Читать книгу "Командир бомбардировщика – 7"

Сергей Сорокин
Командир бомбардировщика – 7

Глава 1

– Ничего у вас лишнего, – говорит Плешаков. – Я всё облазил. У вас в хвосте лежат две струбцины ещё с Кагула, это восемь кило, и я их сниму. Остальное – по делу.

– Тогда я иду с этим и буду аккуратен на взлёте.

– Вот именно. – Плешаков подчёркивает что-то в бумаге. – И имейте в виду: у вас полоса раскисшая, разбег длиннее, и хвост у вас тяжелее обычного. Не тяните её раньше времени, она вас не простит.

– Плешаков.

– Что?

– Вы мне это уже третий раз говорите.

– И четвёртый скажу, – отвечает он невозмутимо. – Я вам это буду говорить, пока вы один раз не поднимете её раньше и не испугаетесь. После этого перестану.

Он возвращается к бумаге.

– А по остальным? – спрашиваю.

– По остальным нормально, – говорит Плешаков. – По вам, по Рябову и по восьмому. А вот четвёртый борт у меня с перегрузом на девяносто килограммов.

– Чем?

Плешаков молча показывает карандашом.

У четвёртого борта местной группы, не того, который Полетаев оставил на воде, стоит лейтенант Гуров с наземным мотористом, и между ними на земле – большой деревянный ящик и автомобильная камера, свёрнутая восьмёркой.

– Здравствуйте, – говорю я.

– Здравия желаю.

– Что за ящик?

Гуров смотрит на меня, потом на Плешакова, потом опять на меня, и по лицу видно, что этот разговор у него сегодня не первый.

– Инструмент, товарищ старший лейтенант.

– Какой инструмент?

– Всякий. Ключи, ножовка, свёрла. Домкратик малый.

– Камера зачем?

– Камера... – Он мнётся. – На всякий случай.

– Гуров.

– В сентябре мы трое суток на запасной сидели, – говорит он быстро, будто боится, что перебьют. – Трое суток. Прилетели – там поле, две землянки и старшина. Ничего нет. Мы колесо спустили при посадке, и всё, стоим. Пока из полка добрались, пока то, пока сё. Я тогда на этот ящик сменял свои часы.

Он замолкает.

Плешаков стоит рядом и молчит.

И я понимаю, что это тот момент, когда очень легко всё испортить.

Потому что формально всё просто: девяносто килограммов – это почти лишняя сотка, и лишняя сотка в горловине лучше, чем ящик с ключами. Формально надо сказать: снять, и точка.

И он снимет.

А через неделю поставит обратно и не скажет.

– Плешаков.

– Я.

– Покажите расчёт.

Плешаков подходит с бумагой.

– Вот. – Он показывает Гурову. – Вот твоя масса. Вот твой запас топлива на маршрут с запасной площадкой и получасом ожидания. Вот бомбы. Вот твои девяносто.

– Я понимаю, что девяносто, – говорит Гуров. – Я не первый год.

– Ты дальше смотри. – Плешаков водит карандашом. – Твои девяносто лежат где? В хвостовой части, у люка. Не в центре. Ты мне центровку тянешь назад на столько-то. И у тебя на взлёте с этой полосы, которая после дождя, машина пойдёт по-другому. Ты в прошлый раз на взлёте её как держал?

Гуров молчит.

– Как держал? – повторяет Плешаков.

– Тяжело шла, – признаёт Гуров. – Я думал, полоса.

– Полоса и ящик.

Пауза.

– Товарищ старший лейтенант, – говорит Гуров, обращаясь ко мне, потому что с Плешаковым спорить бесполезно. – А если я его вперёд переложу?

– Тогда ты его в бомболюк положишь, – говорит Плешаков. – Или мне на колени.

Я подхожу к ящику и поднимаю крышку.

Внутри всё аккуратно. Ключи в тряпичных карманах, свёрла в жестянке из-под леденцов, ножовка обёрнута промасленной бумагой. Человек этот ящик любит.

– Гуров.

– Я.

– Что вы боитесь потерять?

Он не понимает вопроса.

– В каком смысле?

– В прямом. Вы боитесь снова сидеть трое суток на запасной? Или боитесь, что если снимете ящик, то через неделю его не найдёте?

Гуров открывает рот и закрывает.

– И то, и то, – говорит он наконец.

– Вот. – Я опускаю крышку. – Первое я вам решить не могу. Может, вы опять сядете на запасную, и там опять не будет ничего. Война. А второе я вам решу за десять минут.

– Как?

– Берите ящик.

Я нагибаюсь, подхватываю грязную камеру и зажимаю под мышкой. Гуров берёт ящик за обе ручки; идём к кладовой вместе.

Кладовая – землянка с двойным накатом, в которой сухо, потому что Сотников следит за этим больше, чем за собственным здоровьем. Там стоят стеллажи из ящичной доски, и на каждой полке бирки.

– Сотников.

– Здесь.

– Место на четвёртой полке есть?

– Есть. – Он смотрит на ящик в руках у Гурова и на камеру у меня под мышкой. – А это чьё?

– Это лейтенанта Гурова, борт четвёртый. Сдаёт на хранение на время боевой работы.

Сотников берёт свою тетрадь.

– Опись нужна.

– Составим.

И мы составляем.

Это занимает не десять минут, а сорок, потому что Сотников – человек основательный и требует, чтобы записали не «инструмент», а по позициям. Гуров сначала злится, потом втягивается и начинает диктовать сам, а его механик вспоминает, что там ещё и напильник.

– «Ключи гаечные разные, двенадцать», – пишет Сотников. – «Ножовка по металлу с полотном, одна». Полотно запасное есть?

– Два.

– «Полотно запасное, два».

Когда опись готова, Сотников отрывает от тетради второй лист и подаёт Гурову.

– Расписка. Храните.

Гуров берёт бумажку, смотрит на неё и вдруг смеётся.

– Вы чего?

– Да ничего, – говорит он. – Я эту камеру из-под Луги вывез. Она у меня третий месяц ездит. А теперь у неё расписка.

– Радуйтесь, – говорю я. – У камеры документов больше, чем у меня.

Мы ставим ящик на полку. Сотников привязывает шпагатом бирку: «Гуров, борт 4».

– Товарищ старшина.

– Слушаю.

– Если кто-нибудь придёт и скажет «мне срочно нужен ключ на двадцать два, возьму из этого ящика» – что вы сделаете?

Сотников смотрит на меня как на больного.

– Не дам.

– А если начальник придёт?

– Начальник пусть свой ящик заводит.

– Вот это я и хотел услышать, – говорю я. – Гуров, слышали?

– Слышал.

На выходе он меня догоняет.

– Товарищ старший лейтенант.

– Ну?

– Я про другое хотел спросить. – Он оглядывается. – Тут разговор был, что после вылета машины разгрузят и всё лишнее...

– Какое лишнее?

– Ну, аварийное. Что, мол, тоже вес.

Я останавливаюсь.

– Кто говорил?

– Да так... говорят.

– Гуров, слушайте меня внимательно, и передайте своим слово в слово. Из машины снимается только то, что можно снять. Топор, пила, ракетница, аптечка, неприкосновенный запас, сигнальные патроны и всё, что нужно человеку, чтобы выжить после вынужденной, – не снимается никогда. Ни за какие килограммы.

– А если...

– Никаких «если». Если мне понадобится сто килограммов, я пересчитаю маршрут и нагрузку. Горючее ниже нужного на возвращение тоже не трогаем. Но не в том, чем вы будете спасаться в лесу.

Гуров кивает.

– Понял.

– И ящик ваш – не аварийное снаряжение, – добавляю я. – Ящик ваш – это привычка. Хорошая, но тяжёлая.

Про ужин мне сообщает Лида, и сообщает в своей манере: она не просит, она ставит перед фактом.

Я нахожу её у санчасти. Она сидит на ступеньке, держа обеими руками кружку, и на коленях у неё лежит раскрытая тетрадь, в которую капает с козырька.

– Ковалёва, у тебя тетрадь мокнет.

– Пусть мокнет. – Она не двигается. – Иванов, у меня к тебе дело.

– Слушаю.

– Ужин.

– Что ужин?

– Ужин у вас плохо устроен, – говорит Лида. – И я, видимо, единственный человек на этом аэродроме, который это видит, потому что все остальные едят вовремя.

Я сажусь рядом на ступеньку. Колено благодарит.

– Объясни.

– Объясняю. Ужин в девятнадцать. В девятнадцать у вас на стоянках заканчивают подвеску и заправку. Кто идёт есть? Лётчики. Штаб. Связисты. Те, у кого смена кончилась.

– А кто не идёт?

– А не идут оружейники, мотористы, электрики и, как правило, двое-трое из планерной группы. Потому что у них в девятнадцать самое горячее.

– Они приходят позже.

– Они приходят в двадцать один тридцать, – говорит Лида. – И знаешь, что они получают?

– Что?

– Ничего. Или холодное со дна. Бутко котёл к двадцати одному уже вымыл, потому что ему в пять вставать.

Я молчу.

На Кагуле мы уже сохраняли еду дежурным, и первый ужин под навесом делили по сменам. После новых прибытий это снова рассыпалось: людей стало больше, а повар продолжил считать один котёл на один час.

– Откуда ты это взяла? – спрашиваю.

– Из своего журнала. – Она хлопает по мокрой тетради. – За три недели у меня девять обращений с болями в желудке. Семь из девяти – техники. Один случай с обмороком у моториста, который восемнадцать часов на ногах и с утра только хлеб.

– Кто?

– Не скажу.

– Ковалёва.

– Не скажу, – повторяет она спокойно. – Ты его пожалеешь, а он не хочет, чтобы его жалели. Он хочет, чтобы был ужин.

Я сижу и смотрю на поле.

По полю, увязая, тащат тележку с подвесками двое, и один из них уже сейчас, в четыре часа дня, идёт так, как ходят к концу смены.

– Что предлагаешь?

– Разделить.

– Как?

– Просто, – говорит Лида. – Первая раздача в восемнадцать. Для тех, кто уходит в ночь: лётные экипажи, дежурная смена. Им есть заранее, а не перед взлётом, ты сам говорил.

– Говорил.

– Вторая раздача – обычная, в девятнадцать тридцать. Для всех, кто освободился.

– А третья?

– А третьей нет. Есть сохранённые порции. – Она поворачивается ко мне. – Вот это главное. По списку тех, кто работает на стоянках, Бутко откладывает порции и держит горячими. Не в котле – в бачке на плите. И выдаёт их не «если останется», а по фамилиям, когда человек пришёл. Хоть в двадцать два, хоть в двадцать три.

– Он взвоет.

– Он взвоет, – соглашается Лида. – Поэтому пойдёшь ты.

Бутко воет.

Он воет ровно так, как я ожидал, и предъявляет три аргумента, из которых два – чистая правда: горячее держать не в чем, людей на раздачу нет, и никто ему не скажет заранее, сколько порций откладывать.

Первый аргумент я убиваю термосами – их три, они пустые, их отдаёт Лида, и это, между прочим, не пустяк: она отрывает их от санчасти.

Второй – тем, что раздавать будет не он, а дежурный по стоянкам, тот, кто и так там сидит.

А третий не убивается.

– Скажите мне список! – кипятится Бутко. – Вы мне скажите точно: сколько душ, и я на них отложу. А то вы мне скажете двадцать, я отложу двадцать, придёт тридцать, и что?

– Точно не скажу, – говорю я.

– Вот!

– Точно скажет Плешаков, – говорю я. – Каждый вечер в семнадцать он даёт вам число людей, которые остаются на стоянках после девятнадцати. По фамилиям. Если он ошибётся, отвечает он, а не вы.

Бутко задумывается.

– По фамилиям – это другое дело, – говорит он. – По фамилиям я могу. Я и добавки тогда знаю кому.

– Вот и договорились.

– А кто бачки мыть будет?

– Тот, кто ест последним.

Бутко впервые за разговор выглядит довольным.

В первый же вечер новый порядок проверяют на прочность, и проверяет его Климов.

Он приходит в девятнадцать десять – то есть между раздачами, – подходит к раздаче и обнаруживает, что котёл накрыт и у котла никого.

Я в это время сижу метрах в десяти, на бревне, и доедаю свою порцию из первой раздачи.

– Это как понимать? – говорит Климов.

Он говорит это негромко, но с тем особым металлом, который у усталого человека появляется мгновенно, когда его лишили еды.

– Товарищ Климов, – говорит Бутко из-за котла. – Вторая раздача в девятнадцать тридцать.

– А сейчас сколько?

– Сейчас десять минут восьмого.

– Двадцать минут, – говорит Климов. – Мне надо двадцать минут стоять?

– Или подойти через двадцать минут.

– Я через двадцать минут буду занят. Я сейчас свободен!

И вот тут у меня внутри загорается лампочка «сейчас скажу что-нибудь резкое», и я уже приподнимаюсь с бревна.

Но меня опережают.

– Иван Матвеевич, – говорит Федя.

Он подошёл сбоку, с котелком, и стоит спокойно.

– Что?

– Гляньте туда.

Он показывает котелком в сторону стоянок.

Климов смотрит.

От четвёртого борта к кухне идут четверо. Идут медленно. Один вытирает руки ветошью на ходу, у двоих на руках ещё замасленные рукавицы – брезентовые краги, чёрные от масла до локтя.

– И что?

– А то, что они с девяти утра, – говорит Федя. – И они сейчас не есть идут. Они идут воду взять и обратно, у них ещё подвеска. Есть они будут в половине одиннадцатого, когда сдадут машины.

– И?

– И им Бутко порции держит. Вот в этом бачке, на плите. – Федя кивает на бачок. – Если вы сейчас возьмёте, то возьмёте из него, потому что общий котёл до девятнадцати тридцати накрыт, а от первой раздачи остались только отложенные техникам порции.

Климов стоит и смотрит на четверых.

Они подходят к бочке с водой, один снимает крагу, зачерпывает, пьёт, отдаёт кружку следующему. Никто из них на кухню даже не смотрит.

– Понял, – говорит Климов.

– Вы через двадцать минут поедите, – говорит Федя. – Со всеми.

– Да понял я, понял. – Климов трёт лицо ладонью. – Извините. Я с восьми на макете, у меня в голове помутилось.

И дальше он делает вещь, которая мне в нём очень нравится.

Он не уходит обиженно ждать свои двадцать минут. Он подходит к бочке, берёт второе ведро и говорит:

– Куда нести?

– К четвёртому, – говорит один из механиков, не сразу сообразив, кто перед ним.

И Климов, в железнодорожной шинели, несёт ведро воды через всё поле.

За столом второй раздачи разговор всё-таки заходит про макет, но не так, как я боялся.

Я боялся, что будет лекция. У меня была такая опасность: Климов вошёл во вкус, у него много знаний, а у людей вечером мало сил сопротивляться, и очень легко превратить ужин в занятие.

Но начинает не он.

Начинает Сомов, который приходит ко второй раздаче и садится с краю.

– Товарищ старший лейтенант, а правда, что вы нарочно свернули?

– Правда.

– А вы заранее решили или по ходу?

– Заранее.

– А если бы вас не остановили?

– Дошёл бы до тупика и объявил бы, что там цель.

– И?

– И вы бы все сделали правильный вывод, – говорю я. – Только неправильно бы его сделали: решили бы, что командир дурак.

За столом смеются.

– А вы не дурак? – спрашивает кто-то нахально, и я не вижу, кто именно, и по голосу не узнаю.

– Я – по расписанию, – говорю я. – В основном ночью, после двух.

Смеются громче.

Климов сидит напротив со своей эмалированной кружкой и вдруг говорит:

– А я сегодня узнал, что двадцать лет писал мелом.

– Чего?

И он рассказывает – про ящик с буквой «п», про то, как Сомов нашёл горловину по белому пятнышку, и как он этот ящик сам поставил и сам же чуть всех не обманул.

И рассказывает хорошо: коротко, на себя, без морали в конце.

Сомов сидит красный.

– Так я, значит, и во второй раз не сам нашёл?

– Не сам, – говорит Климов. – Зато теперь найдёшь сам, потому что я подсказку унёс.

– Обидно.

– Ничего не обидно. – Климов отпивает из кружки. – Мне обиднее. Я всю жизнь думал, что у меня в голове станция. А у меня в голове график.

– А это не одно и то же?

– Нет, – говорит Климов. – График – это когда я знаю, где какой поезд в любую минуту. А станция – это когда ты её видишь.

Он ставит кружку.

– Я вам сейчас скажу одну вещь, и вы её, наверное, не поймёте.

– Скажите.

– Я на своей станции ни разу не был на крыше.

Молчание.

– Двадцать лет, – говорит Климов. – Здание конторы двухэтажное, есть чердак, есть слуховое окно. Оттуда всю станцию видно. Я ни разу не поднялся.

– Почему?

– Некогда было, – говорит Климов. – Всё некогда.

Он усмехается.

– Вернусь – поднимусь.

После ужина Литвинов не уходит.

Он остаётся у печки и делает то, что обещал в первый день: раскрывает клеёнчатую тетрадь Климова и садится над ёлочкой.

Я собираюсь идти к Лиде, но задерживаюсь – сначала на минуту, потом на десять, потому что смотреть, как эти двое разговаривают, интереснее, чем спать.

– Иван Матвеевич, вот эта линия.

– Это сборный.

– Почему у неё внизу ступенька?

– Стоянка, – говорит Климов. – Он тут стоит двадцать минут. Ждёт, пока пройдёт встречный по главному.

– А эта, крутая?

– Это порожняк. Он лёгкий, он быстрый.

Литвинов ведёт пальцем.

– То есть чем круче линия, тем быстрее поезд.

– Тем быстрее.

– А если я вам горловину порву, что станет с этими линиями?

Климов берёт карандаш и, не спрашивая разрешения, чертит прямо в своей тетради вертикальную черту поперёк всей сетки.

– Вот это ваш удар.

Дальше он рисует, и рисует быстро, привычной рукой.

Все наклонные линии, которые шли к станции, упираются в вертикаль и ломаются: они превращаются в горизонтали. Поезд не движется – он стоит. Горизонталь тянется вправо, вправо, вправо, и чем дальше, тем таких горизонталей больше, и они ложатся друг под другом, как доски в штабеле.

– Вот, – говорит Климов. – Вот что такое ваша горловина.

Литвинов смотрит на эти горизонтали довольно долго.

– Их семь, – говорит он.

– Чего семь?

– Поездов, которые встанут в первые три часа. Я посчитал по вашей сетке.

– Восемь, – говорит Климов. – Вы один пропустили, он тут за обрезом.

– А где они встанут?

– Вот тут и тут. На подходах, на промежуточных. – Климов ставит крестики. – И вот это самое поганое для них, между прочим.

– Почему?

– Потому что поезд, который стоит на перегоне, никому не мешает только в учебнике. А на самом деле он занимает путь, и следующий за ним встаёт перед ним, и на этой станции уже негде принимать.

Литвинов кладёт карандаш.

– Иван Матвеевич.

– Ну?

– У меня вопрос не про них. Про нас.

– Спрашивайте.

– Почему семь минут?

Климов не понимает.

– Каких семь минут?

– Разнос между нашими группами, – говорит Литвинов. – Нам задано разнести удары по времени. Число выбирали мы с командиром. Взяли семь, потому что за пять дым не садится, а за десять они успевают опомниться. Взяли, в общем, из воздуха.

– Из какого воздуха, – говорит Климов. – Считать надо.

– Вот и посчитайте.

И Климов считает.

Это занимает у него минут двадцать, и я за эти двадцать минут сажусь обратно на скамью и никуда не иду.

Он считает не так, как считал бы я. Я бы считал от нас: от захода, от разворота, от расхода топлива. Он считает от них.

– Значит, так, – говорит он наконец. – Что происходит у них после первого удара?

– Скажите.

– Первое: дежурный по станции даёт сигнал, и всё, что может двигаться, растаскивают. Паровозы уводят с путей, что успевают. Это минуты три-четыре.

– Дальше.

– Второе: аварийная команда выходит к горловине. Не восстановительный поезд, его ещё вызвать надо, а своя команда, с фонарями. Это ещё минут пять.

– То есть через восемь минут у горловины люди.

– Через восемь-десять, – уточняет Климов. – И вот тут смотрите, что получается. Если вы второй удар кладёте через семь минут, вы кладёте его в тот момент, когда они уже вылезли из укрытий, но ещё не начали работать.

– И?

Климов молчит.

– Иван Матвеевич.

– Я вам как железнодорожник скажу, – говорит он неохотно. – Там будут мои. Не немцы. Там на насосной сидит машинист насосов, и он, скорее всего, местный, и он никуда не уйдёт, потому что ему не разрешат уйти.

Литвинов смотрит в печку.

– Я понимаю, – говорит он.

– Ничего вы не понимаете. – Климов закрывает тетрадь. – Вы понимаете головой, а я этого человека, может быть, знаю по фамилии. У нас дорога тесная.

Тишина.

– Тогда давайте посчитаем иначе, – говорю я.

Оба поворачиваются ко мне.

– Вы сказали: через восемь-десять минут у горловины люди. У горловины, не у насосной. Значит, если мы кладём по насосной на седьмой минуте, то там ещё никто не собрался – все побежали туда, где рвануло.

Климов думает.

– Верно, – говорит он. – На насосной ночью один-два человека. Они после первого удара, скорее всего, выйдут смотреть, а не спрячутся. Дураки все.

– Тогда не семь, – говорит Литвинов. – Тогда пять.

– Почему пять?

– Потому что на пятой минуте они ещё внутри или только вышли за дверь, – говорит Литвинов медленно. – А на седьмой они уже стоят на улице и смотрят в сторону пожара.

Климов смотрит на него.

– Вы серьёзно сейчас это считаете?

– Совершенно серьёзно.

– Из-за двух человек?

– Из-за двух человек, – говорит Литвинов. – Что вас удивляет?

Климов молчит, потом отворачивается к печке и говорит, обращаясь скорее к огню:

– Меня удивляет, что я это услышал от лётчика.

– А что вы ожидали услышать?

– Что бомба – она бомба, и нечего.

– Такое тоже говорят, – соглашаюсь я. – И иногда это правда, потому что выбора нет.

– А сейчас есть?

– Сейчас нет, – говорю я.

Оба поворачиваются.

– Аркадий, ты про выход первой группы забыл.

Литвинов останавливает карандаш.

И я вижу по его лицу, как он сам доходит за две секунды.

– Разведение маршрутов, – говорит он.

– Именно. Замедление наших взрывателей короткое, для заглубления в балласт. Минут из него не получить. А вот мы с ведомым уходим не мгновенно. Если ему придётся перестроить второй заход, на пятой минуте он ещё может оказаться у выхода над рекой.

Литвинов снова разворачивает карту и проводит карандашом оба пути. Там, где они пересекаются, лежит мой локоть; я убираю руку.

– Рябов входит сюда с севера, – говорит он. – При худшем варианте первого захода мы ещё не разошлись по высоте.

– И по земле сработать раньше ради двух человек мы не сможем, если сами столкнёмся над ними в темноте. Мы сейчас должны выбрать нижнюю границу по нашим действительным маршрутам, а не по тому, что хочется обещать Климову.