Читать книгу "Командир бомбардировщика – 11"

– А если не найдёт до послезавтра?

– Тогда будем возить машинами по грязи.

Плешаков молчит, потом крякает.

– Ну, значит, будем возить машинами по грязи, – говорит он. – Дело привычное.

Плешаков уходит с рампы к своим людям и садится в теплушку. В час десять состав трогается.

Платформа проходит мимо меня медленно, и я успеваю увидеть при свете фонаря белую меловую надпись на борту, крупную, кривоватую, сделанную рукой Верещагина:

«ОТКРЫВАТЬ ЗДЕСЬ. ПОДЪЁМНОЕ – ПЕРВЫМ».

Глава 4

Бумага приходит в среду утром, и в ней нет ни одного слова, которого мы не сделали бы сами три дня назад.

«Перебазирование производить эшелонами по готовности». Всё.

Я читаю это, стоя посреди двора у штабной хаты, и первую минуту ловлю знакомое раздражение: мы неделю бились, Климов выкраивал нам вагонные окна, мастерская уже разгружена на новом месте, а бумага доехала только теперь.

Потом раздражение проходит, и остаётся то, что важнее.

Потому что до этой бумаги мы делали правильную вещь неофициально. А теперь то же самое можно требовать с людей, ссылаясь на строчку.

– Тищенко, – говорю я.

Начальник штаба выходит из хаты, на ходу застёгивая ворот. Это наш начальник штаба капитан Тищенко, однофамилец майора ВОСО на станции. Он у меня несколько недель; до войны – школьный завуч, и по его почерку это заметно за версту: у него всё в клеточку.

– Утверждено, – говорю я и отдаю ему лист. – Садись писать.

– Что писать?

– Кто за что отвечает. Пока у нас полк на двух точках, у меня должно быть четыре фамилии, а не «полк».

Мы садимся тут же, на завалинке, потому что в хате душно и темно, и Тищенко раскладывает на коленях планшет.

Ситуация у нас такая. Полк сейчас живёт на двух аэродромах, и будет так жить недели две, пока не закончится передвижка. На старой точке – десять машин и те экипажи, которые ещё не перелетели. На новой – двенадцать машин и мобильная мастерская, которую мы выдернули первым эшелоном, часть экипажей и Зорин.

Между точками – сорок километров по прямой и километров шестьдесят по дороге, потому что между ними балка и разбитый мост. Железнодорожному грузу пришлось идти ещё длиннее, обходом в двести сорок километров.

– Первое, – говорю я. – Кто отвечает за остающиеся машины.

– Вы, – говорит Тищенко.

– Нет. Я отвечаю за всё, это не фамилия, это должность. Мне нужен человек, которому я скажу «сколько у тебя», и он ответит цифрой, не оглядываясь.

– Тогда Сивков.

– Сивков, – соглашаюсь я. – Пиши: за матчасть и экипажи на старой точке до окончания перебазирования отвечает командир третьей эскадрильи.

– Второе?

– Кто принимает на новой.

– Зорин.

– Зорин, – говорю я. – И вот тут уточнение, которое ты обязательно запиши буквами, а не по смыслу. Зорин принимает и ставит на учёт. Не «командует всем, что прилетело». Если ко мне на новую точку сядет экипаж Сивкова с отказом, он остаётся за Сивковым, а Зорин ему только помогает и докладывает.

Тищенко пишет, потом поднимает голову.

– А почему так? – спрашивает он, оставляя карандаш над незаконченной строкой.

– Потому что иначе через неделю у меня будет две эскадрильи, у которых нет хозяина, а есть география, – говорю я. – Человек прилетел – и стал ничей. Вернее, стал того, у кого он на глазах. А мне надо, чтобы у каждого экипажа был один командир, а не тот, кто ближе.

– А если экипаж застрял на чужой точке на неделю?

– Тогда мы это оформляем передачей, письменно, и я об этом знаю.

– Записал.

– Третье. Как передаются изменения исправности.

Тищенко задумывается.

– По связи, двумя сводками, – говорит Тищенко. – Только мне надо закрепить, кто даст цифры, чтобы дежурные не собирали их по слухам.

– Давай закрепим: кто, кому, когда и в какой форме.

И дальше мы полчаса вырабатываем то, что потом будет висеть на стенке у обоих дежурных.

Получается так. Два раза в сутки, в восемь утра и в двадцать, обе точки передают одинаковую короткую сводку: сколько машин всего, сколько исправно, сколько в работе, сколько экипажей готово, сколько людей выбыло. Не описание, а пять цифр в одном порядке.

Отдельно – срочное: если что-то меняется резко, передаётся немедленно и одной фразой. Не «у нас тут выяснилось, что», а «шестой борт – снят, ресурс мотора».

– И вот что, – говорю я. – Цифры даёт не дежурный. Цифры даёт инженер или тот, кого он назовёт. Дежурный только передаёт.

– Почему?

– Потому что дежурный не лазал под капот. Он передаст то, что слышал. А инженер отвечает за то, что видел.

Связь мы проверяем в тот же день, и проверяет её Тимка – теперь уже не «Тимка», а старший лейтенант Журавлёв, начальник связи полка, и я стараюсь при людях называть его как положено, хотя получается через раз.

Он появляется у меня в четыре часа, с блокнотом, и вид у него довольный.

– Провели три сеанса, – говорит он. – Утренний, дневной, контрольный. Прохождение нормальное. Но есть одна штука, и она мне не нравится.

– Говори.

– На второй точке дежурит человек, которого я не учил.

– Это плохо?

– Это не плохо, это опасно, – говорит Тимка. – Он передаёт правильно, но он передаёт длинно. У него сводка в эфире звучит сорок секунд.

– А должна?

– Двенадцать, – говорит он. – Товарищ майор, сорок секунд – это когда нас начинают слушать не только свои.

С первой Тимкиной фразы у меня уходит примерно десять секунд на то, чтобы вспомнить мальчишку с разбитым лицом, который в августе сорок первого не мог перевести взгляд без двоения, и сопоставить его с этим человеком, который сейчас на меня смотрит и ждёт решения.

– Езжай и учи, – говорю я.

– Мне бы туда завтра, а сегодня у меня...

– Тимофей. Езжай завтра. Сегодня не суетись.

Инженер приходит вечером с подтверждением, которого я ждал всю неделю.

Верещагин у нас человек скупой на слова, но сегодня он позволяет себе целых две фразы подряд.

– Мастерская на новой точке разгружена полностью, – говорит он. – Первый сокращённый комплект: подъёмное приспособление, ложементы, оправки, сверлильный станок и инструмент. Стапель и второй комплект идут следующей отправкой; за ними закрепили людей. Собрано, стоит под навесом, свет проведён. Работать можно с завтрашнего утра.

– С завтрашнего или уже сегодня?

– Сегодня они грели воду и мылись, – говорит Верещагин. – Товарищ майор, они трое суток не мылись.

– Правильно.

Задачу нам дают на следующий день, и дают в том виде, в каком задачи давались всю эту осень: быстро, коротко и с недосказанностью, которая обнаружится только при работе.

«Нарушить переброски противника к рубежу реки на участке...» – и дальше квадрат.

Я читаю квадрат, и мне сразу не нравится одна вещь.

– Литвинов.

Он приходит через три минуты, с картой под мышкой. Аркадий за эти два года стал штурманом полка и заметно раздался в плечах, а левая кисть у него так и осталась полусогнутой – он ею теперь довольно ловко придерживает бумагу, но писать ею не пишет.

– Смотри квадрат, – говорю я.

Он смотрит.

– Ну? – говорю.

– Что «ну»? Квадрат как квадрат.

– Аркадий, – говорю я. – Сколько в этом квадрате мест, где можно перейти реку?

Он наклоняется ближе, водит пальцем.

И через полминуты выпрямляется с тем самым лицом, которое я у него люблю больше всего: лицом человека, который только что сам себя поймал.

– Два, – говорит он.

– Вот именно.

– Точнее, два, о которых мы знаем. Может быть три.

Дальше мы сидим над картой полтора часа, и вот что у нас получается.

В квадрате река делает петлю. На выходе из петли, где берега сходятся ближе всего и где с обеих сторон подходят дороги, есть место, которое напрашивается для военной переправы: там и немцы, судя по всему, её и держат.

А в двенадцати километрах ниже по течению, у крупного села, есть старый постоянный перевоз. Он там был всегда: паром, лодки, мелкий брод для скота. Им ходили до войны и, судя по донесениям, ходят сейчас – местные, беженцы, подводы.

Двенадцать километров – это для нас, ночью, на высоте, примерно ничего. Это около двух с половиной минут на скорости выхода.

– Что в задаче? – спрашивает Литвинов.

– В задаче – «переправа в квадрате».

– То есть какая именно, не сказано.

– Не сказано.

Мы молчим.

Я знаю, что сейчас начнётся, потому что это всегда начинается. Сейчас кто-нибудь скажет разумную вещь: у нас приказ, квадрат обозначен, переправа там одна военная, вторая – так, крестьянская, и вообще не наше дело разбираться, ночью всё равно не видно.

– Я запрошу уточнение, – говорю я.

– Это дня три, – говорит Литвинов.

– Может, и три.

– А если они нам скажут: работайте по квадрату?

– Тогда мы будем работать по тому, что сами опознаем, – говорю я. – И в донесении я напишу, что именно опознали и по каким признакам.

Литвинов кивает и начинает собирать карту.

– Аркадий.

– Что?

– Ты сейчас подумал, что я перестраховщик.

– Я подумал, что ты опять за своё, – говорит он спокойно. – И что ты прав. Это, к сожалению, у тебя часто совпадает.

Уточнение я запрашиваю в тот же вечер, а на следующий день приходит связной от передовых наблюдателей.

Он приходит пешком – последние восемь километров пешком, потому что его полуторка села в грязь, – и появляется у нас в половине девятого утра: сержант лет двадцати трёх, весь в глине по пояс, с планшетом под шинелью и с лицом человека, который спал последний раз позавчера.

Фамилия – Гапоненко.

Он передаёт донесение в штабе, коротко, как учили: военная переправа работает ночью, рывками, с двадцати трёх до четырёх; днём не работает. Гражданский перевоз у села – днём и вечером, до темноты.

Тищенко записывает, я слушаю, Литвинов делает пометы на своей карте.

– Всё? – спрашивает Тищенко.

– Всё, – говорит Гапоненко.

– Свободны.

И он идёт к двери – мокрый, грязный, шатающийся, – и вот тут я делаю то, что в этот день окажется полезнее всех наших карт.

– Сержант.

– Я.

– Ты когда ел?

Он думает.

– Вчера.

– Бабенко! – кричу я в окно. – Накорми человека! И место у огня дай, пусть сушится!

Кухня у нас за хатой, под навесом, и Бабенко – тот самый южанин, который прошёл с нами Дон и Кубань и который кормит полк уже второй год, – устраивает его в лучшее место: на чурбак у самого очага, где подсыхают дрова.

Через двадцать минут я прихожу туда с двумя кружками.

Гапоненко сидит босой, в одной гимнастёрке, сапоги и шинель висят на жердях и парят. Перед ним пустой котелок. Лицо у него стало на десять лет моложе.

– Ещё? – спрашиваю, кивая на котелок.

– Не, спасибо, товарищ майор. Больше нельзя, я потом усну.

– Ты и так уснёшь.

– Мне назад идти.

– Пойдёшь после обеда, с нашей машиной до развилки.

Он молчит, глядя в огонь, и я сажусь рядом, и мы минут пять не разговариваем вообще. Это, между прочим, самое важное в таких разговорах: не начинать сразу.

– Сержант, – говорю я потом. – Расскажи мне про эту переправу просто так. Не донесение. Просто что видел.

– Как это – просто так?

– Ну вот сидишь ты в своём наблюдении. Что перед тобой?

И он начинает рассказывать.

Сначала скованно, потом всё свободнее: как они лежат на гриве в двух с половиной километрах от реки, как у них там оборудовано, как немцы их пару раз чуть не нащупали, как холодно ночью и как тяжело не заснуть под утро.

Про саму переправу он говорит охотно, потому что она у него перед глазами третью неделю.

– Они её ночью собирают, – рассказывает он. – Не всю, а среднюю часть. Днём у них середина разведена и растащена к берегу, замаскирована.

– То есть днём её вообще нет?

– Днём её нет как моста, – говорит Гапоненко. – Днём там пусто. Ну, то есть, – он хмурится, вспоминая, – почти пусто.

Вот на этом «почти» я внутренне подбираюсь, но не тороплю.

– Почему почти?

– Ну потому что они там ремонтируются иногда, – говорит он и трёт лицо ладонями. – Вот на этой неделе, во вторник кажется... нет, в среду. У них ночью что-то оборвало, течением понесло два звена. И они потом весь день там возились. Днём. Катер ходил, люди на понтонах, машины на берегу стояли.

Я поворачиваю голову и вижу, что Литвинов, который подошёл незаметно и стоит за нами с кружкой, уже достаёт карандаш.

– Сколько времени возились?

– Часов до трёх. Может, до четырёх.

– И движение по ней было?

– Нет, движения не было. Они чинили. А вот техника на подходе стояла и ждала.

– Днём? Открыто?

– Не, – качает головой Гапоненко. – Они у них там в балочке стоят и под сетями. Но с нашей гривы видно.

Литвинов садится на корточки рядом, кладёт карту на колено.

– Сержант, – говорит он. – Это очень важно. Я вчера себе записал: «военная – ночь, гражданская – день». Ты сейчас говоришь, что днём у военной тоже может быть движение.

– Может, – говорит Гапоненко. – Когда ремонт.

– А в донесении почему не сказал?

Он смотрит на Литвинова с искренним непониманием.

– Так в донесении спрашивают, когда работает, – говорит он. – Она работает ночью. А ремонт – это ж не работа.

И вот здесь у меня в голове что-то отчётливо щёлкает.

Потому что это и есть та самая яма, в которую сваливаются все, кто строит опознание на распорядке. Мы записали себе: ночью – военная, днём – гражданская. И если бы мы завтра увидели днём движение у военной, мы бы честно подумали: раз днём – значит, гражданская.

– Аркадий, – говорю я. – Исправляй помету.

– Уже, – говорит он, и на карте появляется новая строчка. – Пишу так: «время суток признаком не является». И дальше: «ночное движение – вероятный признак военной, дневное – не признак ничего».

– Точно, – говорю я. – И вот эту формулировку неси на стол к штурманам и повторяй её, пока от неё не начнёт тошнить.

Гапоненко сидит и хлопает глазами.

– Товарищ майор, я что-то не так сказал?

– Ты сказал ровно то, что надо, – говорю я. – Сержант, ты сейчас, между прочим, сделал больше, чем твоё донесение.

– Я ж просто рассказал.

– Вот именно.

Он уходит после обеда, отоспавшись три часа на нарах, в подсохшей шинели и с сухими портянками, и Бабенко суёт ему в вещмешок хлеб и кусок сала, о чём меня никто не спрашивал и о чём я узнаю только вечером.

Штурманский стол Литвинов собирает на следующий день, и это отдельная история, потому что штурманы у нас теперь на двух точках.

Он решает её просто: сажает всех в полуторку и везёт на новую точку, потому что там мастерская, а значит, там свет, крыша и стол.

Я приезжаю к вечеру и застаю картину, которая мне нравится с порога.

В длинном сарае, где днём работает мастерская, вечером сдвинуты два верстака, накрыты брезентом и превращены в стол. На столе – карты, снимки, чей-то планшет, две лампы и еда. Едят прямо тут же: каша, хлеб, чай в жестяных кружках.

Народу человек пятнадцать: штурманы обеих групп, Зорин, Сивков, и с краю, отдельно, сидит Федя, который формально тут не нужен, а фактически нужен всегда, потому что стрелки видят то, чего не видит никто.

– Товарищ майор, – начинает вставать Зорин.

– Сидите, – говорю я и сажусь на свободный ящик. – Аркадий, продолжай. Я послушаю.

Литвинов, надо сказать, ведёт это не как урок.

Он ведёт это как разговор, в котором каждый должен рассказать своё и выслушать чужое, и я вижу, что он заранее рассадил людей вперемешку: штурман из группы Зорина рядом со штурманом из группы Сивкова.

– Значит, так, – говорит Литвинов. – Мы сегодня не учим маршрут. Маршрут каждый выучит сам. Мы сегодня отвечаем на один вопрос: как мы отличим ту переправу от этой.

– Ночью? – спрашивает кто-то.

– Ночью, – соглашается Литвинов. – Начали. Кто первый?

Первым говорит Бабичев – молодой, недавно из школы, старательный до дрожи.

– Военная – там, где река у́же, – говорит он. – И там подходят дороги с обеих сторон.

– Хорошо, – говорит Литвинов. – Ты это увидишь ночью?

– Сужение – увижу.

– А насколько оно заметное? Покажи по снимку.

Снимок кладут под лампу. Бабичев смотрит и мнётся.

– Ну... метров на триста у́же.

– Триста метров на реке в километр, – говорит Литвинов. – Ночью, с двух тысяч. Пойдёт?

– Не пойдёт, – признаёт Бабичев.

– Не пойдёт, – соглашается Литвинов. – Записывай: ширина реки признаком не является. Дальше.

Дальше говорит штурман из группы Зорина – постарше, из тех, кто пришёл к нам с Кубани.

– Дороги, – говорит он. – К военной переправе за месяц накатали новую дорогу. Она на снимке светлая и прямая. И у неё есть разъезды, вот, видите, елочкой. Это ни один крестьянин делать не будет.

– Ночью?

– Ночью светлая дорога на тёмной земле видна, – говорит он твёрдо. – Особенно после дождя, когда всё остальное блестит, а накатанное сухое. Я в прошлом месяце так на Кубани выходил.

– Принимается, – говорит Литвинов. – Пиши: новая накатанная дорога с разъездами – признак военной. Дальше.

Дальше начинается то, ради чего они и собрались.

Кто-то называет обвалование на подходах: у военной берег срыт и сделаны аппарели, у гражданской спуск как спуск, извилистый, с деревьями.

Кто-то – конструкцию: военная – ровный ряд понтонов, прямая линия поперёк реки, у гражданской ничего ровного нет вовсе, там паром и лодки, а если и есть мостик, то кривой.

Кто-то – островок: ниже по течению, у села, посередине реки лежит длинный островок с кустами, и он на любом снимке виден.

Глава 5

Федя с краю поднимает руку, как в школе.

– Товарищ капитан.

– Говори, Фёдор Данилович.

– Тень, – говорит Федя. – У понтонного моста в лунную ночь тень на воде ровная, полосой. Я такое видел на Дону. А у парома тени нету, потому что он один и он ходит.

За столом становится тихо.

– Вот это хорошая штука, – говорит Литвинов медленно. – Только она работает не всегда. Луна должна быть, и вода должна быть спокойная.

– Ну так и я про то, – говорит Федя. – Это не первый признак. Это второй.

– Именно так, – говорит Литвинов и пишет.

А потом происходит то, ради чего он весь вечер и рассаживал людей вперемешку.

Тот самый штурман с Кубани – который про дорогу – вдруг наклоняется над снимком гражданского перевоза, тянет лампу ближе и говорит:

– А это что?

– Где?

– Вот. Выше села, между перевозом и островком. Тут тёмная полоса поперёк.

Все сдвигаются.

На снимке, сделанном нашим разведчиком две недели назад, и правда видна тёмная линия, пересекающая реку – короткая, неровная, в полутора километрах выше гражданского перевоза.

– Это второй мост? – спрашивает Бабичев.

– Это не мост, – говорит Зорин. – Это, судя по всему, старая гать или остатки чего-то.

– А если ночью?

И вот тут все замолкают, потому что ответ очевиден.

Ночью, с двух тысяч метров, эта тёмная полоса поперёк реки будет выглядеть точно так же, как понтонный мост.

– Так, – говорит Литвинов. – Вот из-за этого, товарищи, мы тут сегодня и сидим.

Он берёт карандаш и обводит это место на всех картах, лежащих на столе, по очереди – а их пятнадцать.

– Всем обвести, – говорит он. – Подписать: «не цель». И запомнить наизусть: она лежит выше села и ниже нашей точки по течению на десять с половиной километров. Если вы видите поперечную полосу и не видите при этом новой дороги с разъездами – значит, вы ошиблись рекой, ошиблись местом или ошиблись всем.

– А если мы её ночью примем за нашу и сбросим?

– Тогда мы сбросим в полутора километрах от села, где живут люди, – говорит Литвинов. – При ветре и при нашем рассеивании – да, часть ляжет в село.

Молчание за столом делается плотным.

– Аркадий, – говорю я. – Дай мне.

Литвинов уступает место.

– Слушайте сюда, – говорю я. – Я скажу одну вещь, и я хочу, чтобы вы её услышали не как командир полка, а как человек, который два года подряд сбрасывает с неба тяжёлые предметы на поверхность земли.

Они смотрят.

– У нас в квадрате две переправы, – говорю я. – По одной ходят танки, по другой – бабы с мешками и дети. Ночью, с двух километров, они похожи. И у нас есть приказ, в котором написано «переправа в квадрате», то есть формально нам простят любую.

– Так может…

– Нет, – говорю я. – Не «может». Слушайте дальше. Если завтра кто-то из вас положит серию по перевозу у села, бумага может скрыть его ошибку. Может статься, в донесении будет «нанесён удар по переправе в указанном квадрате», и всё.

Я делаю паузу.

– И жить с этим он будет сам. Один. Всю оставшуюся жизнь. Я вам это не для морали говорю, а чтобы вы понимали цену: за ошибку по чужой цели с вас спросит не трибунал. С вас спросит бессонница.

Никто не отвечает.

– Поэтому мы сегодня сидим и строим признаки, – говорю я. – Не потому, что мы хорошие. Потому что нам с этим потом жить.

Расходятся они около полуночи, и к этому времени у каждого штурмана на карте, кроме собственного маршрута, лежит ещё одна вещь: причина, по которой соседняя группа появится с другой стороны.

Это, кстати, отдельная работа Литвинова, и он её делает в конце, уже устало, но делает.

– Зачем вам знать чужой заход? – говорит он. – Затем, что вы увидите в небе чужие силуэты и чужие вспышки и не должны принять их ни за противника, ни за ориентир. Группа Зорина придёт с северо-запада вдоль дороги. Мы придём с юга вдоль реки. Если вы, идя с юга, видите кого-то с северо-запада – это свои, и они уже отработали или заходят.

Сводка радиоразведки приходит через день, и приходит она к Тимке.

Он появляется у меня с ней в семь утра, и я по походке вижу, что он сейчас будет очень аккуратен.

– Товарищ майор. Из разведотдела, по установленному каналу.

– Читай.

– За последнюю неделю в районе отмечена работа радиостанций сапёрных подразделений противника. Активность неравномерная: всплески в ночные часы, с двадцати трёх до четырёх. Двадцатого зафиксирован необычный дневной всплеск, с одиннадцати до пятнадцати.

Я поднимаю голову.

– Двадцатого.

– Двадцатого, – говорит Тимка. – А теперь смотрите.

Он кладёт рядом второй лист – донесение Гапоненко, то самое, записанное Тищенкоым.

– Сержант говорил про ремонт, – говорит Тимка. – Он сказал «в среду, что-то оборвало, чинили до трёх-четырёх дня». Двадцатое – это среда.

Мы оба секунды три молчим.

– Совпало, – говорю я.

– Совпало, – соглашается Тимка. – Товарищ майор, я хочу, чтобы вы понимали, чего тут нет. Тут нет ни одного слова про мост. Разведотдел пишет: работа радиостанций сапёрных подразделений. Что они там делали – наводили, чинили или сидели на берегу и ругались, – из этого не следует.

– Понимаю.

– И ещё. – Он мнётся. – Я это не сам поймал. Я вообще не могу такое поймать, у меня нет ни людей, ни средств, и слушать чужие сапёрные станции – не моя работа.

– Тимофей, – говорю я. – Ты зачем это уточняешь?

– Затем, что в полку уже третий раз спрашивают, не слышал ли я чего-нибудь по-немецки в эфире, – говорит он с досадой. – Как будто я сижу и подслушиваю ихние разговоры. Товарищ майор, я в жизни ни одного немецкого слова в эфире не разобрал, кроме позывных.

Я смеюсь – первый раз за три дня.

– Ладно, – говорю. – Теперь по делу. Что ты хочешь предложить?

– Я хочу передать в штаб вот это, – говорит он и подаёт третий листок, уже написанный. – Сопоставление. Что сводка радиоразведки по времени совпадает с наблюдением с гривы, и что оба указывают на работу сапёров в районе первой точки, а не у села.

Я читаю. Написано сухо, в три пункта, с указанием источников и времени.

– Хорошо, – говорю я. – Отправляй. И, Журавлёв.

– Я.

– Вот эта твоя привычка писать, откуда что взялось, – самое ценное, что ты за войну приобрёл.

Он краснеет – до сих пор краснеет, при всём своём звании, – и уходит.

К дежурному на второй точке он едет в тот же день, и вечером я слышу по связи результат.

Сводка приходит в двадцать ноль-ноль.

Она звучит четырнадцать секунд.

Не двенадцать – четырнадцать, и передаёт её не Тимка, а тот самый молодой Птицын, и голос у него напряжённый до предела, как у человека, сдающего экзамен.

Но он передаёт её сам, и передаёт правильно: пять цифр в установленном порядке, без единого лишнего слова.

Тимка возвращается на нашу точку заполночь и сразу идёт ко мне.

– Ну как? – спрашиваю.

– Четырнадцать секунд, – говорит он. – Я хотел ещё остаться, посидеть с ним до утреннего.

– И?

– И не остался. – Он пожимает плечами. – Он же сам передал. Если я буду сидеть рядом, он будет передавать на меня, а не в эфир.

– Ел?

– Не успел.

– Так иди ешь.

– Иду.

И он действительно идёт есть, и это, честное слово, тоже достижение.

Курс я отменяю на следующее утро, и отменяю в неприятной ситуации: когда всё уже почти готово.

Дело вот в чём.

Наш выход на цель по первому варианту построен так: мы идём с юга вдоль реки, берём створ на характерный изгиб и от него – на переправу. Красиво, просто, штурманы это любят: река сама ведёт.

И я, глядя на это третий день, всё время испытываю какое-то неудобство, которое не могу сформулировать.

Формулирую я его во вторник, в половине седьмого утра, над кружкой чая, и от этой формулировки у меня холодеет в животе.

Ошибка в этом варианте лечится неправильно.

Если штурман опаздывает с поворотом – на две с половиной минуты, – он не промахивается мимо цели. Он приходит на двенадцать километров ниже по течению.

То есть к селу.

Я беру карту, проверяю, потом иду за Литвиновым и заставляю проверить его.

Он проверяет минут двадцать, считая на разных скоростях и с разными ветрами, и потом кладёт карандаш.

– Ты прав, – говорит он.

– Насколько?

– На минуту опоздания – около пяти километров, – говорит он. – На две с половиной – двенадцать. И это не редкая ошибка, Паша. Это самая обыкновенная ошибка при выходе на речной створ ночью: река у тебя тянется, ориентиров мало, и ты уточняешься позже, чем надо.

– То есть у нас построен маршрут, в котором нормальная ошибка ведёт точно на село.

– Да, – говорит Литвинов. – Отменяем.

– Отменяем.

Он сидит над картой ещё три часа, и к обеду у нас другой выход.

Теперь мы приходим не вдоль реки, а поперёк – с юго-запада, через сушу, и берём створ не на изгиб реки, а на два наземных ориентира: развилку дорог в шести километрах от берега и длинную лесопосадку, которая на этом безлесном месте видна и ночью.

– Плюсы, – говорит Литвинов. – Ошибка в створе даёт уход вбок, а не вдоль. То есть мы промажем мимо цели в чистое поле, а не в село.

– Минусы?

– Минусы тоже есть, – говорит он честно. – Выход на цель короче, у тебя меньше времени на опознание. Секунд сорок вместо двух минут.

– Сорок секунд на две независимых приметы?

– Если приметы правильные – хватит, – говорит он. – Дорога с разъездами видна сразу, она большая. Конструкция – на подходе. Если за сорок секунд не сложилось – уходишь и заходишь второй раз с той же стороны.

– Или уходишь совсем.

– Или уходишь совсем, – соглашается он. – Вот это, кстати, надо в план записать отдельной строкой. Чтобы человек знал, что он имеет право.

Мы записываем.

А отмена курса приносит побочный результат, о котором никто не подумал: у части экипажей освобождается день.

Потому что подготовка по старому варианту была расписана на сегодня, а по новому Литвинов даст листы только завтра.

Люди, у которых внезапно образовался свободный день перед боевой работой, – это, между прочим, серьёзная проблема. Они начинают либо спать сверх меры и делаться вялыми, либо слоняться и накручивать себя.

Я собираю их и отправляю в мастерскую.

Не на работу – к механикам, со своим имуществом.

– Задача такая, – говорю я. – У каждого есть вещи, которые в полёте мешают, и вы про них знаете, но чинить их некогда. Сегодня некогда не будет. Идите и чините.

Через два часа мастерская выглядит как ярмарка.

Штурманы раскладывают планшеты и перекладывают карты, потому что у половины они сложены так, что нужный лист достаётся третьим. Механики дают им резинки, тесьму и куски целлулоида. Литвинов ходит между ними и показывает свой способ укладки – он его выработал ещё в сорок первом, когда не мог работать левой рукой и придумал систему, при которой всё делается одной.

Стрелки во главе с Федей разбираются с креплениями: у двоих ремни подогнаны так, что на развороте их тянет.

А в углу происходит история с замком.

Это замок на крышке выходного люка заднего отсека одного из бортов, и он несколько недель закрывается плохо: надо ударить ладонью, и тогда защёлкивается.

Стрелок этого борта, сержант Малько, несколько недель стучал по нему ладонью и считал это нормальным.

– Покажи, – говорит ему Федя.

Малько показывает.

Федя смотрит, потом лезет и смотрит изнутри, потом зовёт механика, и втроём они возятся минут сорок.

Оказывается, там погнута скоба – давно, ещё, наверное, при ремонте после Кубани, – и защёлка садится с перекосом.

Механик правит скобу, ставит на место, пробует.

Замок закрывается от лёгкого нажатия.

– Вот, – говорит Федя. – А теперь подумай, Малько, что будет, если после аварийной посадки тебе понадобится открыть его одним движением, а перекошенная защёлка не поддастся. Сейчас она плохо закрывается – в другой нагрузке может плохо открыться.

– Да я привык.

– Ты привык, – говорит Федя. – А сменщик твой не привык. Он бы полез, стукнул раз, не закрылось, и он бы решил, что заклинило.

Я слушаю это, стоя в дверях, и думаю, что у нас в полку теперь есть человек, который делает то, чего я сам не умею: разговаривает со стрелками на их языке и про их мелочи.

К вечеру под навесом у мастерской натянуты верёвки, и на них сохнет бельё.

Это, если разобраться, самое мирное зрелище на всём аэродроме: тридцать пар подштанников и рубах, парящих на осеннем ветру, и рядом – Ил-4 под маскировочной сетью.

– Товарищ майор, – говорит мне Зорин, подойдя. – Вы понимаете, что мы сейчас делаем?

– Что?

– Мы сутки перед вылетом потратили на стирку и на замок.

– И что?

– Да ничего, – говорит он. – Я просто помню, как в сорок первом мы перед вылетом двое суток бегали и орали.

– Помнишь?

– Я тогда считал, что так и надо, – говорит Зорин. – Что если не бегаешь, значит, не готовишься.

Занятие по отказу от сброса Литвинов ставит на следующее утро, и ставит его так, что я сначала не понимаю замысла.

Он раздаёт экипажам карточки.

На каждой карточке – не задача, а набор признаков. Неполный. У кого-то там дорога и конструкция; у кого-то – только тень; у кого-то – река, дорога и время суток; у кого-то – вообще ничего, кроме поперечной полосы.

– Читайте, – говорит Литвинов. – И решайте: цель или не цель.

Экипажи читают.

Дальше по очереди.

Первый: «дорога с разъездами, ровная линия понтонов». – Цель.

– Почему? – спрашивает Литвинов.

– Два независимых признака.

– Верно. Следующий.

Второй: «ровная линия поперёк реки, тени нет, луны нет, дорога не просматривается».

– Не цель, – говорит командир экипажа.

– Почему не цель? – спрашивает Литвинов. – Ровная линия ведь есть.

– Одна, – говорит тот. – Одна не считается.

– Верно.

И так они идут – пока очередь не доходит до Бабичева.

У Бабичева на карточке написано: «поперечная тёмная полоса, огни на берегу, движение не наблюдается, дорога слабо просматривается, ширина реки меньше, чем выше по течению».

Бабичев читает. Потом смотрит на Литвинова.

Смотрит долго.

И я вижу, что происходит: он не признаки разбирает. Он смотрит на лицо Литвинова и пытается угадать по выражению, какого ответа от него ждут.