхожу к нему ни разу.

Сначала потому, что маневровый и платформа. Потом потому, что мастер и растяжки. А потом, если совсем честно, ещё и потому, что боялся: подойду – и решение, уже принятое, начнёт задним числом выглядеть как подарок.

Она приходит сама.

Я стою у стрелки, между двумя фонарями, и смотрю, как последний вагон санитарного утягивают на выходной путь, и вдруг слышу сзади:

– Паша.

Оборачиваюсь.

Она стоит в трёх шагах – в шинели поверх халата, без шапки, волосы убраны под платок, и руки у неё до локтей мокрые, она их вытирает на ходу полотенцем.

– У меня четыре минуты, – говорит она.

– У меня тоже.

Мы стоим и смотрим друг на друга, и, честное слово, за эти четыре минуты я успеваю разучиться разговаривать.

– Я видела, – говорит Мария.

– Что видела?

– Как ты ходил к Перфильеву. Меня Настя позвала, она сказала – какой-то майор-лётчик пришёл узнавать про нашу срочность.

– И?

– И я поняла. – Она перекладывает полотенце из руки в руку. – Паша, я хочу сказать тебе одну вещь, и хочу сказать её сейчас, чтобы потом она не выросла во что-нибудь неправильное.

– Говори.

– Ты нам не подарил это окно.

Я молчу.

– Ты его не подарил, – повторяет она твёрдо. – Я не хочу, чтобы ты думал, будто сделал это для меня, и не хочу, чтобы я сама так думала. У нас семеро, которых нельзя было держать на путях. Перфильев ходил из-за них к диспетчеру три раза. Если бы меня в этом эшелоне вообще не было, всё равно надо было пускать нас вперёд.

– Знаю.

– Точно знаешь?

– Проверял, – говорю я. – Не у тебя. У него и у Климова. Отдельно.

Она смотрит на меня и вдруг чуть-чуть улыбается – устало, одними уголками.

– Вот за это спасибо.

– За что именно?

– За то, что проверял. Мне было бы очень плохо, если бы ты просто махнул рукой и сказал «пусть медицина едет, там Маша».

– Мне тоже было бы плохо, – говорю я. – Только по другой причине.

– По какой?

– Потому что тогда я уже не смог бы себе доверять. – Я развожу руками. – Понимаешь, у меня работа такая, что я каждый день решаю, кого куда. И если я один раз решу по тому, кто мне дорог, я потом всю жизнь буду проверять себя и не знать наверняка.

Мария кивает, и видно, что ей это объяснять не надо.

– Теперь я скажу вторую вещь, – говорю я. – Она хуже.

– Говори.

– Я очень хотел, чтобы вы остались до часу десяти.

Она поднимает брови.

– Я всё время, пока считал, знал, что если вы уйдёте в двадцать три сорок, то я тебя сегодня почти не увижу. И мне этого очень не хотелось. Я это отложил в сторону, но не выбросил. Оно всё время лежало рядом.

Мария комкает мокрый край полотенца и смотрит на меня несколько секунд; от вагона уже зовут санитаров.

– И ты мне это зачем рассказываешь?

– Затем, что если я это спрячу, то у нас с тобой будет один разговор, а у меня внутри – другой. Я хочу, чтобы ты знала и ту часть, за которую мне неловко.

Она вдруг делает шаг вперёд и берёт меня за отворот шинели – просто держит, не притягивая.

– Знаешь, чего мне больше всего хотелось за сегодня? – говорит она.

– Чего?

– Сесть. Просто сесть на что-нибудь неподвижное, чтобы не качалось, и чтобы кто-нибудь налил мне чаю. У нас в вагоне кипяток есть, а сесть негде.

– У меня на платформе есть перевёрнутый ящик, – говорю я. – И чай есть, у Гаврилова, он путеец, у него всегда чай.

– Вот, – говорит она. – Вот это и есть то, чего мы с тобой сегодня не сделаем.

– Не сделаем.

Где-то впереди, у головы состава, коротко и хрипло гудит паровоз.

Мария отпускает отворот и лезет в карман шинели.

– Держи. – Она суёт мне сложенную вчетверо бумажку. – Это адрес. Полевая почта, куда мы едем. Я его вчера записала на всякий случай, думала – не пригодится, потому что мы всё время переезжаем.

– Пригодится.

– Пиши обязательно, – говорит она. – И не жди, пока будет что-то хорошее, чтобы написать. Ты так делаешь. Ты пишешь, когда у тебя что-то получилось.

– Разве?

– Разве. – Она отступает на шаг. – Последние три письма – все после чего-нибудь удачного. А я хочу знать и про неудачное тоже.

– Хорошо.

Паровоз гудит второй раз, длиннее.

– Мне пора, – говорит она.

И не уходит.

Мы стоим ещё несколько секунд, и я понимаю, что если сейчас сделаю шаг вперёд – она не отступит; и что после этого шага у нас обоих будет очень тяжёлая ночь, у каждого в своём составе.

– Соколова! – кричат от вагона. – Соколова, третий!

– Иду! – кричит она через плечо и поворачивается ко мне. – У меня там мальчик в третьем, семнадцать лет, у него после каждой стоянки начинается. Он стоянки боится.

– Иди.

– Паша.

– Что?

– Ты сделал правильно, – говорит она. – И я тебе за это не должна.

– Я знаю.

– Вот и хорошо.

Она поворачивается и идёт к вагону – быстро, деловито, вытирая руки на ходу, и на подножке её подхватывают за локоть чьи-то руки, и дверь она не закрывает, потому что там кто-то ещё лезет следом.

Санитарный трогается в двадцать три сорок с чем-то – Климов потом скажет, что в двадцать три сорок одну, и будет этим недоволен.

Он уходит медленно, тяжело, набирая ход не сразу. Я стою у стрелки и смотрю, как мимо проплывают зелёные вагоны, и в одном из окон третьего кто-то стоит, но там свет за спиной, и я вижу только силуэт, и не берусь утверждать, что это она.

Потом проходит последний вагон, и за ним открывается пустой путь, мокрые шпалы и красный фонарь на хвосте, уменьшающийся в темноте.

Я стою, пока фонарь не исчезает.

Потом поворачиваюсь и иду обратно, вдоль состава, к своей платформе.

У станционной рампы горят два фонаря. Плешаков сидит на её краю, свесив ноги, и кто-то из его людей передаёт ему снизу вещмешок. Верещагин стоит рядом с Гавриловым, и они, судя по жестам, обсуждают, как будут разгружать на той стороне.

Мы ждём у рампы. В ноль сорок маневровый возвращается, забирает нашу платформу и ставит в состав; проверка сцепления проходит без задержки. Климов идёт мне навстречу, пряча папку подмышку.

– Ваши в составе, – говорит он. – Отправление час десять. Хотите – проводите, хотите – идите спать, вы на человека уже не похожи.

– Провожу.

– Как знал. – Он останавливается и вдруг говорит, глядя не на меня, а куда-то вдоль путей: – Товарищ майор, я вам за сегодня одну вещь скажу, а вы не смейтесь.

– Не буду.

– Я за войну много раз видел, как боевые командиры отдают своё место раненым. Обычно это выглядит... – он крутит пальцами, – красиво. С речью. А вы сначала три раза переспросили, потом полезли к моему листу, потом заставили Тищенко записать, что спрашивать будут с вас.

– И что?

– И то, что первое я забываю через неделю, – говорит Климов. – А второе я запомню.

Он уходит к стрелке.

Я поднимаюсь на неподвижную рампу пакгауза, сажусь рядом с Плешаковым на край настила, и минуты две мы просто сидим и молчим.

Где-то на севере, за пакгаузом, маневровый коротко отвечает свистком составителю. Пахнет мокрым деревом, углём и мазутом. Под ногами, в темноте, стоит укрытый ящик с крепежом, принятый дежурным до следующей отправки.

– Товарищ майор, – говорит Плешаков. – А части и патроны когда пойдут?

– Заявка на послезавтра принята, – говорю я. – Точное окно Климов подтвердит.